52 Гц

      Весь съёмочный процесс готов был пойти по пизде. Майкл не знал, куда себя деть от нежного родительского обаяния Винсента. Он не мог смотреть на него — и не мог не смотреть, испытывая омерзительно-сладкое отвращение то ли к нему и его спокойной мягкой улыбке, то ли к себе за то, что не находил сил отвернуться. Он не мог отвернуться. Он пожирал Винсента глазами, пытаясь понять — почему? Почему он? Что Джеймс нашёл в нём? Хороший?.. Надёжный?.. Да он же скучный, как библиотекарь! Как вчерашняя газета! Как фонарный столб!..       У Майкла руки чесались зарядить в эту постную рожу, взять его за грудки, встряхнуть как следует, вытрясти из него ответ — почему?! Почему ты, почему он с тобой, чем ты лучше?!       Он не мог, конечно, как бы кулаки ни зудели. Приходилось отвлекаться. Когда алкоголь перестал помогать (он никогда, на самом деле, не помогал, только делал всё хуже, и сейчас это было особенно остро — он, как увеличительное стекло, усилял тоску и отчаяние), Майкл перешёл к отчаянным мерам — затащил к себе в трейлер девчонку из костюмерш, которая давно строила ему глазки, накинулся на неё так, что у самого в глазах темно было. Не помогло. Мало того — в затуманенном алкоголем мозгу где-то под черепом сидел голос Эрика, повторявший, мол, да, знаю, парень, знаю, у меня было то же самое: хочу одного — трахаю другого. Другую, то есть. Так всё и было у меня с вдовушкой. Смотрю на неё — а вижу другое лицо. И хоть застрелись.       Майкл готов был на стену лезть. Даже Питер заволновался, заметив, что с ним что-то не так. Спросил, что случилось — и Майкл разругался с ним так, что оставил его чуть не в слезах. Сказал, что не собирается его нянчить, что хочет быть актёром — пусть перестанет каждый день дёргать, пусть почитает учебник по мастерству, на курсы сходит, своей головой подумает вместо того, чтобы бежать к нему за советом каждый раз, как споткнётся.       Питер смотрел на него такими глазами, будто Майкл у него на глазах расчленил и сожрал котёнка. Майкл сам понимал, что его несёт, но остановиться не мог, пока всё не выкричал. Уже на полдороге возненавидел себя, но заткнуться не смог. Питер извинился, прежде чем исчезнуть — судорожно, едва слышно. Майкл был уверен, что тот сейчас куда-то заныкается и будет реветь. Раскаиваясь, обошёл вокруг главного дома, но не нашёл и следа Питера. Дальше искать не стал, плюнул, ушёл к себе. Закрылся в трейлере, кинулся на кровать и так и лежал там, сунувшись мордой в подушку, кусая угол наволочки от бессильной ярости.       Так и заснул.       Утром понедельника Майкл проснулся абсолютно разбитый, с поганью во рту и в голове. Так не могло больше продолжаться, он не мог больше этого выносить. Ему нужно было развеяться перед съёмочным днём. У него дрожали руки, сердце колотилось под горлом. Он почти задыхался. Ему нужно было прийти в себя — и он отправился седлать Джинджер, чтобы прокатиться в холмы.       В конюшне пахло лошадьми и сеном. Джинджер, узнав его, потянулась за угощением. Майкл обхватил её за морду, погладил, прижался к ней лбом. Лошадиная морда была тёплой.       — Хорошая… хорошая, — повторял он, чувствуя колючий ком в горле. — Хорошая девочка, моя девочка. Прокатимся с тобой, да?.. Покатаемся.       Он прижимался горячей щекой к её носу, а она вскидывала голову, вырываясь из рук, и нетерпеливо стучала копытом в пол. Майкл вывел её из стойла, оседлал, продолжая бездумно что-то говорить. Взял за повод, чтобы вывести её из конюшни, потянул за собой, отступая спиной назад.       — Майкл.       Он чуть не вздрогнул. Голос у Винсента был спокойный, едва ли не дружелюбный. Майкл вертел на одном месте его дружелюбие. Он тут же раздумал разворачиваться, сделал вид, что ему нужно проверить, хорошо ли он затянул подпругу.       — Что нужно?       — Я собирался выпить кофе, — сказал Винсент. — Составишь компанию?..       — Нет, — отозвался Майкл, изо всех сил сдерживая в груди ярость. — Я занят.       Он ощупывал и дёргал ремень, чтобы чем-то занять руки. Джинджер нетерпеливо вздыхала — ей не терпелось на волю.       — Я так и подумал, что ты будешь занят, — спокойно отозвался Винсент и подошёл ближе. — Поэтому захватил кофе с собой. Будешь?..       