Kissing your shadow

Пламя в камине разгорается на редкость паршиво. Поленья сухие, хвороста в достатке, но огонь упрямится, жалкими искрами вспыхивая и исчезая. Руфус выпрямляется, с раздражением смотрит на так и не разгоревшийся камин и садится в кресло. Как-то излишне устало. Разбито. Будто утопая в обивке и самом себе. Он слишком хорошо помнит, как всё началось. Так давно, что детали уже должны были подрастеряться в памяти, но нет. Будто в насмешку все слова и движения перед глазами проносятся, вновь обретая звучание голоса и запах железа с примесью пионов под окном. И сердце сжимается болезненно-верно, потому что слишком привычно, что даже возражения ни в мыслях, ни в душе. Смирение и усталость. Отчаяние. Желание отпустить всё и сдаться. Такое человеческое чувство. Но и Барма человек. Лишь человек, подумаешь, что Герцог. Белые перчатки слегка запачканы сажей, но этого достаточно, чтобы стянуть их идеально-выверенным жестом за кончики пальцев, и сжать в руке, безвольно опуская её с подлокотника. Сил даже на привычную маску нет. Прочитаны ли его письма? Или вновь преданы огню? Он знает ответ, но пишет снова и снова. Уже не видит в этом смысла, но боится, что лишится последнего, что отчего-то стало константой мироздания. Просто тем, за что можно зацепиться, даже если пальцы соскальзывают. …перчатки незаметно выскальзывают из ослабевших пальцев. Тот разговор в библиотеке. Он всю душу Руфусу вывернул наизнанку. Всполошил все страхи и надежды. Вновь позволил верить, с затаённым дыханием ловить взгляды. И лишь безмятежно смотреть в ответ, когда внутри сердце перемалывается в крошку. Потому что Брейк смотрел всё также ненавистно-язвительно, иронично улыбался, и ни во что его, Руфуса Барму, не ставил. Будто тот пустым местом был. Наверное, это и добило Герцога. Последней каплей стало. Шерил лишь вздыхала тяжело, да наливала Руфусу чая. Участливо сжимала ладонь в своей, после качала головой, называя их «глупыми мальчишками». И никому дела не было, что Руфус старше. А ведь Руфус помнит своё первое письмо Шерил. Как та рассмеялась — не зло вовсе, а мягко так, очень похоже качая головой, совсем как сейчас. И тоже назвала его «глупым мальчишкой». Но Барма не был бы Бармой, сдайся он после первого же отказа. Такую, как Шерил, нужно завоёвывать, он знал прекрасно. И потому не сдавался. Лиам прямое тому доказательство. Это тянулось так долго, что однажды, услышав о болезни Шелли, дочери Шерил, он приехал навестить её. Поместье Рейнсворт он любил, хоть и бывал там крайне редко. Обычно по работе, или Лиама навестить. Хотя последнее и было всего раз почти год назад, но не суть. Он прекрасно помнит тяжёлую атмосферу в поместье. Как маленькая Шерон угрюмо сидела в гостиной, обнимая любимую куклу. И помнит того странного человека с бинтами на лице, которого увидел через приоткрытую дверь одной из комнат по пути в кабинет Шерил. Руфус спросил у Шерил, но она лишь нахмурилась в ответ. — Вы про Зарксиса? Конечно про него, другого такого здесь нет, — ответив самой себе, она сжала платок в руках, поджимая губы, — Ему нелегко пришлось. Очень нелегко. Если оправится — сильнее человека не сыщешь, а если нет… — она отвела взгляд. — Он сломан, Руфус. Иначе и не бывает, когда проходишь через Бездну. Или когда она через тебя?.. Это заинтриговало его. Всколыхнулось внутри желанием увидеть истерзанную душу. Как уродует Бездна. Ещё одну её грань. И потому прямиком из кабинета Шерил Руфус направился к Зарксису. Еле слышно скрипнул дверью, но даже до этого звука сидевшему на подоконнике мужчине дела не было. Спутанные светлые, или всё же седые волосы? Худое тело в тёмно-голубом свободном костюме. Изнемождённость буквально в каждом движении. И настойчивое движение руки у лица, будто что-то гладят или теребят. Может волосы? Или бинты на лице? Но стоило лишь подойти ближе, как брови сводятся к переносице, а внутри просыпается напряжение и осторожность, как перед встречей с очередной Цепью или нелегальным контрактором, которого вот-вот утянет в Бездну. Будто дикий зверь перед ним. Бинты