Однажды на луне

      Мать Ифраэль пробиралась по ночному лагерю, прислушиваясь к каждому шороху. Ночи в это время года обычно были светлые, но пыль, ещё висевшая в воздухе после недавней бури, заглушала красноватый свет Ваала в небесах.       Лагерь спал, выставленные в дозор воины обходили сейчас противоположную его сторону. Ифраэль пробралась под противопылевыми тентами, натянутыми между бортами машин, заглянула в укромные закутки, разгоняя мрак слабым светом жужжащего ручного фонарика.       Никого.       Куда мог запропаститься среди ночи маленький ребёнок, едва научившийся нетвёрдо стоять на ножках? Мать Ифраэль за свою долгую жизнь вырастила пятерых воинов и двух дочерей, которыми по праву могла гордиться, но ещё не видела, чтобы младенец выбрался из колыбели и… ушёл.       Она готова была поверить, что какая-та неведомая тварь проскользнула в запертый изнутри тихоход и похитила ребёнка, но в пыли, нанесённой ветром на железную подножку машины, ясно отпечатались следы маленьких ног.       Было неразумно и опасно покидать машину среди ночи и отправляться на поиски, но ждать рассвета было невозможно. Каждая секунда, проведённая в бездействии, жгла Ифраэль, словно раскалённый песок.       «Ради Великой Матери, — шептала женщина, выбираясь наружу, — только бы с ним ничего не случилось».              Она сама не могла понять, почему вдруг так привязалась к маленькому мутанту, найденному посреди пустыни пару недель назад. Старая жрица Богини, выжившая из ума Мирра, твердила, что красный след в небесах, который они видели ночью — это не что иное, как кровь, пролившаяся, когда Великая Мать произвела на свет своё новое дитя. Но Старшая лишь отмахнулась от бормотания жрицы — не в последнюю очередь потому, что Мирра давно ослепла, когда злое солнце выжгло ей глаза, и увидеть кровь в небе сама не смогла бы при всём желании.       А потом Ифраэль с группой разведчиков, искавших воду, нашла маленького мутанта, невесть как появившегося посреди пустыни. Вокруг не было никаких следов, только обломки странного металла. А на теле ребёнка, с виду не старше недели от роду, не было ни намёка на ожоги, хотя он лежал голый под палящим солнцем. Да что там ожоги — на малыше не было ни царапины, даже пупок практически зажил, вот только на спине росла дополнительная пара конечностей, покрытых белоснежным пухом.       Крылья.       Ифраэль поняла это, как только взяла ребёнка на руки. Тот моментально протянул ручку и попытался схватить шнуровку её защитного костюма. Потом посмотрел ей прямо в лицо и улыбнулся. Маленькие крылышки шевельнулись на ладони, и женщине немедленно захотелось снять перчатки, чтобы потрогать белый пух.       Она очнулась, только когда Наррик тронул её за плечо.       — Чего вы ждёте, мать Ифраэль? — спросил он. Видно было, что уважительный тон даётся ему нелегко. Вокруг них остальные разведчики уже собирали удивительные обломки неведомого материала. — Это же мутант. Давайте покончим с ним.       Молодой воин протянул руки, чтобы забрать малыша. А тот продолжал улыбаться, глядя на склонившихся над ним людей. Он был всего лишь младенцем, едва появившимся на свет, и ничего не знал об ужасах мира вокруг. Ифраэль вдруг с удивительной ясностью поняла, что лучше умрёт, чем позволит кому-то причинить вред этому ребёнку.       Её ребёнку.       — Нет, — произнесла она твёрдо.       Наррик, кажется, был изумлён. Его глаза за стеклом защитной маски стали просто огромными.       — Но, мать Ифраэль…       — Это не мутант, — отрезала она, чувствуя, как голос набирает силу с каждым сказанным словом. — Никакая тварь не выживет голой под палящим солнцем. Он самый обычный ребёнок.       — Но эти… лапы? — пробормотал воин, брезгливо трогая крылышко.       — Это крылья, — возразила Ифраэль. — Как у синехвостов и кровавых орлов. Разве крылья не прекрасны?       Наррик молчал, поражённый её словами. Ифраэль почти видела, как в его сердце кипит борьба между уважением к одной из матерей племени и ненавистью к мутантам.       — Возьмём его с собой, — закончила она. — Пусть Старшая решит его судьбу.       Старшая сказала:       — Посмотрим, — и позволила Ифраэль пока оставить младенца, хотя возмущение Наррика и нескольких его друзей было велико.       — Мутант в племени! — повторял воин, в сердцах сплёвывая на землю. — Мы — Чистокровные! Каждый миг существования этой твари оскорбляет саму нашу суть. Мне не будет покоя, пока мутант жив.       — Значит, твоя жизнь будет очень беспокойной, Наррик, сын Тессы, — спокойно ответила ему на это Старшая, но Ифраэль почудилась тень усмешки на её морщинистом лице. — Ты всего лишь воин. Не лезь в то, чего не понимаешь.       Но не только Наррик в штыки принял появление мутанта. Некоторые женщины отнеслись к младенцу с ещё большим отвращением. А Никта, чей первенец недавно умер, не прожив и трёх дней, даже отказалась его кормить, заявив:       — Я лучше сама буду сосать своё молоко, чем прикоснусь к этой мерзости!       Ифраэль с трудом сдержалась, чтобы не ударить её. Каждый, кто смел назвать её дитя «мерзостью», вызывал в ней жгучую волну злости. Никого из родных детей ей не хотелось защитить так сильно, как найденного в пустыне мутанта. Было странно вновь ощутить себя матерью теперь, когда у неё давно уже перестала идти кровь.       На закате к ней пришла Сабира, её приёмная дочь, и предложила кормить найдёныша вместе со своим ребёнком.       — Он такой красивый, — шептала молодая женщина, когда маленький мутант заснул у неё на руках, не выпуская сосок изо рта. — Крылья его совсем не портят. Как думаешь, сколько ему?       — Месяц или около того, — с сомнением ответила Ифраэль.       Ещё утром она, не задумываясь, дала бы ребёнку не больше недели от роду, но за сутки он, казалось, подрос и стал куда тяжелее.       — Как ты его назвала, мама?       — Я не решила, — отозвалась она, и сама удивилась, как могла об этом забыть. — Пусть жрица даст ему имя.       Старая Мирра назвала ребёнка Сангвинием — в честь кровавого следа в небесах, предшествовавшего его нахождению. Она же предсказала ему великое будущее. Но никто не слушал старую жрицу — её предсказания никогда не сбывались.       Сангвиний рос беспроблемным ребёнком, и мать Ифраэль не могла нарадоваться на него. Он никогда не плакал, даже если был голоден, что само по себе было удивительно. В отличие от «нормальных» младенцев, он крепко спал всю ночь. А взгляд глаз, быстро ставших из невнятно-серых ярко-голубыми, казался странно осмысленным, будто ребёнок понимал каждое сказанное ему слово. Даже пуховые крылышки, поначалу пугавшие многих мужчин и женщин племени, не добавляли хлопот — за исключением того, что с их помощью малыш легко выпутывался из любых пелёнок.       Одно только беспокоило Ифраэль, чего, казалось, совершенно не замечали остальные — Сангвиний рос слишком быстро.              Ей почудилось какое-то движение в дальнем конце прохода между машинами, тонувшего во тьме.       — Сангвиний? — позвала Ифраэль, делая шаг в том направлении.       Что-то шевельнулось во тьме. Что-то, слишком крупное для маленького ребёнка.       Женщина направила луч фонаря в проход и почувствовала, как кровь стынет в жилах. Рассеянный пылью в воздухе пучок света выхватил огромную клешню, пару лап и занесённый для удара хвост с жалом на конце.       В лагерь пробрался огненный скорпион, но не самец-воин, которого мог бы убить любой опытный охотник, а самка. Смертоносная тварь почти втрое крупнее самца и намного опаснее.       Ифраэль была почти безоружна, не считая быстро вынутого из-за пояса ножа. Нужно было закричать, поднять тревогу, привлечь внимание дозорных, пока не стало слишком поздно. Однако, сама не понимая, почему, она медлила. Отточенные за долгую жизнь рефлексы дали сбой.       Что-то было не так.       Приглядевшись, она поняла, что именно — тварь не двигалась. Занесённый для удара хвост так и замер в угрожающей позиции над головой. Распахнутая клешня-дробилка не сжималась.       Потом боковые лапы твари неестественно шевельнулись, и что-то маленькое и светлое выбралось из-за огромной туши.       Сангвиний немного неуклюже поднялся на ножки, по-звериному отряхнулся и, не щурясь, посмотрел прямо на фонарь, который Ифраэль держала в руке. Мгновение он стоял так, присматриваясь, а потом, широко улыбнувшись, почти бегом бросился вперёд. Через пару шагов он потерял равновесие, упал, но тут же поднялся и продолжил путь, как ни в чём не бывало.       Ифраэль отбросила нож и подхватила ребёнка свободной рукой. Тот прижался к ней всем телом, обняв обеими руками за шею, и замер. Пуховые крылышки, обычно сложенные за спиной, расправились, словно Сангвиний пытался обнять мать и ими тоже.       — Слава Богине, ты жив, — прошептала Ифраэль, качая малыша на руках.       Тот выпустил её шею и слегка отстранился, чтобы заглянуть в лицо. Женщина в который раз поймала себя на ощущении, что ребёнок понимает гораздо больше, чем положено в его возрасте.       — Я беспокоилась, — пояснила она. — Ты ушёл из тихохода ночью, один. Ты мог пострадать!       