звёзды в руке

смотри “На меня, — просит Акааши. — Смотри только на меня”. Но вслух, конечно, другое: — Доброе утро, Бокуто-сан. Они едва познакомились (знали друг друга всю жизнь), и пока ещё у Кейджи нет права чего-то там требовать. Не то чтобы оно появится, но просто Акааши хочется знать, что Бокуто его послушает, если он попросит быть рядом-быть ближе. — Акааши, давай я в качестве тренировки поношу тебя на ручках? — светится Котаро. “Не завизжи ему в плечо”, — просит Кейджи себя успокоиться и прячет руки за спиной, нервно поглаживая свои пальцы. Он хочет согласиться, сам радостно броситься Бокуто в объятия, но тут приходят и другие сокомандники, и глупости приходится оставить на потом. Акааши в эти их глупости с Бокуто влюбляется сразу и бесповоротно с самой первой встречи. Котаро такой хороший, притягательный, за ним на баррикады и к победам, отправляться ловить домового и прыгать с крыш без парашюта. Кейджи готов отдать всего в одно мгновение, только, наверное, Котаро такое не нужно. Бокуто нужно, наверное, солнце. У Акааши руины в голове. Он их никому не покажет. Кейджи в полном порядке. Акааши снится, как Котаро достаёт его из петли. смейся “Хотя лучше молчи”, — Кейджи прикрывает рот ладонью. — Акааши!! — Котаро прыгает вокруг него. — Ты всё-таки понял шутку! Остальные в команде стоят с каменными лицами, и Акааши надо бы тоже: любая пропущенная эмоция может его разрушить, броня даст трещину, и он не сможет остановиться и покажет абсолютно всё, что в его голове. Чёрные дыры, кричащие “я ничего хорошего не заслужил, давайте выкинем меня куда-нибудь”, оголённый провод, обнимающий ключицы, и самоненависть, бьющая по грудной клетке между ударами сердца и болезненно отдающая в голову, — все увидят только это. (А Бокуто ведь нужно солнце, да?) — Акааши, ты такое солнышко, — говорит Котаро, расплываясь в улыбке. — Я так и знал, что ты не подведёшь и окажешься смешным. Кейджи пожимает плечами. “Ну, конечно, я классный, потому что я умею казаться, а сегодня ночью меня ждёт первоклассная грызня в голове за легкомысленность”. После тренировки они идут домой вместе, потому что им вдруг по пути, и Акааши хочет прыгать от радости, потому что Бокуто такой живой, такой хороший, такой интересный — и ему с Кейджи совсем не скучно. — Я так и знал, что ты что-то скрываешь, — вдруг говорит Бокуто, чуть наклоняясь и заглядывая Кейджи в лицо. Но тот умеет быть непроницательным. — То, что меня легко рассмешить? “Или всё-таки то, что я хочу выцарапать из своей головы себя самого?” — То, что ты на самом деле потрясающий. Классный. Очень хороший, — Бокуто внимательно следит за тем, как краснеют у Акааши уши. — Я рад, что мы встретились, и я с первой нашей встречи надеялся, что ты окажешься именно… ну, таким… — он неопределённо машет рукой. — Каким? — Кейджи делает вид, что ему не так уж и интересно, и кричит внутри себя. — Не знаю, — честно говорит Бокуто. — Лучшим? — Ой ну всё, мне сюда, — резко сворачивает Акааши, хотя внутри всё превращается в отчаянное “повтори повтори повтори”. Котаро машет рукой. Ночью Акааши ворочается, и впервые даже не из-за того, что сделал какую-то ошибку. Кейджи кажется, что с Бокуто он всё делает правильно. Котаро не нужно солнце, и руины ему не нужны тоже. Ему нужен Акааши — без других слов, за которыми Кейджи всё пытается спрятаться. глотай “Таблетки или слёзы?” Акааши пока останавливается на первом, хотя у него много разных успокоительных и обезболивающих в комнате. Мама пока не нашла все эти баночки, наверное, устроила бы серьёзный разговор, наверное, напомнила бы, что нет лучше лекарства, чем отрезвляющая родительская пощёчина. Отправила бы Кейджи к отцу, который бы напомнил то же самое, только вообще без разговоров. Мама обычно гордилась сыном, отец ненавидел их обоих и жил с другой дамой другой жизнью, да только шрамы они оставляли на Кейджи абсолютно одинаковые. Только дома Кейджи позволяет себе иногда завернуться в три одеяла и долго-долго смотреть в темноту комнаты. Он не доводит себя до слёз, но всегда находится в удушающем состоянии, будто ещё бы что плохое случись — и Акааши не выдержит, разревётся совсем. Зато стало бы легче. Но плохого всё больше и больше, а Кейджи как-то ещё держится. Может, потому что смотрит в