на месте глаза пропитаны кровью. Ею же запачканы и волосы, слипшиеся красными сосульками. Безучастное лицо. Болезненно светлая кожа. — Я не помешал? — слегка лукаво, слегка иронично, раскрывая веер и мягко касаясь им своей улыбки. И этот взгляд алого глаза, от которого сердце, такое глупое и доверчивое сердце, сбивается с ритма, после оглушая своим стуком и пламенем сжигая изнутри. Зверь в клетке. Вот-вот готовый сорваться с места и разодрать глотку. Себе или кому-то. Зверю не важно. Не важно было и Брейку. Вот каким Руфус запомнил тот день. Их первую встречу. Столько времени минуло, а сердце всё места не находит, стоит лишь вспомнить. Губы слегка кривятся в полуулыбке, но взгляд всё ещё туманен. Барма тогда, в шутку, наверное, по-другому это и не назовёшь, иначе совсем уж грустно будет, написал Зарксису письмо. Интересовался его здоровьем, говорил о погоде и спрашивал, не читает ли Шерил его писем. Ответа не было, но это и не удивительно. Повстречав Лиама, Руфус узнал, что Зарксис сжёг письмо, даже не открыв. Словно в отместку, Барма написал ещё одно. Но Брейк сжигал каждое. Через какое-то время не стало Шелли, и Зарксис появился в Пандоре, затем Шерон. Руфус видел Брейка не слишком часто, но не говорил ему ни слова. Всё, что хотел сказать, было уже написано на бумаге, но мужчина продолжал сжигать всю корреспонденцию, которую получал. Зарксис слишком иронизировал, много говорил, не переставая ел сладкое, терроризировал бедного Лиама, не отходил от Шерон ни на шаг и даже не смотрел на Барму. Будто того и не было. Герцог знал, что это лишь маска, потому что видел настоящего: сломленного и жаждущего смерти Брейка. А не это подобие человека. Но одна фраза. Всего лишь несколько слов, брошенные Шляпником мимоходом, перевернули внутри всё. — Прекрасные куклы самые гнилые, но вы, Герцог, их превзошли. Кажется, тогда и началась эта больная одержимость. Болезненное, маниакальное желание доказать, что Шляпник ошибается. А после как-то потерялись все мотивы. Письма слились в один непонятный и неясный фрагмент с постоянными: …«Вы отравили мою душу»… …«Признайте, что прокляли меня, и потому я так страдаю»… …«Наверное, вам нравится знать мои истинные чувства, а после смотреть мне в глаза и смеяться»… И подобное этому, но сказанное на разные лады. Шерил видела, как Руфус на куски разваливается. Она одна видела. Потому как знала слишком хорошо. Слишком долго. И предложила помочь. Хоть как-то скрыть всё происходящее. Все и так знают, что Руфус писал Шерил любовные письма долгие годы, так почему бы ему не делать это до сих пор? А что Шерил? А она раньше просто не отвечала на послания, теперь же сжигает письма, даже не раскрыв. Драматичная история невзаимной любви. Флёр печали в облике Бармы, что трогает сердца девушек и женщин, помогая получать необходимую информацию. А после Руфус закрывается в кабинете и пишет ещё одно письмо, напиваясь до беспамятства время от времени. Слишком редко, когда шейным платком удушиться хочется. Последнее письмо было отправлено неделю назад. У Руфуса нет больше сил брать перо в руки и выводить строку за строкой, зная, что их снова поглотит огонь. Душа истощилась до дна. Будто Бездна поместилась в одного конкретного человека. Барма прикрывает устало глаза. Всего на миг, казалось. Но в камине уже потрескивают поленья, в комнате гораздо теплее, чем было, да и стемнело за окном. Он растерянно смотрит на огонь, слегка хмурясь, а после едва не подпрыгивает на месте, слыша хруст конфет из соседнего кресла. — О, вы проснулись, Герцог, — Брейк по-детски тянет слова, не смотря даже на Руфуса. Слишком увлечён леденцом. Барма выпрямляется, принимая более достойную позу в кресле, отвечая лишь скептической полуулыбкой. — Под такой шум невозможно спать, — Герцог вздыхает, и даже в этом чувствуется упрёк. А после мужчина чувствует знакомый сладкий аромат. — Это случаем не любимые леденцы Шелли, которые ей привозили из Азии? — Ваша память удивительно ясна, — пространственно отзывается Шляпник, облизывая губы. — Как давно вы их ели? — Это было так