Лицо малыша приобрело печальное выражение, крылья поникли. Ифраэль поцеловала его в лоб.       — Ничего, — прошептала она. — Теперь всё в порядке…       Мысли вернулись к скорпиону, всё ещё неподвижно лежащему между двух машин. Крепко прижимая Сангвиния к себе, женщина приблизилась к твари и осветила её фонарём.       Скорпион был мёртв. Это было очевидно, и не только из-за странной неподвижности обычно резвой твари. Между хитиновых пластин у основания хвоста, там, где, как знают охотники, расположен нервный узел, торчал острый осколок вулканического стекла. Совсем небольшой, но его хватило, чтобы парализовать и убить существо в тот момент, когда оно готовилось ужалить.       У Ифраэль перехватило дыхание. Вокруг не было никого, кто мог бы нанести этот удар. Да и какой охотник стал бы скрываться, совершив такое? Наоборот, любой мужчина постарался бы скорее разбудить мирно спящий лагерь и похвастаться добычей, убитой с одного удара. Но рядом не было ни души.       Женщина осторожно опустила Сангвиния на землю.       — Только никуда не уходи, — велела она. Тот с готовностью уселся в пыль и принялся наблюдать, как мать, подняв нож и держа его наготове, исследует тушу скорпиона.       Других повреждений не было. Самку убил осколок, вонзенный в нервный узел. Ифраэль попыталась вытащить его, но не смогла. Должно быть, камень застрял между пластин во время последних судорог умирающей твари.       Она повернулась к Сангвинию. Тот всё так же сидел, внимательно отслеживая каждое её движение.       — Это ты сделал?       Тот кивнул. Ифраэль почувствовала, как по спине пробежал холодок.       Этого не могло быть.       С другой стороны, могло ли быть такое, чтобы ребёнок научился ходить в таком возрасте? Ему не было ещё и месяца, а выглядел он уже на добрых восемь-девять. А Сабира, когда кормила его вечером, говорила, что у малыша уже режутся передние зубки. Что за существо они, поддавшись очарованию пуховых крылышек, пустили на свою территорию?..       Но уже через мгновение все страхи показались глупыми, хуже того — отвратительными. Несмотря ни на что, это было её дитя, и она любила его всей душой. И каждый, кто попытается их разлучить, об этом пожалеет.       Ифраэль погасила фонарь и взяла Сангвиния на руки.       — Пойдём, — сказала она. — Нужно разбудить остальных. Нам с тобой не разделать такую добычу вдвоём.              Она разбудила своих сыновей, чтобы те разделали тушу. Постепенно проснулся весь лагерь. Мужчины занялись снятием хитиновых пластин с тела невиданных размеров скорпиона, женщины начали готовить коптильню, дети вылезли на крыши тихоходов. Где-то закричал разбуженный шумом младенец.       Наррик, явившийся вслед за сыновьями Ифраэль, долго смотрел то на Сангвиния, то на тушу скорпиона, пока не набрался достаточно наглости, чтобы спросить:       — Ты понимаешь, что он опасен?       Ифраэль одарила мужчину взглядом, который, пожалуй, мог заморозить кипящий свинец.       — То, что тебя взяла в мужья моя дочь, не даёт тебе права так говорить со мной.       — Простите, — Наррик слегка смирил тон, но не пыл. — Мать Ифраэль, вы сознаёте опасность?       — Ты говоришь о скорпионе?       — Я говорю о мутанте, — отрезал мужчина. — О том мутанте, которого вы пытаетесь сделать человеком!       Ифраэль ощутила, как горячая волна ярости поднимается глубоко внутри и захлёстывает сердце.       — Не смей так называть моего сына, — отчётливо произнесла она. — Никогда.       — Я лишь назвал вещи своими именами! — закричал, потеряв терпение, Наррик. — Избавьтесь от мутанта, пока за ним не пришли такие же! Убейте его, пока он не убил нас всех!       Маленький Сангвиний, до этого беспечно игравший своим осколком обсидиана у ног матери, поднял голову и удивлённо посмотрел на беснующегося мужчину.       — Это существо, — произнёс Наррик, тыча в него пальцем, — не должно жить среди нас!       У Ифраэль потемнело в глазах.       Её привёл в чувство звук оплеухи. Наррик отшатнулся, держась за щёку. Ифраэль удивлённо посмотрела сперва на него, потом на свою ладонь. Та горела от удара. Когда она успела сделать это?       — Ты безумна, — пробормотал воин, отступая.       Ифраэль не стала возражать. Какая мать не превращается в орлицу, защищая своё дитя?       Она присела на корточки и взяла Сангвиния на руки, машинально гладя пуховое крылышко.       — Не бойся его, — прошептала женщина. — Я никогда не позволю ему тебя обидеть.       В ту ночь всё племя впервые за многие дни сытно поужинало.

