Mad world

Mad World.       Апатия застала Его за работой. Хотя «работа», пожалуй, было слишком громким словом для процесса созерцания замызганного охрой листа. Рисование уже давно перестало быть своего рода отдушиной, скорее бессмысленный ритуал, совершаемый с той или иной периодичностью, как дань привычкам, лишь в те моменты, когда некое внутреннее предчувствие подсказывало, что с последнего обряда прошло уже достаточно времени. И вот, Он снова раскладывал свои вещи для очередного многочасового церемониала, которому предстоит завершиться лишь тогда, когда отчаяние и разочарование пересилят надежду, а после, поделив первенство по своему усмотрению, сольются в гнетущее, тягомотное чувство, причиняющее не то боль, не то…       Не всегда было так. Иной раз (правда, очень редко), Он не откладывал пустой, замаранный лист в стопку других, таких же бесполезных отщепенцев, не оправдавших смерти того дерева, что послужило сырьём для их создания. Случались редкие дни, когда хаотичные метания в поисках идеи, хоть какой-то, помогали найти верную тропинку, которая приводила либо к синим ирисам, случайно обнаруженным некогда во время прогулки, либо же к портрету старшего брата. В редкие моменты просветления, толика удовлетворения трогала Ему душу, и Он мог целое утро (ведь все вечер и ночь были отданы творчеству) благоговейно наблюдать результаты своего кропотливого и размеренного труда, когда раздражение, злость, пожалуй, любые эмоции уходили далеко на задний план. Они просто забывались Им на период этого процесса, от первого до последнего штриха.       Но сегодня всё было как обычно. Ворох вырванных из сшитого альбома листков, какие-то из них смяты в угловатые комки, какие-то просто разорваны на несколько частей, и тому обрывку, коему повезло хранить на себе наиболее удачный фрагмент эскиза предстоит покоиться в одной из множества раскиданных по студии картонных папок, перевязанных бледным, желтоватым от времени шпагатом. Иногда Ему нравилось открыть одну из них, или все сразу, и начать осторожно перелистывать спрессованные под весом собственной тяжести и веса многих других своих сестёр листочки, целые, с оторванными краями, из плотной белой бумаги или из шершавой, менее качественной, коричневой, «на которую будто чашку крепкого чая вылили» - так о ней отзывался Его старший брат.       Художнику нравилась эта фактура, поначалу, а после она стала лишь мозолить глаза, и он поспешил от неё избавиться, изведя остатки крупного блока под угольные почеркушки и прочую рутинную ерунду, что помогала ему не оторваться от реальности, от коей в последнее время он отворачивался всё чаще. Но не получая от такого забвения удовольствия. Сначала забвение, а потом трезвость и похмелье, и породившей их причиной является вовсе не алкоголь, но сладкий дурман отрешения и отчуждённости.       Утомлённый взгляд Художника, преследуя мысли, плавно перешёл с холстины на разбросанные папки и отдельно сложенные альбомы. Он подумывал о том, чтобы ещё раз зарыться с головой в свои несметные богатства, прикоснуться к каждому из них кончиками пальцев и воспоминаниями, пропустить ещё несколько мгновенный собственной жизни, позволив потоку времени проскользнуть мимо, не задев Его своим тлетворным веянием, а после найти себе другое занятие. Главное при этом, никому не попадаться на глаза.       Последняя мысль растревожила юное сознание. Он затравленно прислушался к тишине. В доме было всё так же тихо, но даже мимолётные шорохи, свидетельствовавшие о присутствии лёгкого сквозняка и шкодливой кошки, заставляли юношу внимательно прислушиваться, не прозвучит ли следом столь знакомый скрип металлических, стареньких петель, а после – тяжёлая поступь, и пусть Ему приходилось пристально внимать, чтобы засвидетельствовать звук неровных шагов из самой студии, но даже так они казались Ему слишком громкими и беспокоящими.       