Воровка

Ремис был готов возблагодарить все высшие силы во вселенной за то, что охраны в Академии было намного меньше, чем казалось на первый взгляд. Он очень сомневался, что смог бы внятно объяснить гвардейцам, какого наштаха ошивается около кабинета надзирателя, причем не своего. Чем дольше он крутился в коридоре, изо всех сил делая вид, что именно здесь ему и положено быть (хотя уроки начались уже двадцать минут как, и Ремис с содроганием думал о том, что ему будет за прогул), тем большим идиотом себя чувствовал. Он понятия не имел, как заговорит с Танатоном. Он вообще не был уверен, что сможет хоть слово выдавить, не выставив себя придурком и полным ничтожеством. Была бы у Ремиса под рукой пачка сигарет, он бы на нервах уже скурил половину. Ему почти хотелось, чтобы интуиция его подвела, и Танатона в кабинете не оказалось. Но, немного погрев уши под дверью, Ремис понял: босяцкая чуйка (а может, Сила, кто ее разберет) привела его куда надо. К добру или к худу. Он напряг слух, пытаясь разобрать, что же лепетал очередной послушник. Ребята, судя по всему, докладывали о своих испытаниях, и у всех до этого получалось более-менее складно. Ремис даже заслушался, когда один парень рассказывал, как нашел нужную гробницу в Долине по древним текстам из библиотеки, а потом сражался с ожившими мертвецами, полезшими из гробов и замурованных стен. А вот у следующего в очереди дела обстояли уже не так радужно. Точнее сказать, бедолага был в заднице. Парень уже с минуту пытался сказать, что у него ничего не получилось, старательно обходя все синонимы слова "облажался". Ремис примерно так же лет в девять объяснял главарю банды, почему не принес денег в общий котел. Побили его тогда крепко. – Ортас, возьми себя в руки! – Этот голос, как Ремис уже понял, принадлежал надзирателю. – Если тебе нечего сказать, признай это с достоинством, а не отнимай время повелителя своим детским лепетом. За дверью воцарилась гробовая тишина. Ремис невольно затаил дыхание, будто это его судьба, а не какого-то незнакомого парня, решалась прямо в эту минуту. Скоро он окажется на его месте. Будет так же объясняться, сбиваясь и путая слова, и трястись от страха. И надежда у него будет ровно на то же – на жалость человека, которому по должности не положено никого жалеть. Ну, в его случае – еще и на справедливость, которая если в этой галактике и существовала, то Ремису на глаза не показывалась. – Мне... – Голос послушника прозвучал так тихо, что Ремису пришлось буквально прилипнуть к двери, чтобы разобрать слова, – нечего сказать в свое оправдание, милорд. Я молю о снисхождении. Ремис до боли закусил губу и крепко стиснул кулаки. Почему-то ему очень захотелось, чтобы бедолаге Ортису дали второй шанс. Ну да, облажался он один раз. Может, ему не повезло. А может, он надзирателю не нравится, и тот ему как-то подгадил – мало ли здесь сволочей вроде Аргейла? Ремис замер, ожидая ответа. И тот не заставил себя долго ждать. – Надзиратель Тремел, вы знаете свои обязанности. Можно было ожидать, что у одного из сильнейших ситхов Империи будет соответствующий голос – внушительный и звучный или, скажем, скрипучий и зловещий. Но нет. В словах Танатона не было ничего потустороннего и жуткого, кроме спокойного равнодушия и окончательного, как закрывшаяся заслонка крематория, приговора. – Да, повелитель. Ортис, выйди вперед. Встань на колени. Ремис отшатнулся от двери, словно та раскалилась докрасна, но слышимость, на которую он только что тихо матерился, вдруг стала слишком хорошей. Он услышал все – и сбивчивые мольбы, переходящие в почти детский плач, и полный презрения голос надзирателя, призывающего парня "сохранить остатки достоинства", и мягкий гудящий звук, который Ремис знал по фильмам и новостным репортажам. Гул светового меча. Все стихло, не прошло и минуты. Ремис осознал, что упирается спиной в стену, комкая подол рубашки в мокрых от пота ладонях. Сердце колотилось так, что его стук громко отдавался в