оппа

                                  

***

                                         Перед глазами нереальный выбор: упаковка просто классических чёрных, белых в сеточку, красных со стрелкой сзади, чёрных в крупную сеточку; а Феликс не в состоянии определиться. Заставать врасплох Чанбина каждый день входит в привычку, и теперь Феликс из кожи вон лезет, чтобы очередной раз был намного эффектнее, заводил ещё больше, чем вчерашний день, а Бин — брал его намного чаще, дольше, в конце падая на кровать без сил.       Взгляд всё-таки падает на классику, и вот упаковка осторожно открывается длинными тонкими пальчиками; содержимое уже лежит аккуратно на кровати, а Ли прикидывает оценивающим взглядом, как он в этом будет выглядеть сегодня поздним вечером перед усталым Чанбином.       Встав прямо перед зеркалом размером во весь рост, Феликс осторожно вытягивает одну свою ножку, а после лёгкая капроновая ткань уже красуется на ней. То же самое Ликс проделывает с другой. Он стоит голышом, разглядывая своё отражение, а после ретируется к маленькому шкафчику, где хранится всё самое интересное. Выдвинув самый верхний ящик, рыжеловолосый достаёт дополнение к своему образу, а затем кидает быстрый взгляд на настенные часы — до прихода Чанбина ровно пять минут.       И действительно, через пару минут входная дверь открывается, а из коридора слышится приятный тембр голоса.       — Ликс-и, детка, ты дома?       — Да, оппа~       Феликс намеренно тянет последний слог в этом обращении и ухмыляется, заслышав быстрые шаги в спальную комнату. Дверь в неё резко распахивается, а на пороге стоит тяжело дышащий Чан, который голодным взглядом скользит по телу младшего.       — Повтори, что ты сейчас сказал?       Феликс даже привстаёт с кровати, чтобы предстать перед любимым во всей красе, смотрит прямо в антрацитовые глаза и низко тянет:       — Оппа~, возьми меня.       Чанбин рычит. И проблема не только в этом чёртовом обращении, а в том, что на Ли сейчас чёрные женские кружевные трусики, которые идеально подчеркивают упругий зад, и в тон им — чулки в мелкую сеточку.       Феликс развязный, соблазнительный и желанный, поэтому противиться своим желаниям Чанбин не может, и даже усталость после тяжелого рабочего дня бесследно исчезает.       Он накидывается на младшего подобно зверю, рвёт капроновую ткань и отшвыривает её в сторону, чтобы припасть к гладко выбритой ножке губами и зацеловать её; исследовать все миллиметры алебастрового тела, покрыть поцелуями-бабочками внутренние стороны бёдер и сойти с ума окончательно. Потому что Феликс — великолепный, а когда натягивает на себя женское белье — крышесносный.       Он поворачивает Феликса к себе спиной и ставит того раком, чтобы удобнее было разорвать эту кружевную чёрную ткань, потому что младший считает её лишней сейчас. Рыжеволосый прогибается в спине, позволяя делать с собой всё, что угодно; подливает масла в огонь, постоянно выстанывая низким и тягучим голосом «Бинни-и-оппаа». А Чанбин конкретно проёбывается, потому что он терпеть это обращение не может: каждая сотрудница норовит назвать его именно так, но он лишь шипит и мечтает перегрызть этим курицам глотки, но Феликс…       Из уст этого очаровательного мальчика это звучит так соблазнительно и эротично, что Бин не в силах противостоять; зверь рвётся наружу, член — из классических брюк, а сердце заставляет грудную клетку подниматься с каждым разом всё выше и выше, потому что кислорода не хватает, а оно стучит ещё к тому же, как заведённое.       Феликс шипит и ворчит что-то себе под нос, когда чувствует, как Чанбин рвёт трусики, откидывая остатки ткани к окну, а после ладонями раздвигает половинки, чтобы наклониться всем корпусом к младшему и кончиком языка провести по сжатому колечку мышц. Ли весь содрогается, взгляд совершенно не фокусируется, а подушка становится единственным средством, чтобы хоть как-то заглушить свои стоны, потому что Чанбин своим языком творит неимоверные вещи. То лижет слишком медленно, то толкается языком прямо в горячее нутро и буквально трахает им.       