центр комнаты, а не в окно, из которого так заманчиво бы вылететь. Однажды он сказал маме: — Я теряю всякую связь с реальностью, когда что-то идёт не так, когда я кого-то подвожу. — Ты просто драматизируешь, — ответила она. — Так вот не подводи меня и будь нормальным. Акааши был нормальным весь вечер, а ночью его трясло от чувства вины и страха, что он абсолютно ничего не значит и никогда не будет чем-то большим, чем просто преувеличивающий подросток, — и он забыл, как его зовут. Лишь под утро реальность вернулась в его голову, да и то, может, не вся. Это было ещё в средней школе. А теперь есть Бокуто, который находит его на каждой перемене и заставляет улыбаться, смеяться, разговаривать на действительно важные им двоим темы. Акааши чувствует себя значимым (или хотя бы живым). — Я думал, ты будешь осуждать, — как-то говорит Котаро перед важным матчем. — Ну, то, что я под стол могу спрятаться, или то, что я громко говорю. Кейджи хочет покрутить пальцем у виска. — Но это ведь нормально. — Нет, — широко улыбается Бокуто, — по крайней мере, так не принято. Но мне и не нужны люди, которые будут указывать мне, как я должен себя чувствовать. “Бокуто-сан, я бы пошёл с вами на революцию за право на сильные чувства для всех”, — думает Кейджи. — И знаешь, — Котаро оборачивается перед самым входом в зал, пропуская вперёд остальную команду, — я очень благодарен, что ты меня таким принял и что ты со мной оставался все эти вечера. Пойдём, покажем, кто в этом мире главные герои, — он подмигивает и тянет руку. Кейджи уверенно её берёт, и несколько шагов они держатся за руки — просто потому что им обоим так хочется. Акааши сглатывает комок в горле. И выходит на площадку абсолютно спокойным. кричи — Ты мне нравишься, Кейджи, — Бокуто смотрит прямо на Акааши, но нервно теребит край футболки. Кричи — “это неправда”. Кричи — “это ошибка”. Кричи — “ни к чему хорошему это не приведёт”. Кричи — “извините, но мне это не нужно” — даже если это единственное, чего ты в своей жизни захотел. Акааши не выдерживает и всхлипывает. — О боже, Акааши, тебе настолько противно? — мгновенно переживает Бокуто и подходит к Кейджи ближе. Он долго решался на признание. Котаро прекрасно понимает, что он сложный, что не каждый захочет быть его другом, — а уж полюбить его, наверное, и вовсе кажется чем-то трагичным. И он не хотел обременять Акааши своими чувствами, но в последнее время признание само застревало в горле, и Бокуто устал кусать губы, чтобы не сказать правду. Да ещё и Коноха с Куроо устали выслушивать его “Акааши такой хороший, помогите” и посоветовали отмучиться и всё рассказать. И вот теперь Кейджи из-за него плачет. Бокуто совсем теряется. Он иногда видел этот особый тяжёлый усталый взгляд у Акааши, когда он смотрел то на крыши, то на окна, то просто куда-то вдаль, и Котаро очень хотелось знать, что такое воющее таится в голове Кейджи, — и было бы невыносимо, если бы он сам стал причиной такого взгляда. Но Кейджи вдруг сам обнимает Бокуто, и сердце Котаро пропускает удар, впуская в свой ритм чужую тревогу. — Если твоё признание окажется шуткой, — тихо говорит Акааши, — то я, наверное… — он не договаривает, но Бокуто всё понимает без слов: если долго с тоской смотреть на крыши, начнёшь скучать по временам, когда умел летать, даже если их никогда не было. — Но это правда, — Бокуто крепко его обнимает. — Ты лучшее, что со мной случилось, я же не дурак, чтобы не любить тебя. Кейджи слабо улыбается. — Хэй, ты должен теперь сказать, что я тебе тоже нравлюсь, — шепчет Котаро ему на ухо. — А вот так непонятно? — Акааши смущается и краснеет. У него сегодня слетают все тормоза, но это ему впервые нравится. — Нет, — Бокуто нахально улыбается. — Ты мне нравишься. Очень, — тихо говорит Кейджи, а потом встаёт на цыпочки и целует Котаро. Оба мысленно вызывают себе скорую помощь. Акааши очень хочется закричать. Твои кометы и созвездия — мои чёрные дыры и туманности. Наш космос будет обычным, но единственным, в котором кто-то кого-то любит. Ночью Акааши с волнением обнаруживает, что мамы нет дома. Он высовывается в окно и, проверив, что нет рядом никого из соседей, кричит. доверяй С Бокуто хорошо прятаться от всех, целоваться украдкой, шутить, быть собой, и Акааши почти уверен, что у