***

      Предсказаниям выжившей из ума старой Мирры никто не верил, да и чему там было верить, если изъяснялась старуха в основном загадками, а о себе и вовсе имела привычку говорить в третьем лице. Брачными обрядами и приношениями Богине давно уже занималась Амарилла, ученица старой Мирры. Но к старухе всё равно приходили. Её совет считали чем-то вроде талисмана на удачу, когда отправлялись в разведку или на охоту. Хорошей приметой считалось, если Мирра выберет имя ребёнку. И, в конце концов, слепая старуха плела из бусин и жил браслеты, которые хорошо было менять на ярмарке у Реки Ветра, где кочевые племена обычно собирались перед сезоном багровых ночей.       Дети побаивались слепую жрицу, постоянно бубнившую себе под нос зловещие пророчества, но Сангвиний странным образом привязался к ней. Он мог часами сидеть у ног старухи и расспрашивать её о вещах, которые нормальному ребёнку его возраста и в голову бы не пришли.       — Расскажи, как ты потеряла глаза, — просил он, хлопая длинными ресницами, как будто бы жрица могла его видеть.       — Старая Мирра тебе ничего не скажет, глупая птица, — ворчала в ответ старуха. — Ты не поверишь всё равно, да. Никто не верит старой Мирре.       — Я верю, — не сдавался Сангвиний, смешно топорща крылья. — Расскажи, а я за это разберу по цветам твои бусины.       — Много циклов тому назад старую Мирру лишили глаз, — рассказывала жрица, — за то, что она заглянула слишком далеко и смотрела туда слишком долго, вот так. Долго шла старая Мирра по извилистой тропе из красных облаков и чёрных солнц и зашла слишком далеко от дома. И там она встретила орла из чистого золота, но орёл рассердился и выжег ей глаза молнией. И с тех пор старая Мирра ничего не видит, но ничего от неё не скроется, вот так-то!       Сангвиний мог слушать этот бред часами. Казалось, будто они со старухой говорят на странном, только им понятном языке.       — Когда тебя нашли, старая Мирра видела кровь в небесах, — бубнила старуха. — Это Великая Мать разрезала радужным ножом небесный свод, чтобы выбросить тебя в мир. Небеса кричали, ох, как кричали, и твари по ту сторону неба тянули к тебе острые когти, тысяча и сто когтей у каждой твари, но их обожгло золотым огнём.       — Это позади, — отмахивался Сангвиний, забираясь на колени к старухе, чего та совершенно не терпела от других детей. — Посмотри вперёд, Мирра. Что ты видишь впереди?       Жрица запускала скрюченные костлявые пальцы в золотые кудряшки на голове ребёнка. Нестриженные ногти царапали тонкую кожу до крови, но Сангвиний будто не замечал этого.       — Впереди… — бормотала она. — Впереди… Старой Мирре снятся сны, птица, страшные сны, тёмные сны. Придёт большая буря, занесёт всё кровавым песком, всё-всё занесёт, ничего не оставит, а что оставит — прежним уже не будет… Да что это? Или ты слепой? Сам-то открой глаза и скажи старой Мирре, что там впереди!       Сангвиний смущённо улыбался и ничего не отвечал.       Иногда старая Мирра дарила свои браслеты детям. Мало кто удостаивался такого знака внимания с её стороны. Сангвинию она подарила целых два.       В довершение всего она научила его плести браслеты, несмотря на возмущённые возгласы воинов, что это совсем не мужское занятие.       — Вправо, влево, бусину и вправо, — бубнила жрица. — Так плетут зигзаг судьбы. Вправо, наверх, бусина, влево и вокруг — это поворот к солнцу.       — А если вокруг и вниз, что будет?       Старая Мирра била его по рукам.       — Не делай так! Мёртвая петля — всегда смерть.       В день, когда старая жрица умерла, Сангвиний куда-то пропал на всё утро. Он вернулся после полудня, с таким растерянным видом, словно что-то искал, но не нашёл. Никому не отвечая, он прошёл сразу в тихоход, где лежала старая Мирра, и опустился рядом с ней на колени.       — Тебе страшно? — спросил он.       — Ох, как страшно, — прохрипела старуха. — Тысячи, тысячи душ, как песок в дюнах, бесконечные, стонут, кричат, зовут… Страшно…       — Иди на свет, — тихо сказал Сангвиний, прижимаясь щекой к сморщенной старухиной ладони. — Я видел во сне, как ты уходишь к золотому солнцу. Хочешь, я пойду с тобой?       — Ещё чего! Ишь, удумал! — выдохнула старая жрица. — Пойдёт он… Мал ещё… Глупая, глупая птица…       К вечеру старой Мирры не стало. Всё отнеслись к этому безучастно — старухе давно пора было в объятия Богини. Старшая произнесла слова прощания, молодая Амарилла, ставшая теперь полноправной жрицей, тщательно выполнила ритуал последнего путешествия, символически пролив в песок чашу воды с каплей крови — в подношение Великой Матери, которая всех рождает и всех принимает к себе после смерти.       Только Сангвиний, забравшись на крышу тихохода, сидел, обняв согнутые колени руками и крыльями, и плакал до рассвета.

