Действенный способ

От Салли пахнет дешевыми сигаретами, купленными в ларьке в двух кварталах от того места, где находились апартаменты Эдисона. Ларри проходил это в четырнадцать. Пропитанная сизым дымом одежда, после словно въедающаяся в поры кожи удушающим запахом, бесконечные игры в прятки с собственной мамой, чтобы случайно не запалила при таком пикантном деле, как обсасывание фильтра желанной порции никотина, а также зависимость и нервозность, которые проявлялись в самых неподходящих местах: учитель начал читать лекции о поведении на уроках? — нужно пошарить в карманах; очередной ублюдок, вроде идиота Трэвиса, начал качать права около выхода из школы, потому что ему показалось, что Ларри якобы не так на него посмотрел? — сегодня бычки, три или десять, придется закапывать в землю более тщательно; мама плачет на кухне, заглушая тяжелый хриплый вой сквозь зубы шумом телевизора? — ментоловой жвачке больше не стереть аромат, которым парень пропитался до самых кончиков волос. Хотелось больше и больше. Больше и больше. Но Джонсон справился. Пересилил звон ноющих от необходимости костей, раздирая ладони в кровь и искусывая губы в мясо, чтобы больше не нуждаться. Сломал ненавистные четыре рамки из плотной завесы этих маленьких свернутых трубочек, за которыми отчаянно прятался от чернеющих проблем, словно за воображаемую мессию, что только и накапливались, создавая ком на спине с лязгающими металлическими цепями. Вырезал с живой плоти наркомана, коем одна из его частей начала становиться, и все-таки нашел другое хобби, а именно «Смысловую Фальсификацию», начиная проникаться будоражащим духом музыки этой группы. А теперь Салли. Милый мальчик Салли, который еще год назад в первый раз боялся глотнуть пива, пеняя на то, что видел, как алкоголь влияет на людей, и что не хочет стать таким же. Парень, даже не видя тогда лица Фишера, сразу понял, что к чему, сопоставил кусочки пазла и ухмыльнулся. Потому что его морально добила эта детская наивность. Потому что дрожащий и приглушенный из-за протеза голос вспорол грудную клетку, высадив где-то внутри черные лютики. Ларри тогда, окончательно поднимая грязно-белый влажный флаг (такой же, как и его простыни, после снов с участием друга), впервые показал ему насколько вкусным может быть даже самое отвратительное пиво. Особенно, если рот в рот. Особенно, если с человеком, с чьим именем на кончике языка кончаешь, когда эйфория в венах зашкаливает в счетчике аморального удовольствия. И сейчас молча наблюдать, как изуродованные губы зайчика «я-всем-помогайка» захватывают фильтр, после затягиваясь до хрипа в легких и выпуская витиеватые узоры прямо в ночную гладь тусклого небосвода, становится физически невозможно по двум причинам: первая — это совсем неправильно, потому что узорчик не складывается, потому что Салли должен быть тем самым милым мальчиком, который принимает все близко к сердцу и исследует этот чертов мир, неистово подкидывающий всякую хуйню на каждом шаге, с задором в дерзком взгляде и новыми дурацкими, но такими нужными идеями; вторая — Ларри на собственной шкуре знает, зачем так глубоко затягиваться, зачем закрывать глаза, вглядываться в бездну из собственных мыслей через вонючие запотевшие призмы, и это вгоняет в самый настоящий мандраж, потому что хриплый голос несколько последних недель, потому что долгие паузы немого молчания и отчаянные поцелуи со вкусом мятных леденцов, потому что не успевающие затянуться шрамы на руках и в миг опустевшая банка добытого где-то ранее снотворного. Ларри неприятно. Салли тоже, но немного по-другому. — Я знал, что найду тебя здесь, — проговорил Джонсон, в три-четыре шага доходя до Фишера, который, приподняв конец протеза, чтобы были видны только губы, стоял около домика на дереве, прижимаясь к коре спиной, и держал в тонких мозолистых пальцах тлеющую дешевку, рассматривая носки своих пыльных кед. Как будто таким образом пытаясь отвлечься, например, перед серьезной контрольной или тестом, или же провести время, словно в пустом зале ожидания перед посадкой на последний поезд. — Ага, — тут же спокойно подтвердил Салли, будто выходить в час ночи на улицу — абсолютно естественно и в порядке повседневных вещей, а после стряхнул пепел на землю, неожиданно выгибая уголки губ в нежной улыбке, от уродливости и искренности которой у Ларри