давно, — Руфус ностальгически прикрывает глаза, вспоминая мягкую улыбку и тихий, но нежный голос Шелли, будто постоянно сражённый неведомой болезнью горла. — Будто и не было вовсе. — О, вот как, — следует короткое в ответ, а после снова раздаётся хруст конфет. — У вас до сих пор нет кариеса? Сколько можно, Брейк? — раздражённо вопрошает Руфус, повернув голову к мужчине и с упрёком поджимая губы. — Я добросовестно чищу зубы и не ем сладкое, когда работаю. Это что-то вроде перерывов. Не беспокойтесь обо мне, Герцог, — Брейк достаёт из кармана горсть конфет, всё ещё не глядя на Барму. Появляется ощущение, будто Зарксис с пустотой говорит, а у той появился голос. — Чтобы беспокоиться о вас, Зарксис, нужно иметь нескончаемый запас терпения и нервов. Я же не расположен к этому в последнее время, — Герцог задумчиво поглаживает веер, успокаиваясь, и смотрит на пламя, считая всю эту ситуацию до ужаса ироничной. — Ну тогда не задавайте вопросов, на которые не желаете получить ответа. Давайте облегчим задачу и вам, и мне, — фантики от конфет с тихим шелестом падают на пол, ловя блики от огня. Барма смотрит на Зарксиса с болезненным желанием прикоснуться к светлым волосам, из-за пламени сейчас отливающими тёмно-красным. Но лишь кривовато улыбается. — Боюсь, что для этого мы уже слишком опоздали. — Ну, тогда нам остаётся только оставить всё, как есть. И почему чудится, будто Шляпник говорит о чём-то другом? Неужели… Нет. — Почему бы вам не перейти на что-то менее шумное? Помидоры, к примеру. Или овсянку. Всё же, хотя бы чуть более полезней будет. Да и пожалейте мои уши, в конце концов, — Руфус возмущается так искренне, что почти сам верит в это. Старается не думать, что прячется за этим, как за своим любимым веером. — Помидоры… — Брейк посмеивается, постепенно срываясь в хохот. — Нет, спасибо. Да и овсянка не лучший вариант, — он показушно вытирает выступившие слёзы в уголке глаза. — Ну, если же туда добавить мёда… — принимая условия начатой им самим игры, Руфус смотрит искоса, будто раздумывая, — …лошадиную дозу, то вам как раз придётся по вкусу. — Увы, — Шляпник разводит руками в стороны, снова смеясь, — овсянку не положишь в карман. Конечно, провернуть это я могу, но не каждый ведь раз? Да и, — он встаёт так неожиданно, совершенно прекращая смеяться, и это напрягает Барму, — я мог бы не есть леденцы, пока вы рядом. Как вам такой вариант, Герцог? — Брейк легко и непринуждённо усаживается на подлокотник кресла, в котором сидит Руфус. Зарскис оказывается так близко, что сердце снова сбивается с ритма. Горло перехватывает, и Барма до боли сжимает веер в руке. Что угодно, лишь бы побороть желание прикоснуться. — Скажите, Брейк… — языки пламени мечутся, тени сгущаются и отступают. Барма говорит так вкрадчиво, впервые за вечер смотря прямо и не избегая зрительного контакта. — А Шерил… так и не читает моих писем? Столько подтекста в этом. Оба знают. Оба молчат. И выжидают. — Хм, — Шляпник поднимает взгляд, смотря куда-то поверх макушки Бармы, задумчиво касаясь своего подбородка. — Знаете, совсем недавно я случайно залез не в тот ящик в столе Госпожи Шерил и… — Руфусу чудится, или губы Брейка растянуты в призрачной улыбке? — ...обнаружил там ваши письма. Вскрытые. Герцог чувствует, как сердце замирает, а после со всей силы бьёт о рёбра, оглушая этими ударами всё сильнее. Если это новая форма издевательств… если Брейк решил растоптать его окончательно… то почему он выбрал именно этот способ? — И… Вы не знаете, каков будет её ответ? Может, слышали случайно? — Барма придвигается ближе к Брейку, говоря быстрее, будто хватаясь за спасительный круг, который заберут, если не вцепиться прямо сейчас. Зарксис неожиданно смеётся. И этот смех стрелами в сердце Герцога. — Знаете, Герцог, вы мне напомнили, собственно, причину моего визита, — туманно отзывается Брейк, а после достаёт конверт из внутреннего кармана плаща и протягивает его Барме. Руфус смотрит с сомнением на Брейка, после на конверт. И чудится ему, что это не бумага, а змея. Но не будет же Шляпник бить так жестоко? И