Monstro

Ким Намджун. Одного этого имени достаточно, чтобы заставить трепетать от страха каждого в стране и за её пределами. Намджун — оябун или же глава одного из трех самых влиятельных синдикатов якудза Японии. Он носит на спине «тигра», всё остальное тело, кроме кистей, покрыто рисунками сакуры, каждая ветвь которой — очередная победа. Он славится безжалостностью и жестокими методами, не гнушается лично пачкать руки и карать ослушавшихся, чтит традиции семьи и верен делу клана. Сегодня Намджуну исполнилось тридцать, и он будет праздновать свой юбилей в дороге, а не как обычно в своем кабинете. Его ждет длительный путь в другой город. Путешествие, которое необходимо только для того, чтобы доказать, как он верен традициям, не входило в планы альфы, но отменить его нельзя. До того как спуститься во двор, к ожидающим его автомобилям, он зашел к брату и, убедившись, что благодаря ему самому же, брат точно не в состоянии лично принести извинения клану Мин, покидает комнату. Всё-таки Намджун вчера перестарался, не нужно было приказывать так сильно наказывать Джина, вот и ехать теперь четыре часа придется старшему, ведь младшему с таким лицом какое-то время и из дома выходить нельзя. Еще двадцать лет назад покойный отец пообещал спасшему его жизнь в то время верному соратнику, а сегодня главе другого клана, что его младший сын Ким Сокджин женится на сыне Мина, если у того родится омега. Отца нет в живых давно, но его воля священна, и Намджун собирался ее выполнить, несмотря на все скандалы с Сокджином, который ни в какую с незнакомым омегой жизнь связывать не хотел. Намджуну плевать. Отец дал слово — Джин должен ему следовать. Намджун пообещал Сокджину, что скорее лично ему голову оторвет, чем позволит их фамилию опозорить или слыть теми, кто не держит слова. Для Намджуна клан — самое главное. Все, кто хоть как-то пытается подорвать его деятельность — враги, и тут даже кровная связь значения не имеет. Вот только Сокджину повезло — омега свихнулся. Во всяком случае такова официальная версия. Намджуна ни омега, ни его семья не интересуют, он едет только, чтобы окончательно разорвать договоренность, выразить свое сочувствие семье несчастного, и вернуться в Токио. Четыре часа в пути прошли для альфы с пользой. Намджун решил массу вопросов по телефону, прочитал последние доклады и письма, и в три часа дня кортеж автомобилей Кима въезжает в огромный двор особняка Минов. Мин Девон — грузный мужчина лет шестидесяти встречает важного гостя прямо на пороге, и извиняться начинает там же. Намджун, который ведёт с этим кланом много проектов, с удовольствием проводит с ним время, успев пройтись по всем вопросам, и раз сто уже выслушав извинения. — Извиняться из-за болезни не стоит, — мешает лёд в бокале альфа. — Никто от этого не застрахован. — Откуда только врачей не звали, кого только не привлекали, — понуро говорит мужчина. — Все твердят одно — болезнь прогрессирует. Раньше он хоть на улицу выходил, теперь сам себя запирает, не разговаривает, а когда говорит, всех вокруг пугает. Я просто в отчаянии, думаю, уже в клинику его переводить, потому что он в поле убегать стал, цветы собирает, отвары какие-то варит, — нервно теребит подол пиджака Девон. — Одним словом, я не мог утаить такую информацию. Для нас это была бы огромная честь связать наши фамилии, но боги ко мне оказались не благосклонны. — Не вините себя, — успокаивает его Ким. — Мой отец хотел этот брак, и я бы сделал всё для его достижения, но что поделать, омега в своей болезни не виноват, а вашу честность я ценю. Проговорив еще полтора часа, Намджун замечает, что стемнело, и с радостью принимает предложение хозяина дома переночевать и отправиться обратно в Токио уже с утра. Альфе и его охране выделяют всё левое крыло дома. Намджун сделав еще пару звонков, стягивает рубашку и ложится в постель, думая, что послав еще одно письмо, пойдет в душ. Он выключает свет, уставившись в свой телефон, набирает текст, как слышит скрип в коридоре. Альфа знает, что его верные псы у двери, но всё равно тянется к любимому глоку под подушкой. Стук в дверь, и в нее поклонившись, входит один из охранников, который докладывает, что пришел омега Мин. Намджун удивляется, но всё равно приказывает его впустить, и присаживается на постели. Он только тянется к светильнику, как слышит недовольное «не включай свет». Альфа убирает руку. Омега обходит постель и присаживается на кровати лицом к окну, и только сейчас, благодаря лунному свету, Намджун может его разглядеть. Невысокий, хрупкий, бледный настолько, что будто кожа изнутри подсвечивается. Он одет в белую свободную блузку, узкие брюки, босоногий. Но не это удивляет Намджуна — на голове омеги венок из маков, и альфа жалеет, что выключенный свет не позволяет восхититься контрастом иссиня-черных волос и кроваво-красных маков. — Ты уже сутки на связь не выходишь, я даже подумал, что твой брат-психопат что-то заподозрил, — говорит омега мягким, обволакивающим голосом. — Я хотел тебя лично поблагодарить, ведь ты наверное с утра пораньше уедешь. Мне даже амбала меня сторожащего усыпить пришлось, — хихикает, Намджун кончик розового язычка видит. — Спасибо, что ты меня поддержал, что так же, как и я, не видел смысла в этом бессмысленном браке, который сделал бы нас обоих несчастными. Ты не говорил, что так странно пахнешь, — осекается. — Ммм...