всегда щемило сердце, словно намертво затянутое невидимыми веревками внутреннего бессилия, — это была внеплановая прогулка, — добавил он и вновь затянулся, до сих пор не решаясь поднять рассеянный взгляд на подошедшего парня. — Ты не говорил, что начал курить, — Джонсон старался придать своему голосу как можно больше безразличия, но тихие нотки непонятного недовольства все-таки смогли прогрызть себе алмазный путь, прорываясь сквозь ширмочку из всех бесполезных усилий, сейчас приложенных для ненужного притворства. — Но ты же и так догадался, — умело парировал Фишер, все-таки поднимая голову и рассматривая сквозь ночную темноту лицо Ларри, сейчас выражающее лишь саркастическое поражение. Мальчика-зайчика всегда раздражало такое выражение эмоций, поэтому тот, как и сейчас, реагировал вполне ожидаемо: показал язык и спрятался за своими мыслями. А на улице, что ни говори, было темно. Летняя жара, неумолимо преследовавшая последнюю неделю, словно чокнутая фанатка, куда-то испарилась, оставляя за собой только легкий шлейф отголосков желания превратить все вокруг в запеченную лазанью, но легкая прохлада освежающего ночного воздуха сглаживала проблему, тут же давая возможность о ней забыть. Глаза привыкали к томной мгле мучительно медленно, выводя очертания окружающей обстановки, будто через толщу неправильно подобранных очков для улучшения зрения, ведь фонарей или каких-нибудь еще источников света, кроме тлеющего конца сигареты в чужих пальцах, в чужих очертаниях рук и кистей, рядом не наблюдалось, поэтому парень привыкал к тому, что было, не желая особо жаловаться — главное, что Салли находился рядом с ним. Этого, в принципе, было более чем достаточно для приятного времяубивания. — Ты мне не доверяешь, чел? — неожиданно внезапно задал интересующий вопрос Ларри, вглядываясь вдаль, так же, как и сейчас Фишер, облокачиваясь всем весом о ствол. Внутри от интереса к собственному озвученному вопросу все затрепетало, будто внутри поселились тысяча плотоядных бабочек, и вывернулось наизнанку, как было, когда парень во время буйного детства однажды перелил в глотку больше крепкой дряни, что притащили пацаны из его тогдашней средней школы, чем следовало, и проторчал лицом к земле половину дня, чтобы не захлебнуться в собственной рвоте, а после выходящей наружу желчи. Сейчас же послевкусие от собственных провокационных действий ощущалась на языке кислой сладостью, будто от некого радужного пепла несбывшихся надежд. Но Салли в ответ только молчал. Но оно тоже продлилось недолго. — Не больше, чем себе, — тихо ответил он с вымученной полуулыбкой, желая вновь притянуть сигарету к губам. Салли хотел курить. Салли хотел самоуничтожаться. Ларри же отчаянно хотел больше не слышать этого непонятного и мерзкого, выражающего вселенское уныние тона. Поэтому, когда Фишер хотел затянуться, Ларри, быстро соорентировавшись, схватил его за тянущуюся ко рту руку, тут же уже самостоятельно вдыхая никотиновое счастье из рук своего побитого очаровашки, а после, умело пользуясь предоставленным на блюдечке моментом, притянул Салли за распущенные волосы вырвиглазного цвета к себе и плотно прикоснулся своими обкусанными губами к его уродливым и шрамированным, но настолько возбуждающим, что ни одной части тела всех девчонок в мире с ними не сравниться. Это было похоже на взрыв сверхновой. На газовую камеру для пыток неугодных. На ласковое весеннее солнце где-то в позабытых воспоминаниях под розовыми каблучками. Так что еще пара секунд — и Салли резко отстраняется с распахнутыми до предела глазами, заходясь хриплым кашлем, громко выхаркивая из легких дым, что щедро передал ему при поцелуе Джонсон. Ведь Ларри, как никто другой, знает, как отучить миленьких пай-мальчиков от плохих привычек. Особенно, если эти привычки имеют десять тысяч очков соблазна или же способность въедаться серной кислотой в самую подкорку мозга. — Блядь, — на выдохе в сердцах выругивается Салли, с недовольством поглядывая на усмехающегося парня рядом, который, вновь особо не думая, тут же схватил еще не отошедшего от предыдущей выходки Фишера за запястье и заставил того потушить сигарету о свою руку, даже не поморщившись. Поэтому Салли, недовольно пятясь, но до сих пор храня партизанское молчание, кинул ее, еще толком недокуренную, на землю, для надежности притоптав ногой, потому что