Страх миновал, всколыхнувшийся шелест затих, испарившись в воздухе, не приведя с собой гостей, кроме последующего вкрадчивого цокота крошечных коготков по не застеленному ковром дереву. Однако, постыдная тревога призвала Его отвлечься от своих рутинных хлопот и придать значение ставшим покатыми и тёплыми теням, перемежающимся с красными следами, оставленными Светилом, отмечающими его размеренный путь от горизонта к горизонту. «Жаль, что солнце не может наследить здесь вдоволь». Но Он прекрасно знал, что по мере моциона звезды, его ихниты столь же поступательно выцветают, и даже оставленное ими тепло, подтверждающее их существование, становилось призрачным и неосязаемым, превращаясь в очередное воспоминание. «Какого это? Быть воспоминанием?»       Подарив последний взгляд пунцовеющему шару, Он сложил многочисленные этюды в стопку, быстро найдя ей подобающее место, руководствуясь исключительно чутьём. Не было более никакой иной закономерности или сакральной логики в расположении макулатрных столпов. И всё же, стоило хоть чему-то оказаться не на своём месте – внимательный взгляд шиканки тут же примечал посягательство на свою территорию, и долго Художнику приходилось бороться с чувством поруганного целомудрия, но на помощь ему в этом неравном сражении приходила лишь гадкая, удушливая мысль: «Это и так не твоё». Борьба превращалась в смирение, а всколыхнувшиеся было эмоции залегали на самое дно его души, но только лишь затем, чтобы как следует настояться, превратиться в прогорклый токсин и донимать своего опустошённого носителя изнутри, становясь не только фундаментом, но и благоприятной почвой для прорастания прочих, сродных токсину и благоугодных ему же семян.       Отчуждение с каждым днём протачивалось сквозь тонкие слои оболочки-страха, питаясь и насыщаясь смесью из невысказанных домыслов и неразрешённых разладов. Лучшего компоста и не сыскать. Катализатором противоречивого в своих тлетворности и плодовитости процесса служило тепло от жгучих, засевших глубоко внутри обид. Их хитросплетение, проникшие в самый остов, вытягивало последние ресурсы, и только с той целью, чтобы пустить их в более щедрое и неприхотливое русло.       Следовало поторапливаться. Он закрыл за собой дверь студии, затем более рефлекторно, нежели осознанно прошёлся по комнатам, задёргивая тюль, дабы назойливые кровососущие насекомые не смогли проникнуть в дом через просторные оконные проёмы, не стиснутые тесными затворами. Окна в их доме, действительно, всегда были открыты. Но воздух уже давно не насыщал и не мог подарить не капли свежего глотка, сколько бы ты не старался глубоко вдыхать и выдыхать, насилуя собственные лёгкие до тех пор, пока организм не откажет тебе, остановив единственным доступном ему методом – слепящим головокружением.       Покончив с окнами, Он остановился в их спальне, пробравшись за прозрачную завесу. Там его ожидало, пожалуй, единственное живое существо, сохранившее способность дышать и расти. Невысокое деревце – и то казалось ему неприветливо требовательным, и от такой наглости хотелось скорее позволить ему умереть, чем тратить долгие часы на изучение вида растения, дабы не превратить свой уход в процесс длительного и беспощадного убиения. «И когда ты заметишь, что что-то пошло не так – будет уже слишком поздно».       Отстоявшаяся в таре вода тонкой струёй оросила посветлевшую от засухи почву, и редкие брызги запятнали поникшие было тонкие листья, но Художник знал, что растение лишь капризно демонстрирует неодобрение к столь длительному игнорированию своей, несомненно, важной персоны. Раньше юноша всякий раз впадал в отчаяние, стоило ему узреть понурую тоску по должному уходу в форме кроны своего подопечного, но в настоящий момент к подобным выкрутасам Он был более, чем безразличен, прекрасно зная, что унылая вялость смениться бурным ростом свежей зелени, и не сегодня – завтра ему предстоит вооружиться маленькими, острыми ножницами и превратить маленького Принца в круглый, умилительный своей красотой аккуратностью шарик, разумеется, ненадолго. Пройдёт пара недель, и этот скромный аристократ превратиться в заросшего бомжа, и от былой элегантности останется одно… «Воспоминание?»       За этим занятием его и настиг тот самый звук. Дверь открылась и поддалась легко, но всё же лёгкий скрип отдавался в голове эхом. Его этот звук неимоверно раздражал, но отказаться он от того, чтобы прислушиваться, он не мог. Так же, как и от способности чувствовать боль, которая сама по себе не была злом, а лишь предупреждали о том, что Ему довелось с ним столкнуться.