Майкл обернулся, смерил его взглядом. Винсент держал в руках два картонных стаканчика из буфета, один протягивал Майклу. От стаканчика поднимался крепкий кофейный запах. Принеси его кто-то другой, Майкл бы с благодарностью принял, чтобы отрезвить рассудок. Крепкий горячий кофе — то, что нужно, чтобы в голове прояснилось. Интересно, Винсент намеренно захватил его с собой? Что, пытается проявить заботу? Выставить себя добрым и терпеливым ангелом? Ну, Майкл терпением не отличался.       — Не буду, — с нажимом повторил Майкл. — Предложишь ещё раз — получишь его в морду.       — Я пришёл с миром, — начал Винсент, но Майкл перебил:       — Нахер иди. С миром.       Винсент вздохнул, пробормотал что-то неодобрительное по-французски. У Майкла от ярости так сводило всю челюсть, будто у него началась лицевая судорога. Он мог только стискивать зубы всё плотнее с риском раскрошить эмаль. Господи, как же он его ненавидел. До тошноты, до горького привкуса желчи во рту. За всё. За Джеймса. За французский акцент. За Париж. За убитый рабочий процесс, в который Майкл теперь не знал, как вернуться.       — Да, Джеймс был прав, — вполголоса сказал Винсент. — С тобой очень трудно.       Майкл застыл на мгновение, будто в стоп-кадре.       — Что?.. Это со мной — трудно?!       Обвинение было таким абсурдным, что перешибло даже иссушающую Майкла ненависть. Винсент без смятения, но невесело встретил его горящий взгляд. Он весь был такой ровный, такой спокойный, что Майклу до дрожи хотелось ударить чем-то тяжёлым, и желательно — прямо в лицо.       — Если хочешь винить кого-то в том, что он не с тобой — вини только себя, — сказал Винсент.       Майкл, забыв про ненависть, посмотрел на него с изумлённой злобой.       — Да что ты об этом знаешь!..       — Всё, — коротко сказал Винсент. — Я знаю всё.       Это был самый идиотский, самый нелепый разговор из всех, что Майклу доводилось вести. Это было просто невероятно. Винсент строил из себя такого святошу, что Майкла не на шутку мутило.       — Я хочу поговорить с тобой, — сказал Винсент, будто Майклу нахрен было какое-то дело до его желаний. Этот цирк пора было прекращать.       — Нам не о чем разговаривать, — Майкл прошёл мимо, выводя за собой Джинджер. Толкнул плечом, чтобы не стоял на пути.       — Ты даже не хочешь знать, почему он решил связаться с тобой через столько лет?.. — в спину спросил Винсент.       Майкл остановился. Впору было, по примеру Эрика, взывать к Господу с просьбой ниспослать ещё немножечко терпения, потому что если Винсент решил до него доебаться — он, видимо, как питбуль, сдохнет, но челюсти не разожмёт.       — Знаешь, такими фразами пишут дешёвые мелодрамы, — сказал Майкл, не поворачиваясь. — Ты бы отнёс их какому-нибудь писаке — пусть возьмёт. Хотя, погоди… — Майкл развернулся и сделал вид, что его осенило.       Он сам не понимал, что творит. Его просто несло, он не мог больше молчать, оставаться в стороне, вежливо делать вид, что ничего не происходит. У него внутри всё кипело, всё обжигало, он чувствовал, что просто зарядит в эту спокойную рожу, если промолчит.       — Так это он же наверняка и написал. И вложил тебе в рот, как медвежонку с динамиком. Жмёшь на кнопку — болтает. Что он ещё тебе в рот вкладывает?.. — язвительно поинтересовался Майкл. Он не думал. Он просто выбрасывал изо рта одно слово за другим, не понимая, какое будет следующим, ничего не обдумывая прежде, чем высказать. А с кем ему было церемониться?! Вот с этим?..       — И как, ты его удовлетворяешь?.. — спросил Майкл. — Или у вас нежные платонические отношения?.. Со стороны не скажешь, что он по тебе полыхает, — мстительно добавил он, вспоминая пьяные глаза Джеймса и запах его дыхания.       Он понимал, что сейчас нарвётся на драку. Наверное, и хотел нарваться. Вывести из себя этого безмятежного и мудрого всепонимайку, а если не выйдет — так хоть вмазать ему. Винсент ответит, конечно — он же мужик, должен ответить. Подпортит лицо — значит, съёмки остановят, и расставание с Джеймсом отодвинется на пару дней. Майкл ждал, жаждал, чтобы Винсент сорвался.       — Если бы я не знал, что вы сладкая парочка — я бы решил, что ты его мамочка.       Винсент остался невозмутимым. Смотрел в глаза, даже бровью не повёл. Странно смотрел. Неприятно. Прямо. Люди так обычно не смотрят, когда им в лицо кидают оскорбления.       — Ты всегда был третьим в наших отношениях, — сказал Винсент и едва заметно поморщился, будто признавал неприятную правду.       