ушах. – Распорядитесь о последних испытаниях, надзиратель. Надеюсь, остальные ваши подопечные проявят себя достойно. Разговор явно подходил к концу. Нет, уже подошел! Ремис бестолково замялся на месте, лихорадочно прикидывая, куда себя деть. Оставаться под дверью кабинета было нельзя: не хватало еще на подслушивании попасться. Но куда идти? Затаиться в соседнем коридоре и сделать вид, что случайно мимо проходил? Да бред же! К тому же после всего услышанного Ремис был в шаге от того, чтобы спраздновать труса, и с трудом одолевал желание сбежать, пока не поздно. Почему-то с планами всегда так: они ломаются на какой-нибудь ерунде, и потом все летит к хаттам. Вот как сейчас. Дверь открылась, и Ремис сделал единственное, что ему оставалось – упал на колени, почти уткнувшись лбом в холодный пол. Танатон остановился перед ним. Из своего положения (жутко неудобного, кстати: у Ремиса немедленно заныли спина и ноги, и без того натруженные после тренировки) мальчик видел только подол его мантии, что, наверное, было к лучшему: Ремису вполне хватало чувства, будто его препарируют взглядом, методично отделяя мясо от костей. Поднять голову и встретить этот взгляд сейчас казалось такой же немыслимой затеей, как добровольно сигануть в бассейн с акулами. – Ну что же, молодой человек. Можешь встать и объяснить, что делаешь здесь. Ремис неловко поднялся на ноги, все еще не решаясь оторвать взгляд от пола. Все слова, которые он обдумывал (без особого успеха, впрочем – каждая версия моментально переходила из разряда отличных в разряд идиотских и, изредка, обратно) на тренировке, за завтраком и стоя под дверью, разбежались тараканами и наотрез отказались складываться во что-то внятное. Но что-то сказать было нужно, и прямо сейчас. Набравшись смелости, Ремис выпалил единым духом: – Прошу прощения, повелитель. Я должен поговорить с вами. В смысле, если вы позволите. Пожалуйста. Это очень важно, иначе я бы не посмел к вам обратиться. Даже самому Ремису эти слова показались дурацкими, кое-как склеенными из обрывков других – более правильных, сильных и красивых, но в самый ответственный момент напрочь улетучившихся из головы. Он втянул голову в плечи, ожидая то ли немедленной расправы, то ли – если повезет, – пары едких, презрительных фраз и приказа скрыться с глаз долой. Ни того, ни другого не последовало. – Вот как, – ответ прозвучал удивительно мягко. Пугающе мягко. – Уверен, что не пожалеешь об этом? Ремис сглотнул, с трудом заставив одеревеневшее горло подчиниться. Он отчетливо понимал: если не соберется, не покажет себя пусть сопляком, но сопляком, с которым можно разговаривать, то наверняка пожалеет. Никто не даст ему второго шанса. Он впервые посмотрел на Танатона прямо. Слишком прямо. Он понял это сразу же, но почему-то не смог отвести взгляд, как следовало бы поступить любому нормальному человеку: так и пялился, как идиот, в тускло-оранжевые глаза Советника. У него был взгляд глубокого старика – но при этом в нем чувствовалось столько энергии и силы, что хватило бы на десяток молодых. Он однозначно был человеком – сухощавым, высоким, совершенно седым, хотя и не слишком старым. Всю левую половину его лица покрывала замысловатая темно-красная татуировка, спускающаяся от брови к подбородку. Казалось бы, ничего сверхъестественного, но в нем было то, что оставляло широченную пропасть между ним и типами вроде Аргейла или даже того лорда из медблока – ощущение огромной, неописуемой силы, которую не нужно выставлять напоказ. Скорее уж сдерживать, чтобы не размазала тонким слоем любого, кто посмеет встать перед ней. Ремис мысленно попрощался с жизнью. Сжал пальцы на датападе, прикрепленном к поясу. И произнес так твердо, как только мог: – Не уверен, милорд. Но точно пожалею, если не сделаю этого. Тонкие губы Танатона тронула усмешка. Ремис не брался оценивать, саркастическая или одобрительная: как бы то ни было, выглядела она зловеще. – У тебя есть один шанс, юноша. Постарайся использовать его с умом.