него всё теперь в порядке. Котаро греет, но и делится своими проблемами, и Кейджи не сомневается, что они поддерживают друг друга, а не пользуются в друг друге тем, чего нет у них самих. И всё же иногда Акааши срывает. “Я ведь не смогу без него после выпускного”. “Ему правда со мной хорошо?” “Я всего этого не заслуживаю”. Болючие мысли вертятся в голове Акааши, и он пытается их заглушить учёбой, но каждый новый пример словно написан совсем другими цифрами, ему незнакомыми. “Откажется ли он от меня, если узнает, что я так легко превращаюсь в пепел?” Кейджи боится. Впервые в жизни у него появился человек, который ничего не требует, ничего не ждёт, да ещё и любит просто за то, что Акааши вот такой вот, какой есть. Пора бы уже довериться, ведь если он это не сделает сейчас, то потом всё будет только хуже. Если Котаро его бросит, то Кейджи перестанет смотреть, какой там сигнал светофора, и будет игнорировать все сигналы об опасности. “мне так плохо, бо” — пишет Акааши дрожащими пальцами. Котаро может ответить: “Да всем нам, в общем-то, ты не единственный тут такой” — и будет, наверное, прав, но вся трагедия в том, что чужая боль не уменьшает твою. Если все страдают от эпидемии, никто не игнорирует симптомы и не говорит, что лекарство никому не нужно, но как только много людей находит в себе силы признаться, что в голове что-то не то, так им говорят, что им стоит прекратить гнаться за модой и не выделываться, ведь всем сложно. Акааши знает, что все его проблемы “только в голове”, но снять её с себя он не может, как бы ни хотелось. От Бокуто приходит единственное слово — “бегу” — и в темноту комнаты впутывается что-то весеннее. Акааши влюблённый и разбитый одновременно, и он хватается сразу за все свои чувства. Это страшно и даже больно, и в то же время только так он ощущает себя живым. Он выбегает на улицу, и через пару минут к дому прибегает запыхавшийся Бокуто. Котаро тут же прячет Кейджи от всего мира в своих объятиях. — Расскажи мне, — просит он. — Я даже не знаю, с чего начать, — глупо улыбается Акааши. — Я себя ненавижу, — он почти смеётся. Бокуто не отпускает его и осторожно усаживает на скамейку. Он много чего в Кейджи видел, но старался быть рядом, чтобы именно его задело взрывной волной. А Акааши всё это время хранил её внутри своей головы. Кейджи растягивает рукава и сбивчиво рассказывает про сны о самоубийстве, хотя он никогда не думал о нём всерьёз, про тяжёлое удушающее чувство по ночам, про то, как всё может неделями быть хорошо, а потом что-то ломается, и всё становится настолько не в порядке, что он будто отключается от этого мира. Бокуто внимательно слушает и держит Кейджи за руку. — Чего ты боишься больше всего? — тихо спрашивает он. Акааши кладёт голову ему на плечо. — Не знаю, будущего, наверное. — Тебе станет легче, если я пообещаю, что у нас будет хорошая жизнь? — Наверное, не станет. Но без этого будет ещё хуже. — Тогда я обещаю, что мы будем самыми счастливыми, и все твои тревоги останутся здесь. Акааши нежится в этих словах. Он не то чтобы в них верит, но ведь здорово, когда можно думать о том, что всё наладится, когда можно вцепиться в это обещание и утонуть в словах, словно они правда помогут. — Кейджи, — Бокуто пытается найти что-то ещё успокаивающее, но Акааши не даёт ему сказать и тянется за поцелуем. Он получается каким-то отчаянным, будто завтра никогда не наступит. — Прости, — жмётся Акааши. — Высказал тут тебе всякие глупости. — Кейджи! — Бокуто вдруг злится, но сразу же успокаивается. — Это не глупости. Ты мне важен весь — со своими хорошими неделями и со своими проблемами. Акааши пытается улыбнуться. Руки снова начинают дрожать, но Котаро накрывает их своими ладонями. Бокуто обещает хорошее будущее, но он и настоящее делает куда легче. Он остаётся ночевать у Акааши, хотя приходится долго уговаривать его маму. Кейджи готовит для него футон, Бокуто успевает довести Акааши до слёз нелепым каламбуром. И оба уверены, что череда хороших недель обязательно когда-нибудь станет годом, а потом — вечностью. успокойся Акааши блокируют, и связующий соперников выглядит довольным. Кейджи ненавидит быть разгаданным кем-то, кроме Бокуто. “Успокойся, успокойся, успокойся”, — повторяет он как мантру. Но руки дрожат, и мысли — “это