Маленькая трагедия

-…отстань! — Виктор! — Я сказал: отстань! От грохота закрывшейся за моей спиной двери содрогнулся, кажется, весь дом. — Черт! Я взлетел на последний этаж и забился за мусоропровод. Крохотная площадка была действительно крохотной, но я поместился. Сполз по стене прямо на бетонный пол и уткнулся в колени, сжавшись. Кипели на глазах злые слезы. За сегодняшний день это была, наверное, двадцатая ссора с папой. Перед глазами встало его растерянное и обиженное лицо, и сердце сжалось. Он же не виноват. Не виноват в том, что его сын больной ублюдок. Мне семнадцать, и я ненавижу весь этот чертов мир. И оттого, что я уже испортил семье праздник — испытывал сейчас только больное удовлетворение. А то, что вместе со злорадством и ненавистью кипят вина и сожаление — это… все равно. Плевать. На все плевать. Я омега на пике гормонального бума, мне все можно. Над головой загудел лифт, и я всхлипнул, словно этот звук стал разрешением на то, чтобы отпустить себя. Я такой идиот… такой… и правда больной ублюдок, влюбившийся в собственного отчима, альфу родного отца. Как хреново-то… Своего родного отца-альфу я никогда не знал. Отчим растил меня и моего брата чуть ли не с пеленок. Я всегда знал, что он нам не родной отец, но это не мешало нам быть счастливой семьей. Отчим гулял с нами, кормил, возился с нашими разбитыми коленками, сидел рядом с кроватью, когда мы болели, таскал на закорках и держал за руку, когда мы пошли в первый класс. Он просто был отцом, и все было бы хорошо, если бы я был нормальным. Если бы в очередную течку не почувствовал вдруг его такой манящий запах. Если бы не посмотрел на него, как омега смотрит на альфу. Он был красив какой-то своей, особенной красотой. Правильные черты лица, чуть смуглая кожа, сияющие темно-карие, почти до черного, глаза. И сумасшедшая улыбка. Он сиял, когда улыбался. Вот только так, как нравилось мне, он улыбался только папе. И когда у того началась течка, я не смог себя удержать. Чувствуя себя грязным извращенцем, я смотрел в щелку приоткрытой двери их спальни и тек от того, что видел. Я смотрел и представлял себе, что это меня целуют, что это меня вбивают в постель, что это меня насаживают на разбухший член и что это внутри меня растет узел. Я кончил, даже не коснувшись себя. Пользуясь тем, что взрослые не заметили бы и взрыва рядом, сбежал и заперся в ванной, где от одних только воспоминаний кончил еще раз. И из-под душа я вышел уже другим. Сдавшимся без боя. И тогда начался ад. Я цеплялся к отцу по каждой мелочи, огрызался на любое его слово, хамил отчиму, боясь даже поднять на него глаза. Я сам себе напоминал бешеную собаку, сорвавшуюся с поводка, которой все равно, что с ней будет и которая только и хочет, что укусить побольнее. И я кусал. Кусал больно, обидно, ударяя в самые больные места. Мне было стыдно, внутри себя я выл от ужаса и стыда, но все перекрывало больное сладкое ликование, когда я видел, как темнеют глаза папы. Будь я альфой, за такое поведение отчим давно дал бы мне ремня, но я не был его родным сыном, и я был омегой. Да и папа старался лишний раз ему ничего не рассказывать. Но я только сильнее злился. Злился-злился-злился. И делал все, чтобы привлечь внимание отчима, которого ни отчимом, ни отцом больше не воспринимал. Для меня он был альфой, раздвинуть ноги перед которым я мечтал. Я ходил полуголым. Я принимал препараты, которые усиливают запах. Я перестал использовать гигиенические средства во время течки. Все, только бы мои феромоны дошли до него. Больной ублюдок… Только мне плевать. Плевать! — Виктор? Я замер неверяще, а потом дернулся в сторону. И вывалился из своей норы прямо под ноги. ЕМУ под ноги. Почему я не услышал его шагов?! И когда он успел вернуться? И что папа ему рассказал? — Уйди! — бросил я. Зарычал бы, но в таком положении это было бы смешно. — Не раньше, чем поговорю с тобой, — отчим присел передо мной на корточки, и я невольно потянул носом. Его запах… Какой же он пьяный. И с какими-то новыми нотками, такими пряными и чуть сладкими. Я не могу… Я больше не могу. — Уйди, — прохрипел я, подаваясь назад, возвращаясь в свою нору. Внутри кипела злость, но еще была и усталость. И, наверное, хорошо, что сейчас ее было больше. — Нет, ты ведешь себя, как маленький ребенок. Я только зубами скрипнул. Где-то в глубине души я понимал, что он прав. Сегодня не самый удачный день. Отчим в первый раз за пятнадцать лет встретился со своим братом и его семьей. Папа готовился к гостям весь день. Такой сияющий, красивый… В памяти всплыло, как отчим мурлыкал с ним утром перед отъездом в аэропорт, и внутри снова все обожгло. — Виктор… — не дождавшись ответа, отчим только вздохнул. — Мы можем поговорить обо всем завтра? У него тоже был усталый голос, почти отчаянный. Ну да, он-то никогда дураком не был. Да и слепым тоже. Может, он и не понял еще, что именно меня сводит с ума, но последствия явно от его внимания не ушли. Я зажмурился, стиснул кулаки. — Виктор, пожалуйста… Я выругался, грязно и пошло, и нехотя выбрался из своей ниши. Не поднимая глаз, отряхнулся, отдернулся от его руки. — Я не хочу ни о чем говорить. — Пережить неделю и свалить к дедам. Может, там я перестану чувствовать себя таким извращенцем. — Ты же понимаешь, что так больше продолжаться не может. — Да и похер. Ненавижу его, хочу его. Хамлю ему вместо того, чтобы сказать, как он мне дорог. Он сам во всем виноват. Вытерев лицо ладонями, я обошел отчима и остановился у первой ступеньки, глядя вниз. Интересно, если я вдруг оступлюсь, он попытается меня поймать? И больно ли будет падать? «Что встал, пошли», — с губ почему-то не сорвалось. И вовсе не потому, что омеги так себя не ведут. Просто… просто… Отчим стиснул плечо, и меня словно молнией прошило. Я вскинулся, но отшатываться было некуда, а желание прижаться к нему я подавил, внезапно подумав о том, что с самого начала выбрал не ту тактику. Мой папа-омега был… омегой. Скромным, мягким, нежным даже, пусть и со стальным стержнем. Ласковый, милый, теплый. А я… а я веду себя, как альфа. Слишком вызывающе и грубо. Шок от понимания был таким большим, что я даже не понял, как спустился и зашел в квартиру. Только когда за спиной щелкнул замок, вскинулся. И увяз в черном агате незнакомых глаз, и запахе, неуловимо знакомом, но совершенно другом. Который вдруг затмил все остальные. — Виктор… — голос отчима зазвучал где-то на краю сознания. — Виктор, это Макс, сын моего брата и мой племянник. И все вдруг встало на свои места.