***

      В тот раз был черёд Никты смотреть за детьми. День был солнечный, так что «смотреть» фактически означало следить, чтобы малыши не выбежали раздетыми под палящее полуденное солнце.       Сангвиний сидел в глубокой тени тента, прислонившись спиной к запылённому траку тихохода, и качал на руках свою молочную сестрёнку. Он давно обогнал её в росте и выглядел теперь как трёхлетний ребёнок, хотя на самом деле ему не было и трёх месяцев. Место для сидения было выбрано не случайно — крылья Сангвиния тоже росли и уже начали оперяться. Теперь вместо нежного белого пуха они были покрыты мелкими пёрышками и длинными твёрдыми стержнями, похожими на ядовитые иглы пустынного ежа. Такими же иглами, только намного меньше, казались и мелкие перья до того, как с них слезли чехлы, и бородки смогли развернуться. Оперяющиеся крылья зудели, и Сангвиний ухитрился устроиться так, чтобы, не тревожа сестрёнку, почёсывать крылья о край гусеницы.       Наррик ступил под тень полога в сопровождении ещё двух молодых воинов.       — Никта, — произнёс он быстро, — нам нужно забрать мутанта. Сейчас.       Женщина пожала плечами, не отрываясь от своего занятия — она запаивала дыру в радиозащитном костюме для пустынных охотников.       — Делайте с ним что хотите, — произнесла она и демонстративно повернулась в другую сторону.       Формальное разрешение было получено.       — Эй, Сангвиний, — позвал Наррик, наклоняясь над маленьким мутантом. — Хочешь, я покажу тебе что-то интересное?       Тот поднял на него пронзительный, совсем не детский взгляд голубых глаз. Вместе с копной отросших золотистых кудрей они придавали ему совершенно ангельский вид. Должно быть, так выглядели древние духи, благословлявшие брачный союз.       — Хочу, — отозвался Сангвиний.       — Тогда тебе придётся пойти с нами.       Поразмыслив мгновение, ребёнок помотал головой.       — Я не могу, — объяснил он. — Сестрёнка проснётся.       — Оставь её здесь.       Сангвиний снова покачал головой.       — Нет.       — Мать Ифраэль велела тебе пойти с нами, — прибег Наррик к последнему аргументу.       На него снова уставились яркие голубые глаза.       — Мама такого не говорила, — спокойно ответил ребёнок. — Зачем ты врёшь?       Это стало последней каплей. Наррик в гневе протянул руку, чтобы схватить упрямца за крыло и увести силой, но внезапно другое, лучшее решение заставило его сделать иное. Наклонившись, он ловко выхватил младенца у Сангвиния из рук. Раздалось два крика сразу — плач разбуженного ребёнка и возмущённый вопль мальчишки:       — Не тронь её!       — Ты идёшь с нами, — повторил Наррик, — и, клянусь кровью, мы не причиним вреда твоей обожаемой сестрёнке.       Сангвиний затравленно оглянулся. Другие дети притихли, догадавшись, что происходит что-то страшное. Что-то, чего не должно было произойти.       — Никта… — неуверенно позвал мальчик.       Женщина не повернулась. Сангвиний перевёл полный ужаса взгляд на Наррика и сопровождавших его воинов. Младенец кричал, не успокаиваясь, но рядом не было матери, которая могла бы его утешить.       Сангвиний опустил голову, крылья печально поникли.       — Я пойду, — сказал он тихо. — Только не трогай сестрёнку.              На скалы они поднялись в полном молчании. Младенец затих, убаюканный мерным шагом и теплом радиозащитного костюма. Сангвиний под конец пути совершенно выбился из сил и еле плёлся, запинаясь о каждый выступ с риском свалиться. Несколько раз его спасали только крылья, взмах которыми возвращал равновесие лучше, чем размахивание руками. В паре мест воинам Наррика пришлось подсаживать его на высокие скальные выступы, по которым маленькому ребёнку было не забраться.       Но то, что он смог проделать такой путь, пусть даже с трудом, лишний раз укрепило Наррика в мысли, что от мутанта следует избавиться. Повзрослев, он станет слишком опасен. Он уже был опасен, хоть и сам того не сознавал — большая часть племени души не чаяла в странном существе с лишними конечностями. Многие мужчины и женщины находили мохнатые отростки милыми. Некоторые даже открыто называли их прекрасными. Кто-то говорил, что найденный в пустыне ребёнок — знак судьбы, или даже кровный сын Богини.       Наррик как никто понимал опасность таких слов. Ещё немного — и племя начало бы поклоняться мутанту, и тогда самой идее чистокровности пришёл бы конец.       Этого нельзя было допустить.       Один из воинов достал фляжку с водой, сделал пару глотков и передал товарищу. Сангвиний, приблизившись, тронул того за ногу.       — Можно мне тоже? — попросил он.       Мужчина, забывшись, кивнул и уже готов был протянуть мутанту флягу, когда Наррик перехватил его руку.       — Нет. Прости, не сейчас, — быстро произнёс воин, походя наградив Наррика таким взглядом, что тому стало не по себе.       Нужно было спешить.       Они поднялись на рыжеватый утёс, острым клином выдававшийся в небольшой каньон. Горячий ветер обжигал незакрытые участки кожи, но мутанту, у которого не было ни маски, ни рад-костюма, всё было нипочём.       — Подойди сюда, — велел ему Наррик, приблизившись к краю.       Сангвиний, не чуя подвоха, встал на самый край и бесстрашно заглянул вниз. Там ветер нёс по дну каньона пыль и песок.       — Это ещё не Река Ветра, но один из её притоков, — пояснил Наррик, сам не зная, почему ему так важно рассказать мутанту всё. — Ты знаешь, что там, на дне?       