начал догадываться — если такое происходит, значит закончить начатое ему сегодня не судьба. — Тебе не идут попытки медленного самовыпила, — тихо прошептал на ухо Фишеру медленно приблизившийся Ларри, после чего уже обрисовывал в голове план, как заставить милого самоубийцу бросить пагубное дело, да еще и показать, что есть вещи намного круче, чем та травка, плотненько завернутая в бумагу и продающаяся за несколько баксов в сомнительных ларьках. — А тебе не идет быть мудацкой мамочкой, — неуверенно выдохнул Салли куда-то в область ключицы почему-то довольного парня, которого еще со времен их первого знакомства до сих пор не удалось обогнать в росте. Кстати, это, несмотря на ожидания, вовсе не напрягало Фишера, как должно было быть, ведь чувство неполноценности наглухо баррикадировалось, когда рядом был этот такой же ненормальный, как и сам Салли, любитель «Смысловой Фальсификации», так вовремя своими нужными шуточками и ухмылками зарисовывая черной акварелью любой зачаток малейшей неуверенности в себе. — Мудацкая мамочка? — Ларри, пытаясь выразить шуточное недоумение, приподнял одну бровь, как бы намекая на немой вопрос, что повис в воздухе. — Это ты сам придумал? — и уже полноценно прижал несопротивляющегося Салли к стволу дерева, кладя руку тому на бедро, чтобы немного подтянуть к своим, таким образом пытаясь создать контакт через слои ткани, и еще больше полунагнулся, дабы откинуть в сторону отросшие волосы химически-ненормального цвета и уткнуться губами в основание шеи своего милого пай-мальчика. — Мне нужно было... — не закончил фразу Фишер, немного приподнимаясь на носках, чтобы металлисту было удобнее, — придумать что-то новенькое, и только это пришло в голову, — все таки договорил он, а после, не обращая внимание на крайне неустойчивое положение, на пробу мазнул областью паха по паху Ларри, тут же тяжело выдыхая куда-то вдаль, потому что даже обыкновенное трение ощущалось невероятно приятно, будто простреливая электрическими импульсами каждое нервное окончание, каждую частичку тела, после скапливая все наслаждение в одной точке — внизу живота. — Тогда я буду мудацкой мамочкой во всем, Сал, — тихо усмехнулся Джонсон сквозь невероятное желание содрать с мальчишеского тела одежду и касаться, касаться, касаться там, куда только дотянутся руки, чтобы ощутить больше, острее и четче каждый выдох, каждое движение и каждую мольбу в теле своего пай-мальчика, но вместо этого парень лишь снимает с него протез и кидает на траву, вызывая тем самым недовольный протест Фишера. Тут же отпускает его и, садясь на колени, начинает расстегивать чужой ремень, уже обрисовывая в голове все возможные картинки. Да, Ларри готовился. Спрашивал у Нила что да как, после тренируясь на бананах и других продолговатых предметах. И ранее он даже не представлял, что будет настолько прекрасный случай опробовать новый навык на практике. — Ч-что ты делаешь, чел? — неуверенно проговорил Сал, вопреки всему ловя кайф от того, как длинные пальцы Ларри возятся с его ремнем и ширинкой, одновременно случайно касаясь ног и выпирающих тазовых косточек. Как ладонь иногда касалась виднеющегося бугорка на штанах, вызывая короткую дрожь и напряжение каждой мышцы в теле, от чего хотелось выть в голос. Но он же не слабак, а застонать — значит, проиграть. Фишер, правда, старался сдерживать тяжелые вздохи даже тогда, когда заметил, что ухмыляющийся Джонсон ласкающе-нежно оглаживает его бедро, а после кладет ладонь в опасной близости от его отдающего пульсацией набухшего члена сквозь ткань джинс, которая единственная в данный момент разделяла настоящий физический контакт. Но когда Ларри все-таки начал проводить нужные манипуляции, стягивая с него штаны, а после уже и влажные боксеры, Салли тихо издал то ли писк, то ли стон, где-то на переферии отдающий рваным выдохом. Ларри же, уже ощущая, как собственная тяжесть в штанах давит на нервы, лишь придвинулся лицом еще ближе и, провоцировав, на пробу лизнул стоящий член, одной ладонью схватившись за ягодицу Салли, а другой — за внутреннюю часть его бедра, грубовато оглаживая нежную кожу, от чего дрожащее тело еще больше вжалось в ствол дерева, таким образом пытаясь избежать слишком крышесносящего контакта, даже несмотря на то, что, наоборот, хотелось быть ближе, как никогда. — Черт, ах, нет, ах-х, — неразборчиво