может быть последним матчем, ты всех подводишь, ты вообще зря существуешь” — налетают как-то сразу и вместе. У Кейджи дрожат коленки, и он предпочёл бы громко сказать: “Извините, мне как-то не очень, можно я на минутку отлучусь и сбегу на необитаемый остров и буду жить в бочке?”, а не продолжать неловко пасовать. Но он старается приложить все усилия, чтобы никто не увидел панику на его лице: соперники только обрадуются, а сокомандники расстроятся, разочаруются в нём, да и Котаро будет переживать и собьёт свой отличный настрой. — Успокойся, — мягко говорит Бокуто, заметив волнение Акааши. Он знает, что тот себя накрутил и сейчас винит себя во всех бедах, и каждый промах воспринимается как нечто непростительное. — Перестань думать о том, что мы не имеем права проиграть. “Но ведь это… последний”, — хочет сказать Акааши. И не может. Ему не хватает воздуха. Если он прыгнет для следующего паса, то задохнётся и упадёт. Может, это только для Кейджи имеет значение, а Бокуто не столь важно, что они, если проиграют, не смогут больше играть вместе. Тренер зовёт Акааши передохнуть, выставляя игрока на замену. — С Акааши всё будет хорошо, — уверенно говорит Бокуто Конохе. — Он немного остынет и придёт к нам весь такой крутой, собранный и спокойный. Кейджи обнимает себя за колени. Ему приятно, что Бокуто так в него верит, и в то же время ему хочется, чтобы Котаро пришёл и сказал что-то важное, или просто подержал его за руку, или даже взглядом бы показал, что он всё понимает и пытается поддержать. Потому что сейчас у Акааши не просто всё валится из рук — он сам из себя вываливается ничтожным пеплом и изо всех сил пытается исчезнуть из этой реальности. Сет Фукуродани выигрывают без него. Без него, может, всё было бы лучше. Акааши ни черта не приводит себя в порядок. успокой меня — Фух, так пытался закончить этот сет поскорее, — плюхается на скамейку рядом с ним Бокуто и жадно глотает воду. — Ты как? — Прости, я подвёл тебя, всё ещё не могу успокоиться. — Эх, а я надеялся, что мы победим вместе, — Котаро вздыхает и гладит Акааши по волосам. — Ну ничего, в другой раз, ты лучше отдохни. — Не будет другого раза, — тихо говорит Кейджи. — Точно, — грустно соглашается Бокуто. — Поэтому мою, может, последнюю победу я дарю тебе. Акааши недоверчиво на него смотрит, а Котаро продолжает: — Я без тебя сет, конечно, не вытяну. Тебя можно заменить лишь на пять минут, чтобы ты пришёл отдохнувший и привёл всё в порядок. — Вы и без меня сильные. — Но с тобой куда сильнее, — Бокуто хватает Акааши за руку. — Я не могу забраться тебе в голову и убрать из неё все плохие мысли, хотя очень хочу. И я знаю, что если я скажу тебе просто не думать об этом, это не поможет. Но, Кейджи, даже грустный, ты всё равно лучше всех, и я хочу показать этому миру, который нас пытается обидеть, какой ты хороший. Я хочу играть с тобой, и неважно, придём мы к победе или к проигрышу, — я хочу всё это прочувствовать вместе. Кейджи сжимает его ладонь. Он, может, и не до конца пришёл в себя, но ему очень хочется выйти на поле снова. Потому что они с Бокуто и правда могут быть главными героями. Всё будет в порядке даже посреди руин. ...а когда они выигрывают и второй сет, Котаро кружит Акааши на руках. пожалуйста Эмоции бьют по Акааши вечером, когда он сидит у Бокуто. Дышать становится в разы тяжелее, и он цепляется за Котаро. Тот мягко гладит его ладони, осторожно очерчивая шрамы, которых не видно. Царапины на ладонях — от того, что Акааши пытался погладить созвездие. Но Бокуто превращается в звёздную пыль, в мягкие перья, в летний воздух — и мягко окутывает Кейджи, чтобы тот снова смог дышать. Они вдыхают одновременно, Котаро контролирует, чтобы Акааши не задохнулся, и Кейджи, вцепившийся в него руками, понимает, что наконец-то ему можно вынырнуть из своих тёмных вод. Дыхание выравнивается. — Я в порядке, Бокуто-сан, — тихо говорит он. — Ты в порядке, — соглашается Котаро. — Но это только сейчас. Разреши мне быть с тобой рядом до конца жизни, чтобы ты был в порядке всегда? — он немного нервничает и не уверен, что говорит правильное, что его слова вообще имеют смысл, но Акааши его слышит. — Тебе всё можно, — Акааши слабо улыбается, и Бокуто нежно целует его пальцы. Царапины от звёзд больше не болят.