Сангвиний оглянулся на него и помотал головой.       — Там смерть, — охотно пояснил мужчина. — Когда-то чистокровные сбрасывали туда тела стариков и ещё живых младенцев, которые родились с уродствами. Со звериными мордами, с двумя головами, с копытами… С крыльями, как у тебя.       Мутант, кажется, начал понимать. В голубых глазах мелькнуло что-то, отдалённо похожее на страх — слабая тень ужаса, которую должен был испытать человек, стоя на краю обрыва.       — Теперь всё не так, — продолжал Наррик. — Мутантов просто душат. Как задушили моего первенца — за то, что у него было по восемь пальцев на руках. Ведь мы же Чистокровные, правда? Мы храним чистоту своего рода от мутаций! Из-за каких-то пальцев мой сын не мог жить. А ты, крылатый уродец, чем ты лучше?       Сангвиний смотрел на него, не мигая. В детских глазах с абсолютно взрослым взглядом стояли слёзы.       — Мне жаль… — пробормотал мальчик. Сложенные за спиной крылья вздрогнули в такт сдержанным рыданиям.       — Что? — переспросил Наррик.       Он ждал не такого ответа.       — Мне жаль, что твоего сына убили, — тихо, но уже отчётливее произнёс Сангвиний.       Воин скрипнул зубами.       — А мне — нет, — отрезал он, хотя это была неправда. — Мы Чистокровные, и мутантам среди нас не место. Помнишь, что внизу ущелья?       Сангвиний поёжился, передёрнув крыльями.       — Смерть, — послушно повторил он.       — Ты спрыгнешь сам, — ласково поинтересовался Наррик, — или полетишь вслед за сестрой?       Вот теперь лицо Сангвиния исказилось в гримасе самого настоящего ужаса.       — Она ни в чём не виновата! — закричал он. — Она нормальная!       — Да, — кивнул Наррик, — но ты своим существованием ставишь под угрозу всё племя. И её тоже.       Сангвиний молча отвернулся и посмотрел вниз. До дна ущелья было очень далеко. Летать он не мог — и Наррик сомневался, что когда-то сможет. Воздух для птиц, а не для мутантов. Наличие крыльев ещё не значит, что ими можно воспользоваться.       Когда мутант повернулся, на детском лице застыло выражение мрачной решимости, мокрые о слёз щёки покраснели, а губы были упрямо сжаты.       — Ты ничего не сделаешь с сестрёнкой, если я спрыгну? — тихо спросил он.       — Клянусь, — заверил его Наррик.       Сангвиний кивнул и снова посмотрел вниз.       — Пожалуйста… — начал он. Наррик подумал, что это мольба о пощаде, но оказался жестоко разочарован. — Пожалуйста, скажи маме, что я люблю её. И Сабиру. И Старшую. И… и всех.       И, прежде чем Наррик успел хоть что-то ответить, прыгнул вниз, расправив свои колючие крылья. Порыв ветра подхватил маленькое тело и унёс в сторону, прочь из поля зрения.       Вот и всё.       Наррик стоял на краю утёса, глядя вниз, и не мог отделаться от чувства, что где-то он фатально ошибся.

***

      Мать Ифраэль умела многое, но одним из самых ценных её талантов было умение находить воду. Она словно кожей чуяла породу под ногами и могла безошибочно указать, где искать занесённый песком источник или как глубоко залегает водоносный слой. В лагере она была полезна, в разведке — незаменима.       В тот день отряд разведчиков вернулся к лагерю слишком рано. Ифраэль не удивилась, когда Сангвиний не выбежал встречать её, как всегда. Она решила, что он устал и спит, но ни в тихоходе, ни под тентом, ни в укромном месте на крыше, под солнечными батареями, его не было.       А потом по лагерю разнёсся крик Сабиры, не нашедшей свою младшую дочь, и страшная правда выплыла на поверхность.       На рябом от солнца лице Ифраэль, рано покрывшемся морщинами, не блеснуло ни слезинки. Буря, разыгравшаяся в её сердце, там и осталась.       Её сыновья скрутили Наррика и бросили к ногам своей матери, лицом в пыль.       — Как мать, старшая в роду, я изгоняю тебя из своей семьи, — отчётливо произнесла Ифраэль. Голос был глухим и хриплым от сдерживаемой ярости. — Отныне ты не муж моей дочери, не отец моим внукам, не брат моим сыновьям. Уходи.       — Как старшая из Совета Старейшин, — произнесла Старшая вслед за ней, — и по решению Совета, я изгоняю тебя из племени. Ты больше не наша кровь. Уходи.       Не было более страшного наказания, чем изгнание. Казнь милосердна — смерть совершается быстро. Изгнание означает долгие муки. В пустошах не выжить одиночке, за которым не стоит горой его племя. Ни один клан не примет изгоя — если только не найдётся банды таких же, как он, отвергнутых всеми и вынужденных добывать себе пропитание мародёрством…       Сабира молчала, качая на руках возвращённую дочь. На лице девочки красными пятнами проступали солнечные ожоги.       — Старшая, — сказала Ифраэль, когда ритуал изгнания был завершён, — позволь мне взять байк.       Та ответила ей долгим взглядом. Многие годы, прожитые под смертоносным солнцем пустошей, выдубили её кожу, а глаза под тяжёлыми веками окрасили в блёкло-жёлтый цвет. Но когда-то, помнила Ифраэль, они были зелёными.       — Ты ведь слышала, что сказал изгой, — произнесла наконец старейшина. — Прыгнуть с утёса в объятия ветра… Ты не найдёшь даже косточек.       — Я найду, — упрямо возразила женщина. — Я всегда нахожу то, что ищу. Позволь мне взять байк.       Старшая ответила ей тяжёлым вздохом.       — Возьми два.       