замычал Фишер, как только ощутил, что именно вытворяет Джонсон, опять придвинувшись ближе, и по инерции схватился за его длинные волосы, немного сжимая их в кулаках, чтобы не причинить боли, но показать насколько это все слишком. Чтобы показать, как сильно хочется —до дрожи в коленях, до боли в позвоночнике и поджимающихся пальцев на ногах. Воздуха сильно не хватало, а жидкий плавленый свинец заполнил вены, истерзывая каждый доступный нерв. Тяжесть и пульсирующая горячая плоть ощущались на языке охуенно. Ларри, уже немного приноровившись, с удовольствием обсасывал головку члена и после осторожно скользнул ладонью от внутренней стороны бедра к поджимающимся яичкам, начиная нежно касаться их так, как это приятно самому Джонсону. И, судя по тому, как Сал запрокинул голову, прижимаясь макушкой к стволу, понял, что приятно и не ему одному. Ведь казалось, что Салли плавился под обжигающими прикосновениями, тихо пища и выдыхая стоны сквозь призму своего же стеснения. Потому что в голове все перемешивалось в единый комок, вытекало в черную пустоту и испепеляло само себя в то время, пока тело подрагивало от сосредотачивания кайфа в паху, ноги подкашивались, будто из тонкой скрученной проволочки, а в висках билась лишь одна мысль о влажном ласкающем рте. Потому что Фишера вело и сносило башню лишь от удивительно четкого осознания, что эти горячие губы вытворяют, что Ларри, чертов ебливый шутник Ларри с ним такое делает прямо на улице, куда могут забрести такие же бессонные пташки, как и они сами, что эти влажные звуки от того, как Джонсон сосет, неумело пытаясь принять поглубже. Салли хотелось кончить лишь от мысли, что Ларри решился на это и, блядь, даже стоя на коленях с занятым ртом продолжал усмехаться расширенными от наслаждения глазами, стоило только решиться опустить взгляд. Все вокруг размывалось и исчезало, распадалось на атомы и сгорало в небытие, заглушаемое лишь шумом крови в ушах и пронзающими насквозь ощущениями. А Ларри каждую секунду боролся с собой, до последнего не поддавался внутренним желаниям, но в конце концов сдался на волю разжирающим всякую гордость демонам и, отодрав одну руку от тела Фишера, просунул ее в собственные штаны, начиная быстро надрачивать стоящий и изнывающий от отсутствия прикосновений член, потому что это уже было почти физически невозможно — сдержаться. А также не забывал двигать головой, ощущая, как чужое естество упирается в глотку, как вкус естественной смазки на языке стирает любые мысли и пульсирующее желание бьет по самым позвонкам, словно вколачивая гвозди в тело настоящего мазохиста. Но, как бы не хотелось продлить этот момент дольше — все рано или поздно заканчивается. Поэтому совсем скоро напряжение в каждой клеточке достигло пика, и Салли закрыл рот рукой, по-блядски сильно зажмурился и приглушенно выстонал, когда тело свело от сладостного спазма, когда дыхание сорвалось и в легких осталась лишь затапливающая, словно вязкая патока, растекающаяся пустота, когда ощущения обострились до предела и было слышно даже быстрое биение сердца о трескающиеся ребра, после чего излился прямо в рот металлисту, тут же чувствуя, как внутри взорвалась целая галактика, будто перед мнимой смертью на электрическом стуле. И когда Ларри четко ощутил вкус спермы, заполнившей рот — это стало последней каплей. Он сжал головку своего напряженного члена, еще раз дернул рукой, проведя по основанию, представляя, как сделал бы это Салли, и тоже за секунду обмяк, сладостно кончив прямо так, в штаны, тут же выпуская с причмокивающим звуком чужой член изо рта, глотая и слизывая горьковатую белую массу с губ с соблазнительной усмешкой. А Салли до сих пор неверяще смотрел на него, отходя от самого охуенного оргазма, который только довелось испытать, ведь обыкновенная дрочка или же ебаные сигареты, до недавнего момента приносящие расслабляющий туман в мозг — никогда не сравнятся с чем-то подобным. Особенно, в исполнении Джонсона. — Я люблю тебя, чел, — все-таки вновь ухмыльнувшись, томно промурлыкал металлист, до сих пор стоя на коленях перед своим пай-мальчиком. — И я тебя, идиот, — убито-нежно пролепетал Фишер, от чего на его лице появилась выражающая поражение улыбка, которая почти сразу же была стерта новым глубоким поцелуем. И лишь одно Салли знал точно: к сигаретам он точно больше не притронется.