всё же письмо… Снова поднимая взгляд и встречаясь им с Зарксисом, Барма осторожно берёт конверт. Взгляд Шляпника не знаком Герцогу. Там мешается что-то столь же обжигающее, хрупкое. Скользит опаска. Или же это только отсветы огня? Что-то поднимается внутри Бармы. Протест. Месть. Злость. Крик, который так и не прозвучит. Он бросает письмо в камин быстрее, чем осознаёт это. Зарсксис вскакивает, бросаясь за письмом, но останавливается, превращаясь в изваяние. — Знаете, Брейк. Кажется, я знаю, что там было написано, — язвительная улыбка предназначена не спине Шляпника, а самому себе. Последний удар Герцог нанесёт себе сам. Такого он Зарксису не позволит. Только не это. Только не от рук того, кого он так… — Мне казалось, что вы ждали ответа… от Госпожи Шерил, — голос звучит отстранёно и глухо. Обиженно даже, если бы Шляпник позволил себе это показать. — А сколько моих писем было сожжено... Госпожой Шерил? — слова звучат как вызов. Остатки бумаги сгорают в огне и оседают пеплом на поленьях. В этих клочках чудятся призраки написанных неровным почерком слов. — Если я скажу — ни одного, вы мне поверите? — Брейк говорит тихо, но этим и оглушает. Всё также не поворачивается. Барма не видит его лица. Герцог может лишь распахнуть глаза и позабыть, что вообще нужен кислород. Потому что… — Повтори, что ты сказал. Немедленно, — он поддаётся вперёд, почти встаёт. Говорит так лихорадочно, словно веря, что ослышался. — Пламя давно не видело ваших писем. Как я и сказал, все они лежали в неприметном и пыльном ящике стола. Вскрытые. И прочитанные. Тишина давит на уши. Пламя не спасает. Кажется, что они оба тонут в нём. Растворяются в отголосках слов и превращаются в тени, которые скачут по стенам, так и не придя к перемирию. — Что… в этом письме было написано? — голос не слушается, веер трещит в руке, так сильно Барма сжал его. Это болезненно, но необходимо. Взгляд Руфуса мечется по неестественно прямой спине Шляпника. — «Наверное, вы уже ненавидите меня. Я не буду удивлён, если это так. И всё же, если вы думаете, что я не понимаю ваших чувств, то ошибаетесь. Вы стали моим рассветом после тьмы Бездны. Вытащили из самой глубокой ямы. Но принять то, что я, сломанный, предавший смысл своей жизни, осквернённый собственными руками и собственной глупостью, нужен кому-то — было выше моих сил. Я сжигал ваши письма по началу. А однажды прочитал и… Запутался окончательно». Шляпник медленно поворачивается, встречаясь взглядом с Руфусом. И продолжает, смотря тому прямо в глаза. — «Нужен ли я был вам? Нужен ли бывший рыцарь, ставший убийцей в угоду собственному эгоизму, Герцогу из благородного дома? Ответ слишком очевиден, но вы всё продолжали присылать мне письма… Я последний, кто заслуживает вашей любви. И всё же вы любите. Не знаю когда, не знаю почему, но что-то изменилось. Ваша болезнь передалась мне. И усиливалась с каждым написанным словом. Я не имею права просить принять меня. Принять мою одержимость и болезненную в вас необходимость. Но я прошу. Прошу, стоя на коленях», — и в подтверждение своих слов, Брейк опускается с тихим стуком на колени, не сводя взгляда и не моргая. Будто боясь, что пелена перед взором превратится в позорные слёзы. — «Если вы больны, то болен я». Казалось, любое движение разрушит этот непередаваемо хрупкий момент. Невозможно короткий, но более необходимый, чем кислород. Всё сказанное никак не могло уложиться в голове Руфуса. Неужели правда? Неужели… Но было то, что царапало изнутри. Несмотря на Брейка, такого непривычно серьёзного, стоящего на коленях и боящегося даже вдохнуть слишком громко. Словно осуждённый перед гильотиной. — Ты действительно считаешь, что для меня важны статусы и заслуги? — горечь перехватывает у самого горла и сдавливает. Глаза жжёт, но Герцог упрямо смотрит на Шляпника. — А разве нет? — вымученная улыбка, с — в противовес будто — лёгким голосом и какой-то скрытой обречённостью на дне алого глаза. — Я писал тебе. Раз за разом. Отринув свою гордость. Став посмешищем в глазах Шерил, которая решила стать ширмой всему этому