Машины на четырёх огромных колёсах злобно ревели, взбираясь по скалам. Ифраэль сидела на жёстком стальном седле позади водителя — так она могла осматривать скалы, не отвлекаясь на войну с рельефом. Управлял байком её младший сын Румео.       Бывший младший, поправила себя Ифраэль. Самого младшего ещё предстояло найти.       Она не знала, на что надеется, колеся по безжизненным рыжим скалам вдоль ущелья. Где-то внизу, на головокружительной глубине, перекатывались песчаные барханы, а над ними несла свой смертоносный поток младшая сестра Реки Ветра. Нельзя было выжить, прыгнув с такой высоты.       Солнце село в розоватую дымку на горизонте, унеся с собой дневной жар. Небеса затопило багровое пламя Ваала, неся с собой могильный холод и первобытный страх теней, крадущихся в ночи. Твари, дремавшие весь день в своих норах, подальше от губительного света, проснулись и начали выползать на поверхность. Находиться вне лагеря, без защиты толстой брони гусеничных тихоходов, стало смертельно опасно.       Именно тогда со второго байка сообщили, что внизу по каменному карнизу движется что-то белое.              Ветер в каньоне стал его союзником, забросив на карниз. Этот же ветер протащил его по острым камням, разорвав одежду, до мяса содрав кожу со спины и вывихнув правое крыло в локте.       Первое время Сангвиний просто лежал на камнях, оглушённый, глядя в небо. Боль не мучила его — он купался в ней, как в бескрайних песках. Хищники кружили над ним, но не снижались. Падальщики не любят живую добычу.       С заходом солнца в каньон проник холодный воздух, ледяной ветер пробирал до костей. Он привел Сангвиния в чувство и заставил встать на четвереньки, а потом и на ноги. Поднявшись, он побрёл, с трудом переставляя ноги, сам не зная, куда идёт. У него больше не было племени, к которому он мог бы вернуться, и матери, которая могла его защитить. Он остался совершенно один.       До этого дня он не знал страха. Но пустота в душе, родившаяся с утратой всего, что составляло его существование до этого момента, породила новое, доселе неизведанное чувство. Впервые за всю свою короткую жизнь Сангвиний был напуган. Совершенно один, раненый и беспомощный, он очутился в каменной ловушке, откуда не было выхода.       Стараясь согреться, он забрался в щель между камнями, с трудом протащив за собой онемевшее крыло, и сжался в комок. Инстинкт подсказывал, что спать нельзя. С наступлением темноты становится опасно, мама всегда говорила об этом, забирая его с крыши тихохода. Но усталость быстро взяла верх, и Сангвиний задремал, закрывшись уцелевшим крылом от холодного воздуха, спускавшегося в ущелье.       В первые дни жизни он ещё плохо различал сон и явь. Потом стало проще, но видения, приходящие во сне, всё равно казались странно реальным, как будто он видел то, что происходит на самом деле, чужими глазами.       Во сне были ревущие монстры на четырёх колёсах, легко взбиравшиеся по пескам и камням. Там же был Наррик, одиноко бредущий по гребню серого бархана под тёмным небом, в котором ярко горел багровый серп Ваала.       Ещё там были существа, похожие одновременно на людей и на ядовитых пауков. Их бледные тела с шершавой чешуйчатой кожей не выносили света дневного солнца, поэтому они выползали на охоту только после заката. Ловко взбираясь по скалам с помощью четырёх когтистых рук, они ползли туда, где быстро остывающие камни больше не могли скрыть тепла живого тела. От тела исходил дурманящий аромат сладкой, тёплой крови. Не такой, как холодная кровь самих существ, и не похожей на ту, что текла в жилах зверей из железных коробок. В этом запахе не было кисловатого привкуса страха. Существа чувствовали, как шумит внутри тела эта странная кровь, слышали, как бьются два крохотных сердца. Они скрежетали острыми зубами, изнемогая от желания скорее вцепиться в тёплое мясо притаившегося среди камней странного зверя.       Они были слепы. Их мир состоял из звуков, запахов, тепла и холода. Они чувствовали маленький сгусток жара, безуспешно пытавшийся затаиться между остывающими камнями.       Сангвиний резко проснулся.       Перед ним была белая морда твари — безглазая, с узкими щелями ноздрей на лбу и огромной безгубой пастью, полной острых треугольных зубов. Раздвоенный язык, высунутый из пасти, метался туда-сюда, пробуя воздух.       Сангвиний закричал и ударил в морду существа, метя в ноздри. Существо издало сдавленный рык и отпрянуло назад, давая ему шанс вырваться. Он проскользнул между белёсым телом и камнями, волоча за собой непослушное крыло. Ещё две белые твари запрыгнули на карниз, зажимая его с обеих сторон. Бежать было некуда — только вниз.       Он приготовился драться или прыгать, когда холодный воздух прочертила вспышка синеватого огня, и одна из тварей завыла от боли. Бледная кожа вспыхнула, как сухой трут, и через пару мгновений существо, охваченное пламенем, сделало неверный шаг и полетело с карниза. Воздушный поток подхватил его и унёс получившийся живой факел вниз по течению.       Вторая тварь не могла видеть, что случилось с её сородичем, но, должно быть, она почувствовала тепло пламени. Перебирая четырьмя тонкими руками, она сбежала вниз по скалам и почти мгновенно скрылась из виду. Вторая вспышка только расплавила камень, сделав его гладким, как полированный металл.       Сангвиний посмотрел вверх. Там, на краю ущелья, чернели на фоне багровых небес две человеческие фигуры.       — Давай крючья,— донёсся до него отрывистый и властный голос.       — Мама, — прошептал Сангвиний сквозь навернувшиеся слёзы.       Та, конечно, не могла его услышать. Но она знала, что он здесь, и этого было достаточно.       В тёплой тишине ночного тихохода, нарушаемой лишь ровным гулом генераторов, Ифраэль промыла и перевязала раны Сангвиния и вправила вывихнутое крыло. Последнее было сложнее всего. Несмотря на кажущуюся хрупкость и слабость крыльев, ещё не знавших полёта, понадобилась вся её сила, чтобы сустав встал на место.       Раны выглядели скверно — глубокие рваные борозды покрывали спину, правый бок, крыло и плечо. Кожи в этих местах почти не осталось — острые камни сорвали её, оголив мышцы, а местами и кости. В довершение всего, большая часть длинных трубок на правом крыле была переломана. В отличие от остальных ран, оставшиеся от них пеньки кровоточили, пусть не сильно, но ощутимо: каждое случайное прикосновение оставляло свежий кровавый след.       Однако мать Ифраэль считала, что для того, кто упал с обрыва на скалы, это небольшая цена за спасение.       Она предупредила, что будет больно, но, к её изумлению, сын даже не вскрикнул. Это был плохой знак. Маленькие дети, не важно, три месяца им или три года, не должны молчать, когда им больно.       Обеспокоенная, она заглянула Сангвинию в лицо, опасаясь, как бы он не потерял сознание. Но тот просто сидел, стиснув зубы и крепко зажмурив покрасневшие глаза. На длинных ресницах блестели слёзы.       Ифраэль погладила его по спутавшимся волосам.       — Больно?       — Не так больно, как там, — прошептал он.       Покачав головой, мать Ифраэль осторожно взяла его на руки. Сангвиний тут же крепко прижался к ней.       — Мама, — спросил он вдруг, — ты должна была меня задушить?       — Что?.. — переспросила Ифраэль. — О, Богиня, конечно же нет! Кто тебе сказал эту глупость?       — Наррик. Он сказал… — голос прервался судорожным вздохом. — Сказал, что мне не место среди Чистокровных.       Ифраэль снова погладила его по голове, успокаивая.       — Наррика здесь больше нет. Его изгнали, он больше не наша кровь.       Сангвиний слегка отстранился и поднял на неё до странности взрослый взгляд.       — А я?       — Ты — мой сын, — отрезала Ифраэль. — И я разорву на куски любого, кто попытается причинить тебе вред. Так что лучше бы таким, как Наррик, не пытаться сбросить тебя со скал.       Сангвиний помотал головой.       — Он не сбрасывал. Я сам спрыгнул.       — Что? Зачем?       В голубых глазах снова заблестели слёзы.       — Наррик сказал, что… — Сангвиний запнулся и всхлипнул, не сумев закончить.       Ифраэль коснулась губами его лба. Кожа была сухой и горячей на ощупь, как на пике лихорадки. Она изумилась, как не заметила этого раньше.       — Пора спать, — сказала она. — Расскажешь мне обо всём утром, когда отдохнёшь, хорошо?       — Но я не хочу спать, — возразил ребёнок.       — У тебя жар, — терпеливо пояснила Ифраэль. — Так бывает, когда ты ранен или продрог холодной ночью. Надо немного поспать, и всё пройдёт.       Она отнесла Сангвиния в свою кровать, где он спал вместе с ней с тех пор, как вырос из своей колыбели. Это была уютная ниша меж двух толстых металлических рёбер тихохода, застеленная поредевшими от времени, но всё ещё мягкими и тёплыми шкурами. Несмотря на недавние возражения, Сангвиний мигом свернулся калачиком, устроившись на менее пострадавшем боку, чтобы не тревожить раны, и прикрыл глаза.       Ифраэль поймала себя на мысли, что пока ещё они вдвоём спокойно помещались на уютном ложе. В это было что-то правильное — лучшее место в тихоходе всегда принадлежит матери семейства, но какая мать не захочет отдать самое лучшее любому ребёнку? Но, если Сангвиний продолжит расти так же быстро, вскоре ему придётся перебираться на верхний ярус, к Румео. Удобно ли ему там будет с крыльями?       Она вздохнула. Так много ещё нужно было сделать, но она почему-то медлила, словно не желая переступить черту, за которой пути назад уже не будет. Но в глубине души она уже знала — эта черта пройдена три месяца назад, и повернуть обратно всё равно нельзя.       Близились тяжёлые времена. Ифраэль чувствовала это, а своей интуиции она привыкла доверять. В таких вещах она редко ошибалась.       Она в последний раз погладила спящего Сангвиния по волосам и вышла из тихохода, тщательно задраив за собой входной люк.       Должно быть, никто в лагере не спал этой ночью. Несмотря на тёмный час перед рассветом, у машин было полно народу. В центре лагеря ярко полыхал костёр из горючего сланца, призванный отогнать тварей из пустоши.       Старшая подошла к ней в сопровождении Амариллы.       — Значит, он жив, — сказала она, и эти слова не были вопросом.       Ифраэль кивнула.       — Это чудо, — произнесла молодая жрица. — Чудо самой Великой Матери, иного быть не может. Он и в самом деле Её сын!       — Если и так, то лучше бы Ей не спускаться с небес, чтобы забрать его у меня.       — Сколько у тебя родных детей, Ифраэль? — спросила вдруг Старшая, хотя и так, конечно же, знала.       — Две дочери и пять сыновей, и один умер в младенчестве.       — Значит, он девятый, — Старшая покачала головой. — Воспитай его хорошо, Ифраэль. Учи его так, как учила бы дочь. Может быть, он — наша единственная надежда в грядущей тьме.