Ликс соскребает по крупицам остатки своего здравого смысла, пытается существовать дальше, но Чанбин просто не даёт ему на это право, вновь отправляя в сладостную негу.       — Такой вкусный мальчик. Оппе очень нравится, — шепчет Бин.       Этот шёпот обжигает покруче любого Солнца; этот шёпот губит и разрывает что-то изнутри, заставляя вести Феликса подобно течной кошечке — постоянно ластиться и урчать, прося ласки и внимания. А Чанбину, несомненно, хочется эту кошечку выдрать, вылюбить так, чтобы и подумать больше не могла надевать на себя подобное.       И Чанбин благодарен небесам за то, что Феликс приготовил себя по полной программе, потому что времени у Со для того, чтобы медленно и с любовью растягивать младшего, совершенно нет. Только валить и трахать — больше ничего.       Поэтому брюнет, смотря лишь только перед собой, быстрым движением рук раздевается, стараясь как можно скорее снять эти чёртовы брюки вместе с боксерами, а после — развернуть к себе Ликса лицом и приказать.       — На колени, маленький мой. Оппа хочет почувствовать ласку твоего язычка.       Чанбин присаживается на край и раздвигает ноги, в то время, как Феликс спрыгивает с кровати, действительно становится на колени и устраивается поудобней. Холодной ладонью проводит от основания до головки, большим пальцем массирует её, а после наклоняется и целует горячими губами, затем уже начиная обсасывать. Погружает в рот постепенно, вырисовывая на стволе языком непонятные узоры, стараясь обвести кончиком каждую венку; заглатывает глубже, так, чтобы головка касалась стенки горла, помогает себе рукой, надрачивая каждый раз всё быстрее и быстрее; берёт за щеку и делает первоклассный отсос. У Чанбина взрываются фейерверки перед глазами, пальцы на ногах подгибаются, а член лишь сильнее наливается, прося лишь скорейшей разрядки. Но Феликс резко отстраняется, хитро поглядывает в глаза напротив, укладываясь на кровать спиной, и разводит длинные ножки в стороны, как бы приглашая Чанбина себя оттрахать.       — Папочка, мо…       — Нет, лисёнок, — Чанбин перебивает младшего, не давая ему закончить свою реплику, — папочка у нас с тобой каждый день. Сегодня я твой оппа.       А вот теперь Чанбин не видит смысла оттягивать время. Он тут же нависает над Ли, заставляет обвить свои бёдра ногами, а затем тянется к лицу младшего, чтобы целовать его до упада.       Толчки медленные, поцелуи жаркие и горячие; Феликс на грани потери не только сознания, но и себя, потому что такой Чанбин нравится ему до одури: внимательный, чуткий, отзывчивый и безумно сексуальный. Пусть в нём сейчас буря эмоций и дикое желание отодрать Феликса, он всё равно с ним нежен и осторожен, будто бы перед ним хрупкий хрусталь, перед ним его любимый мальчик, и он просто не может по-другому.       Чанбин меняет позу, усаживаясь задницей на кровать и утягивая на себя Феликса, заставляя последнего оседлать свои бёдра. Брюнет обнимает Феликса крепко, прижимает к себе, продолжая совершать фрикции, а сам рыжий — вытягивать шею и получать долю нежных и приятных поцелуев.

толчки за толчками; переплетение пальцев; глаза в глаза; искусанные губы и сбитое дыханье; сердца стук в унисон;

      Феликс разлагается на атомы, на миллионы частиц; Чанбин заполняет его полностью, стонет на ухо, прерывисто дыша, и как сумасшедший шепчет: «люблю тебя одного».       А после укладывает уставшего и взмокшего Феликса к себе на грудь, слушает размеренное дыхание и чувствует подушечки чужих пальцев на своей грудной клетке.       — И ты для меня целый мир, оппа.                                   

***