из доброты душевной и жалости!.. — Барма срывается на крик, стискивая в руках веер, но продолжает почти шёпотом: — Если бы это было правдой, я бы никогда не написал тебе. Ни разу, — он отводит взгляд, обессиленно откидываясь в кресле. Не хотелось ничего. Ни слышать, ни дышать. Видеть тоже не хотелось. Собой быть. Себя ненавидеть. Брейк бесшумно поднимается, делает всего два шага, но он теперь так близко, что запах карамели почти оглушает. Запах жжённой бумаги. Болезненная смесь. — И всё же мы здесь. Прямо сейчас. И я ещё раз прошу тебя… Руфус, — голос срывается, но Зарксис зовёт Герцога по имени, и тот вздрагивает из-за этого. Шляпник склоняется ближе и кончиками пальцев, так мягко, что пугает, касается щеки Бармы. — Прости меня. — Сколько ты ещё будешь мучить моё сердце, Зарксис? — голос откровенно дрожит, а слёзы в глазах, готовые вот-вот сорваться с ресниц, тонут в боли непроницаемо тёмных глаз. Руфус осторожно дотрагивается до ладони, не отводя взгляда. — Сколько? — и поддаётся вперёд, отчаянно прижимаясь к губам Брейка, чувствуя, как слёзы расчерчивают дорожками щёки. Шляпник сжимает его лицо в ладонях, дыша, живя этим моментом. Цепляется, терзает, сдаётся и почти что воет в губы Герцога. Отстраняется, жмурясь изо всех сил, скрывая глаза за прядями волос. — Больше ни дня. Моё сердце не выдержит ещё хоть дня, видя тебя… расстроенным, — это глупое и фальшивое слово словно придаёт сил Шляпнику. Даёт возможность отшутиться и отпустить. Сыграть фальшивую ноту, чтобы спасти игру. — Расстроенным? — Руфус смотрит недоверчиво. Как-то странно. Глаза темнеют ещё больше. Пламя добавляет карминовым волосам поразительной глубины. Брейку нравится этот цвет. — Глаза выдавали тебя. Привычный всем «Герцог Барма» не мог скрыть тебя, Руфус, — пропуская прядь волос сквозь пальцы, Шляпник очень странно улыбался, любуясь контрастом бледной кожи и кровавого оттенка. — Расстроенным? Серьёзно, Зарксис? — Герцог повышает голос, зло сжимая веер в руках. — А вот теперь ты злишься, — Шляпник улыбается, гораздо больше напоминая того, привычного Брейка. — Прямо как тогда — в библиотеке, — шёпотом на ухо, который мурашками отзывается по рукам и спине Бармы. — Расстроенный! Расстроенный, чёрт возьми?! — Руфус психует, сжимая веер в руке и ударяя им Брейка по голове. — Да мне придушить тебя хотелось за каждую издевательскую улыбку! А после пойти и самому на дереве повеситься! Расстроенный я ходил, чтоб тебя! Зарксис лишь смеётся, ловко обхватывая пальцами запястья Бармы и обнимает, притягивая к себе. — Если моя смерть сделает тебя счастливым, то… — снова шёпотом на ухо. — Ох, лучше молчи, — всё ещё зло выдаёт Герцог, но почувствовав, как Брейк зарывается носом в его волосы, вдыхая запах и обдавая дыханием шею, сдаётся, устало вздыхая и обнимая в ответ. — Я почти отчаялся. Почти сдался. Слова звучат в пустоту. Руфус боится посмотреть в глаза Шляпнику, но чувствует, как тот замирает, тяжело сглатывая. — Что ж, тогда я выбрал самый лучший момент, — в голосе Зарксиса звучит грусть и странная бравада. Барма сжимает его крепче, будто извиняясь этим за свои же слова. — Ты едва не опоздал. Я… собирался уехать, — и чувствует, как Шляпник вздрагивает. — Чтобы не мучить тебя больше... и себя. Не надоедать. Глаза не мозолить, — продолжает торопливо, словно боясь не успеть всего сказать. — Хах, я бы с ума сошёл, — отзывается Зарксис растеряно, отстраняясь и обхватывая вновь лицо Герцога ладонями. — Я сходил всё это время, — ломанная улыбка Руфуса отзывается тянущей болью, но Шляпник заметно расслабляется, когда ладони Бармы накрывают его собственные. — Теперь ты от меня никуда не денешься, — Брейк немного натянуто смеётся, но это совсем не напряжённо. Руфус отстраняется, облизывая губы. — И всё же, вы слишком много сладкого едите, Брейк, — и не то чтобы он жаловался. Привкус конфет во время поцелуя приятен, но не подходит такому как Зарксис. — Я подумаю, что можно с этим сделать, — с улыбкой искусителя отзывается Шляпник, снова прижимаясь к губам Герцога. Впрочем, Руфус может и привыкнуть.