Не время для шуток.

      Наверное, какое-то время Олеся спала, потому что, открыв глаза, она обнаружила себя в своей кровати, а над собой — бледное лицо отца.       — Вставай!       Отец сдернул с Маканиной одеяло.       — Вставай сейчас же!       Олеся спустила ноги на пол.       Странно. Она успела разуться и снять куртку? Когда? Она ничего не помнила. Больше того — она не помнила, как добралась от школы до дома.       — Что ты там натворила? Откуда опять взялся этот Галкин?       Отец был разъярен.       — Я не виновата, — пробормотала Маканина, пытаясь сложить в единое целое в голове осколки этого бестолкового дня.       — А кто виноват? — Отец отпихнул ногой одеяло и забегал по комнате. — Я тебя предупреждал, чтобы ты близко не подходила к Галкину? Ты что, обыкновенные слова перестала понимать?       — Все я понимаю! — слабо вскрикнула Олеся, опуская лицо в ладони. — Я не виновата! Это они все подстроили!       — Ага, — непонятно чему обрадовался отец. — Значит, это они виноваты! А ты у нас ангел. Ольга! — Он дернул ее за руку, и Маканина была вынуждена поднять голову. — Что ты натворила?       — Я с ними на кладбище не пошла! — всхлипнула Олеся и заплакала. — Я покойников боюсь.       Отец испуганно глянул на дочь и осторожно отпустил руку.       — Ладно, — пробормотал он, стараясь больше на нее не смотреть. — Побудь дома, я пока в школу схожу. Мне оттуда позвонили, сказали, что вы с Галкиным устроили погром в кабинете химии, всех перепугали, подрались с Васильевым. Я уж подумал, что тебя из милиции забирать придется. Не помню, как до дома доехал… Посиди здесь… Или поспи… Я сейчас.       Бубня себе под нос невнятные слова, отец вышел из комнаты.       Олеся обессиленно упала на подушку.       Это просто фантастика какая-то! Надо было очень постараться, чтобы влипнуть в такую историю.       Обиженно звякнул телефон.       Сейчас начнется…       Маканина взяла трубку, долго не могла попасть на кнопку вызова — от волнения руки тряслись. Нажала, но на линии уже звучали гудки отбоя. Прислушалась к назойливым «туп, туп, туп». За ними была тишина.       Как же это так получилось? Она ведь не хотела никому зла! Почему все ополчились против нее? И что поразительно — чем больше Олеся пытается оправдаться, тем становится хуже и хуже. И что же выходит? Она сама во всем виновата?       Нет, нет! Это все Васильев! Это все Галкин! Надо только объяснить, что она здесь ни при чем, и все станет на место.       Не станет…       Тинк, танк. Тинк, танк. Дробно отсчитывали секунды большие часы в коридоре.       Тинк, танк. Тинк, танк. Все пятнадцать лет Олесиной жизни часы без устали напоминали о себе, о времени, которое всегда идет вперед, поэтому стоять на месте ни в коем случае нельзя. Нужно двигаться!       Олеся снова оказалась в кровати, откинулась на подушку, закрыла глаза и попыталась представить, что сейчас делает ее отец.       Вот он пересекает школьный двор. Вот поднимается по стертым ступенькам крыльца. Перед дверью — решетка. Зеленая краска облупилась и крошится. Внешняя дверь с тугой пружиной. Внутренняя — легкая, с весело звенящим стеклом. От двери отец привычно поворачивает направо, идет вдоль окон длинного коридора и упирается в большую тяжелую дверь, обитую красным дерматином. На ней цифра «1» и табличка «Приемная». Дальше комната с тремя столами, за которыми никогда никто не сидит, низкий журнальный столик с вечными конфетами и печеньем, шкаф с методичками и журналами. Дверь налево (всегда открытая) — завуч, направо (чаще закрытая) — директор. У Надежды Валерьевны на полу огромный красный ковер с причудливыми белыми завиточками. Такими, наверное, были ковры-самолеты в восточных сказках. Но этот ковер уже никуда не полетит, потому что он придавлен сверху массивным столом со стопками бумаг и тетрадок. Из-за этого нагромождения не всегда и заметишь невысокую худенькую директрису.       