чем же, не могу понять, — двигается ближе парень и внюхивается. — Кровью. Я пахну кровью, — низким голосом отвечает альфа, продолжая с жадностью изучать тонкие черты лица под лунным светом. Омега вновь отворачивается к окну и отодвигается подальше, словно не понравилось. На самом деле Юнги отодвинулся потому что, чем больше он к нему нагибался, тем сильнее тянуло. Странно и страшно. Намджун под покрывалом ладони в кулаки сжимает, лишь бы за ним не потянуться, на лопатки не уложить, под себя не подмять. — А я пахну противной… — Вишней. Вовсе не противной, — внюхивается альфа. — У меня сакура на теле набита, она красивая. «Как и ты», — не озвучивает. — Спасибо тебе за всех тех врачей, — смутившись, возвращается к цели визита омега. — Ты всех врачей перехватывал, столько денег заплатил, хотя ты и не говорил, уверен, там одними деньгами бы не обошлось. Спасибо, что дал мне свободу. Нам, — улыбается омега. — Надеюсь, тебе не сильно досталось от брата, и желаю тебе счастья с твоим омегой. Мне надо бежать, изображать психопата, пока меня наконец-то не заберут в клинику, и я по нашему плану не свалю оттуда. — Гениально, — усмехается Намджун и тянется к выключателю. Юнги не успевает выразить протест, как комнату заливает мягкий искусственный свет. Он трет глаза, а потом внимательно смотрит на блондина, опускает глаза к груди, читает его татуировки, а Намджун наслаждается ужасом, затапливающим радужную оболочку чужих глаз. — Нет, — выпаливает шокированный омега, и подскочив, было бросается к двери, как его перехватывают и вдавливают в жесткий матрас, наваливаясь сверху. — Да, — с триумфом заявляет альфа и коленом раздвигает его ноги, удобнее располагается. — Ты — оябун, — все еще отказывается верить парень, который от своей глупости чуть ли не воет. — Он не приехал… — Неплохо вы постарались, а я-то не понял, почему он хотел один приехать, — Намджун рассматривает его лицо вблизи, утонченной красотой восхищается. — Я приказал его наказать, но немного переборщил, вот и пришлось самому ехать, — нагибается, языком по щеке проводит, ловит тонкие запястья и в своей ладони над его головой соединяет. — Кислая вишня, но такая притягательная, что на нее подсаживаешься, хочется еще, — губами по скуле, несмотря на протест водит. — И еще, — чужие губы облизывает, языком давит, но Юнги зубы стискивает, внутрь не пускает. — Отпусти, — шипит омега, но из-под мужчины выбраться не получается. — Тихо, весь дом поднимешь, — кусает мочку его уха альфа. — Твой отец будет расстроен, найдя своего сына под гостем, точнее под братом его пусть уже и несостоявшегося жениха. — Пусти, — ноет омега, ногами брыкается, но Намджун переворачивает его на живот, вдавливает лицом в простыни, руку в его штаны просовывает, грубо ягодицы мнет. — Не захотел быть супругом второго человека клана, целый план придумал, станешь омегой оябуна. Как у супруга — у тебя бы свободы было больше, — грубо разводит половинки, давит пальцами на колечко мышц, как это тело долгими ночами исследовать будет, как в него до упора толкаться будет, как его кричать под собой этим сладким голосом заставит, представляет. — Блять, ты дурманишь, — руку из его штанов не достает. Юнги уверен, на его ягодицах следы этих пальцев месяц еще не сойдут. — Высшие силы и твоя жажда свободы сослужили мне на руку, ведь ради тебя я бы и войну объявил, и брата, если бы понадобилось, убрал. Из-за тебя я традиции бы нарушил — даже глаза на то, чей ты супруг, закрыл бы, — лопатки покусывает. — Никогда, — Юнги до крови кусает руку его запястья держащую. — Я умру свободным! — Уже нет, — скалится Намджун, и развернув омегу лицом к себе, за волосы тянет его голову назад, обнажая горло, и вгрызается зубами в тонкую кожу. Юнги забыв о конспирации, не выдержав боли, когда клыки рвут кожу и вонзаются в плоть, срывается на истошный крик. Он полосует ногтями его плечи, хрипит от беспомощности и боли, в ужас от причмокивающих звуков приходит, но альфа не отстраняется. Намджун углубляет укус, пробует его кровь, которая и на вкус и на запах именно такая, какая в его ноздри с самого рождения забита была. В спальню влетает Девон в окружении своих людей, и отшатывается в ужасе, от представшей перед ним картины. На белоснежных простынях, откинув голову назад, среди лепестков мака, с венка слетевших, его сын распят. Белье, его горло, рубашка — всё залито кровью. Над ним с окровавленным ртом оябун возвышается, заметив гостей, отстраняется от омеги, слизывает кровь с губ, и встает на ноги. Юнги так и остается лежать на постели, и только глухие всхлипы выдают, что он жив. — Мой, — подходит к Девону полуобнаженный альфа, на груди которого сохнут капли чужой крови. — Но при всем уважении, — не в силах оторвать глаз от сына, говорит Девон. — Он же… — Я сказал — он мой, и не супруг, — натягивает на себя рубашку Намджун. — Хочешь со мной воевать? — впритык к мужчине становится, взглядом испепеляет, откажи ему Девон, точно шею сломает. — Ваш, — опускает глаза Девон.