Отца впустят в этот кабинет. Надежда Валерьевна поднимет голову и будет долго внимательно на него смотреть. За ее спиной окно с тяжелыми бежевыми шторами, а в углу в гигантской кадке — пыльное утомленное растение, чего только не перевидавшее на своем веку. А поэтому говорить не стоит… Не стоит… Бесполезно.       Все бесполезно…       Пойти, что ли, навстречу отцу и сразу обо всем узнать? А то он уедет опять в свою клинику, а ты жди до вечера, мучайся неизвестностью.       Олеся резко встала и пошла в прихожую. Постояла около вешалки, тупо глядя на свою куртку.       Да, надо идти! Нельзя так стоять, столбом придорожным.       Маканина всунула одну руку в рукав куртки и замерла, вспомнив, что отец обещал вернуться и все рассказать.       Куртка упала к ее ногам. Олеся вернулась в комнату.       Как же невыносимо ждать! И кто мог подумать, что щелочной металл дает такие последствия…       Трень. Напомнил о себе телефон, заставив ее вздрогнуть.       Олеся силком заставила себя встать с кровати и выйти в коридор.       — Маканина? — Сухой голос Юрия Леонидовича ни с кем нельзя было спутать. — Галкин не у тебя?       От неожиданности Олеся сначала помотала головой, и только потом сообразила, что ее ответа не видят.       — Нет, — наконец произнесла она и, осмелев, спросила: — Что теперь будет?       — Ну, ладно, — оборвал разговор Червяков. — Завтра не забудь прийти в школу.       Трубка поперхнулась гудками.       Тук, тук, тук! Забарабанило сердце. Неужели ее и правда выгонят?       Олесю закружило по квартире.       Что делать? Что делать? Что делать?       «Хоть уберешься из этого курятника», — вспомнила она слова Сидорова. Ему-то легко рассуждать… А как он врезал Галкину! Тихоня, тихоня, и вот — нате вам…       Маканиной стало страшно. Так страшно, как никогда еще, наверное, не было. Что-то вокруг происходило странное, неуправляемое, не поддающееся объяснению, а потому ужасное.       Олеся подошла к окну, прижала разгоряченный лоб к стеклу. В воздухе кружились редкие снежинки. Зима. Белые ледяные звездочки бесшумно падают вниз, вертятся, ложатся на поседевший асфальт.       Маканина стукнулась лбом о стекло в попытке подальше выглянуть во двор. Там на лавочке кто-то сидел.       Галкин? Его везде ищут, а он…       Эх, жаль, отсюда ничего не видно. А если это и правда Серега?       Первым желанием Олеси было побежать на улицу и прогнать сидевшего на лавочке типа. Нечего ему тут делать! Пусть никогда не приходит!       Она уже сделала шаг от окна, но остановилась. Восьмой этаж, снег, она легко могла ошибиться. Да и что Галкину здесь делать? Он давно ушел, убежал куда глаза глядят или сидит где-нибудь со своими дружками, пиво пьет.       В ее воображении возникла странная картинка. Зима, вокруг — припорошенные снегом ели, из-под косматых лап подкрадывается темнота. В центре поляны разведен большой костер. На бревнах, окруживших огонь, сидят разбойники в драных ватниках. Галдят, пьют, разламывают лесную глушь редкими пистолетными выстрелами. Среди них — Галкин. Он так же весел и громогласен. В руке у него большой нелепый пистолет, какой был у Бармалея в детском фильме…       Почему-то бандиты, о которых столько рассказывал отец, представлялись ей именно такими.       Тянулись бесконечные секунды. Отец все не возвращался. Сидевший на лавочке человек давно ушел. На улице смеркалось.       Хлопнула дверь. Отец молча разулся и прошел в кухню. Маканина дернулась было следом, но остановилась. Она знала, что отца сейчас лучше не трогать. Если он молчит, значит, все обошлось. Или почти обошлось.       — Ольга!       Олеся поморщилась. Как же ей не нравилось это имя! Особенно сейчас. Хлесткое, грубое, некрасивое.       — Ольга!       Пришлось идти.       Отец сидел за столом и щедро сыпал сахар в кружку с чаем. Ложка, вторая, третья…       Неужто ее выгнали?       — Ты завтра пойдешь в школу, — произнес он тоном, не допускающим возражений. — И сама решишь свой конфликт с одноклассниками.       — А я-то тут при чем? — искренне возмутилась Маканина, падая на стул. Она ни секунды не считала себя в чем-то виноватой. Это все шуточки Васильева, это все происки Курбаленко!       — Если они себя так повели, значит, ты позволила им это сделать! — Отец, как всегда, был немногословен.       Ложечка звякнула о стенки кружки. Олеся завороженно смотрела на тонкие пальцы отца. Вот он перестал размешивать сахар и придвинул Маканиной вторую кружку. Олеся обхватила ее горячие бока ладонями, теплый парок приятно коснулся щеки.       — Я завтра никуда не пойду! — Взглянуть на отца она боялась. — Я ничего не делала! Это они…       Стол придвинулся к Олесе, больно ткнув ее столешницей под ребра — до того резко отец встал.       — Не надо разрушать то, что у тебя есть. — Отец перегнулся через стол. Говорил он негромко, но лучше бы уж кричал. Потому что эти тихие слова били больнее крика. — Собирать обратно будет нечего. Учись думать, учись помнить, что у тебя не только сегодняшний день. Есть прошлое, и еще многое ждет тебя впереди. Ты меня понимаешь? И если ты сейчас это не исправишь, то потом поздно будет.       Трень! Некстати ворвался в их разговор звонок телефона.       Олеся вздрогнула. В голове больно кольнуло. Кто бы это мог быть?       Тинк, танк. Тревожно застучали часы.       После горячей чашки трубка была неприятно холодна.       — Олеся? Здравствуй. Это Анна Сергеевна, мама Сергея Галкина.       В душе ее что-то оборвалось, желудок возмущенно забурчал. Краем глаза Маканина заметила — отец вышел из кухни, стоит в коридоре. Смотрит.       — Извини, что я звоню. — Анна Сергеевна говорила быстро, словно боялась, что ее перебьют, не станут слушать. — Мне сказали, в школе что-то произошло.       — Хотите, я папу позову? — тут же предложила Олеся. — Он все знает и…       — Нет, нет, — заторопилась Анна Сергеевна. — Я сейчас пойду к директору и сама разберусь. Скажи, пожалуйста, Сережа не у тебя?       Это уже стало дурной привычкой — искать Галкина в ее квартире.       — Никто его нигде не видел, — продолжала сокрушаться Анна Сергеевна. — Телефон выключил, обедать домой не приходил. Олеся, если он придет к тебе, не прогоняй его! Дай мне знать, я за ним сразу приду. У Сережи бывают такие срывы. Он весь в отца, тот на ровном месте может начать буянить.       Во дела! У них, оказывается, буйство — семейная черта.       В коридоре кашлянул отец, напоминая о своем существовании.       — Ну, — протянула Маканина, соображая, как бы лучше ответить. — Они там подрались, а потом он ушел.       — Подрались! — ахнула галкинская мамаша, и на заднем плане послышался знакомый звук — упал велосипед.       — Понимаете, он… — забормотала Олеся, но из трубки уже послышались гудки отбоя.       — Галкин? — сухо спросил отец.       — Его ищут. — Маканина медленно положила телефон на место. — И почему-то все время у меня…       — Почему-то, — с горечью произнес отец и вернулся на кухню. Разговор был окончен. Возражений никаких быть не могло — его дочь завтра пойдет в школу и во всем разберется сама.       Оставалось одно: молиться, чтобы завтрашний день не наступил никогда.       Вечер прошел в молчании. Олесе больше никто не звонил. Всем было на нее наплевать. Она тоже никому не звонила. Даже свет в комнате не зажигала. Так и сидела в темноте, пока странная возня в прихожей не вернула ее к действительности.       Сквозь дверь пробивался глухой голос отца. Он что-то говорил, в ответ ему что-то бубнили. Долго бубнили, настойчиво. То переходя на шепот, то срываясь на крик, но слов все равно было не разобрать. Отец отвечал коротко.       С кем он мог разговаривать?       Вдруг ее осенила страшная догадка. Она слетела с кровати. Спросонья не сразу сообразила, в какую сторону кидаться. Пока путалась в тапочках и дверях, голоса в прихожей стихли.       Когда она выбежала из своей комнаты, отец уже закрывал входную дверь.       — Всего хорошего! — кивнул он своему собеседнику. Лязгнул замок.       — Кто это был? — Олеся дернула ручку двери, желая выглянуть на лестничную клетку, но отец удержал ее.       — Соседка заходила, — неудачно соврал отец.       — Какая соседка? — Маканина с силой надавила на ручку, но отец был сильнее — он отвел ее руку в сторону.       — Соседка снизу, мы ее заливаем.       — Папа!       Отец отвел глаза.       Олеся бросилась к себе в комнату — приходившего можно увидеть через окно.       Под фонарем на улице стояла одинокая фигура. Сверкнул огонек зажигалки.       Неужели это был Галкин?       — Папа! — Маканина выскочила в прихожую. — Зачем ты его прогнал?       — Я сказал, что ноги его не будет в моем доме. — Отец был невозмутим. — Если хотите, общайтесь в школе.       — Что ты ему сказал?       — То же, что и ты мне. Что он тебя не интересует.       — Эх! — Олеся сжала кулаки и побежала обратно в комнату. Под фонарем никого не было.       Посмотрела на часы.       Десять!       В голове скакали тревожные мысли.       Ушел! Ушел! Вернулся бы он хотя бы на пять минут, она бы его догнала и все объяснила…       Олеся опустилась на кровать.       А, собственно говоря, что это она так взвилась? Борется за чужую любовь? Нет, ей на Галкина наплевать. Что же? А-а-а! Не нравится, что все решения принимаются без нее? Сначала Васильев, потом учителя, теперь папа. Они не дают ей ни в чем разобраться самостоятельно, постоянно лезут с советами, замечаниями и комментариями. А ведь надо всего-то сказать два слова! Галкину — чтобы не сходил с ума. И Васильеву — чтобы катился со своими шутками куда подальше. Есть вещи, над которыми нельзя шутить.       Как же Маканина сейчас жалела, что не поговорила с Галкиным днем. Он ведь постоянно крутился рядом, ходил за ней по пятам, все ждал каких-то слов. Но она молчала! Молчала, как последняя дура. А теперь поздно. Ведь Галкин теперь что угодно может натворить!       Пришел… Наверное, хотел объясниться… А ему такой прием от папочки — ты хулиган, моя дочка с тобой дружить не будет. Да он сейчас полгорода на уши поставит!       Тренькнул телефон, и раздался голос отца:       — Алло? Нет, она спит.       — Я не сплю! — Вылетела из своей комнаты Маканина. Но отец уже повесил трубку. — Ты что? — возмутилась она. — Зачем?       Маканина впервые за сегодняшний день внимательно вгляделась в лицо отца. Оно похудело, стало жестче, взгляд пронзал Олесю насквозь. Перед ней стоял какой-то новый, неизвестный отец, таким она его раньше никогда не видела. И впервые отец говорил с ней тоном жестким, категоричным, страшным. Он никогда до этого не лез в ее личную жизнь. И то, что происходило сейчас, было ужасно, потому что сделать Олеся ничего не могла.       — Папа, кто звонил? — На ее щеках полыхал предательский румянец. Ах, как хочется удержать взгляд холодных глаз отца, но не получается. Олесины глаза, как испуганные зайцы, скачут в сторону.       — Никто!       — Папа, ты не имеешь права!..       Договорить она не успела, отец грубо схватил ее за локоть.       — Помолчи! — прошептал он ей прямо в лицо. — Ты ничего не понимаешь. Ты даже не представляешь, чем могут закончиться все эти игры. Этот парень побесится и найдет себе другую, а тебе жить дальше.       — Не собираюсь я ни с кем жить дальше! Прекрати меня держать! — Забилась в отцовских руках Олеся. — Почему ты не дал мне с ним поговорить? Он же сумасшедший, что угодно натворить может!       — Завтра поговорите!       Олеся отскочила назад, чуть не снесла косяк дверного проема, со всей силой шарахнула дверью.       Правильно! Все отец говорит правильно. Но слушать его ни в коем случае нельзя!       Если с Галкиным что-нибудь произойдет, во всем обвинят ее.       Завтра, завтра… Это же целая вечность! Как же она теперь ждала этого завтра, чтобы убедиться, что все закончилось хорошо.       От волнения, от бестолково лезущих в голову мыслей уснуть не получалось. Среди ночи она несколько раз вскакивала, смотрела в окно. Как назло, во дворе перегорел фонарь. Было темно и тревожно. Снег валил, валил… Теперь на улице ничего, кроме снега, видно не было.