Майкл чуть рот не открыл. Нет, всё-таки открыл — потому что пришлось закрыть. Стоял и пялился на Винсента, как на говорящую лошадь. В смысле — третьим?! В смысле — всегда?! Он ждал, что Винсент продолжит, раз на него напала такая внезапная болтливость, но тот, видно, именно сейчас решил, что сказал достаточно. Молча отвёл взгляд и вышел из конюшни.       Майкл рванулся за ним, опомнившись. Схватил за рукав, грубо развернул к себе. Джинджер недовольно фыркнула у него над плечом. Майкл вглядывался в лицо Винсента, бегал по нему глазами, пытаясь отыскать хоть какую-то подсказку.       — Что это значит?       — Садись в машину.       Винсент показал глазами на внедорожник, припаркованный недалеко от конюшни. Солидная чёрная туша, похожая на косатку, была заляпана брызгами грязи, что несколько портило её солидность и превращало из средства демонстрации своего превосходства в продвинутую деревенскую тачку для перевозки картошки и капусты.       — Прекрати мне указывать! — потребовал Майкл.       Винсент повторил с вежливой улыбкой:       — Сядь в машину, пожалуйста, Майкл. Я еду в аэропорт, поговорим по дороге.       Майкл теперь уже сам не мог его отпустить, не получив все ответы. Джинджер переминалась с ноги на ногу, встряхивала шеей. Майкл огляделся — надо было на кого-то оставить лошадь. На его счастье оказалось, что Шеймус тоже рано вставал. Майкл махнул ему рукой, подзывая к себе. Тот подошёл, позёвывая, поздоровался. Майкл передал ему Джинджер.       — Слушай, снимайте сегодня без меня, — сказал он. — Мне надо уехать. На пару часов. Ладно?       — Ладно, — тот покладисто кивнул, похлопал лошадь по шее, заговорил с ней о каких-то глупостях.       Сжав зубы, Майкл широким шагом отправился к внедорожнику. Рывком распахнул дверцу, едва тот мигнул фарами, когда Винсент снял сигнализацию. Майкл сел на пассажирское сиденье, с силой захлопнул дверь. Машина наверняка была арендована, но если бы это было не так, Майкл с удовольствием разукрасил бы её гвоздём в кельтскую вязь, даром что рисовал он ещё хуже, чем писал от руки.       Винсент сел за руль, повернул ключ зажигания. Майкл молчал, стиснув губы. Это Винсент позвал его на разговор, ну так пусть он и начинает.       По раскатанной колее они выехали за пределы съёмочного лагеря, выбрались на гравийную дорогу между пастбищами. Майкл смотрел в окно, отвернувшись от Винсента. Мимо тянулась ровная зелень, невысокие каменные ограды полей и пастбищ. Небо было мутным, солнце едва угадывалось над горизонтом по расплывчатому яркому пятну на туманной пелене. Оно то становилось светлее, то тускнело, когда на него набегали новые облака. Майкл смотрел на него, не отрываясь. Будто ничего в мире больше не существовало. Ни машины, ни Винсента, ни его самого. Особенно Винсента. Представлять его несуществующим было особенно приятно. Ещё приятнее было бы разбить ему голову о руль его же машины, но Майкл опасался, что вместо крови увидит у него на лице какую-нибудь прозрачную гелевую субстанцию — что там должно быть у роботов внутри вместо костей и плоти? Бран наверняка знает. Может, если позвонить ему, он скажет — да ты что, мужик, в Японии давным-давно наладили производство секс-андроидов, а по этому сразу видно, что он не человек, у него вон и клеймо на затылке, номер партии, телефон производителя.       Майкл фыркнул, увлёкшись фантазией. Усмехнулся, оперся локтем о дверцу. Спросил:       — Ну?       Винсент кинул на него быстрый взгляд, вернул внимание на дорогу.       — Майкл, я понимаю, такие разговоры трудно вести, — сказал он таким заботливым тоном, будто разговаривал с подростком, сбежавшим из дома, и собирался дать родительский совет.       — Да что ты во мне, блядь, понимаешь, — процедил Майкл.       Винсент терпеливо вздохнул, переключил передачу.       — Ты думаешь, мы с Джеймсом начали встречаться сразу, едва познакомились?       Майкл смотрел на него, набычившись. Честно — он понятия не имел, он об этом даже не думал. Ему не хотелось об этом думать. Что там было, с кем, как. Он бы понял, он бы ни слова в упрёк не сказал, если бы Джеймс просто находил себе разных любовников, чтобы не скучать. Или любовниц, или кого угодно. Но это!.. Серьёзные отношения?.. Что — у них были свидания?.. Романтика? Задушевные разговоры?       Винсент молчал, поглядывал на него, будто действительно ждал ответа.       — Что? — вспылил Майкл. — Это экзамен? Я сейчас должен тебе рассказать, что я думал, чего не думал?       — Нет, — мягко сказал Винсент и успокаивающе, снисходительно улыбнулся. — Конечно, нет. Ты не должен. Мы с Джеймсом познакомились девять лет назад.       — Он сказал, вы вместе семь лет, — бросил Майкл, мелочно радуясь, что смог поймать его на лжи.       — Да, — Винсент кивнул. — Это правда. Мы начали встречаться не сразу.       Майкл отвернулся к окну, вновь уставился на горизонт. Этот вариант он не предусмотрел, ему вообще в голову не приходило, что можно тянуть так долго. Зачем?.. Если ты хочешь кого-то — ты просто идёшь и берёшь, а не ходишь вокруг да около. А чтобы понять, что у тебя на кого-то стоит, много ума не нужно.       — Я люблю его много лет, — спокойно признался Винсент. — Сначала я влюбился в его стихи. Я не знал — кто он, как выглядит, чем занимается. Но я увидел, что он пишет их кровью из сердца.       В океане тихо и гулко,       пахнет солью,       камнями,       прибоем       и чёрными скалами.       В океане бездонная пустота.       Майкл вздрогнул, когда Винсент процитировал ему несколько строк. В них послышалось что-то знакомое, по рукам пробежали мурашки. Будто эти слова когда-то были написаны у Майкла под кожей, а Джеймс достал их оттуда, вытянул за чернильный извивающийся хвостик, как паразита, и бросил на бумагу, как были, прямо в кровавых брызгах.       — Я написал ему, представился. Попросил отправить мне что-нибудь ещё. Мы встретились, когда я начал готовить к публикации его сборник. И… ты сам понимаешь. В нём что-то есть. Я сказал ему, что с первой же встречи он интересен мне как человек, а не как автор. Но он говорил только о тебе, — со вздохом сказал Винсент. — Он очень долго не мог забыть тебя.       У Майкла загорелось лицо, запылали уши. Он нервно потянулся к карману за сигаретами. Слушать эту историю в изложении Винсента было почти невыносимо. Почему Джеймс не рассказал этого сам?.. Тогда, сразу?.. Или потом, раз уж судьба свела их на съёмках?.. Почему он сейчас должен узнавать это от какого-то левого козла?!       Майкл опустил окно, сунул в рот сигарету, забыв спросить Винсента, не против ли тот. Он жаждал подробностей, пересказа их встреч и разговоров — и одновременно не хотел ничего знать, ему было легче, когда он ничего не знал обо всём этом, когда просто считал Джеймса законченным мудаком, который бросил его.       — Он очень много писал, — сказал Винсент. — Талантливо, ярко. Пытался пережить то, что с вами произошло.       Майкл, не двигаясь, смотрел в окно, выдыхал дым в поток встречного воздуха, не отнимая сигарету ото рта. Делал вид, что не слышит. Что ему всё равно, ему плевать. Боялся пошевелиться, чтобы не выдать себя.       — В его стихах было много ненависти, отчаяния, — продолжал Винсент. — В нём самом. Его ровесники — те, с кем он учился, общался — они считали, что Джеймс просто один из этих депрессивных эмо-подростков, которые одеваются в чёрное и режут себе руки. Звучит очень банально, знаю — но никто просто не понимал, через что ему пришлось пройти, через что он продолжал проходить. Не то чтобы над ним кто-то смеялся, просто… его не воспринимали всерьёз. Ну, подумаешь, какие трагедии могут быть в жизни современного человека в восемнадцать лет?.. Родители не разрешили поехать с друзьями за город? Не позволили устроить вечеринку дома?       «Не дали завести собаку», — хотел было сказать Майкл, но промолчал. Винсент наверняка это знал, наверняка за эти годы он узнал Джеймса лучше, чем Майкл успел за их короткий роман. Он должен был знать про собаку, раз даже про него знал.       — Он не сразу начал откровенничать, — сказал Винсент. — Но мы общались. Я попытался его растормошить, но понял, что я с этим не справлюсь, Джеймсу была нужна настоящая помощь, а не просто дружеское участие. Однажды я заехал к нему и встретил его отца. Оказалось, Джеймс перестал отвечать на его звонки, и он приехал проверить, что случилось. Мы познакомились, разговорились. Сначала Колин отнёсся ко мне настороженно, но со временем мне удалось убедить его, что я хочу помочь, а не навредить ещё больше. Он сам сожалел, глядя, чем всё обернулось. Мне кажется, он не до конца понимал, что это не затянувшийся переходный возраст и не бунт, а критическое состояние. Он согласился оплачивать психолога, трижды в неделю я отвозил Джеймса на встречи. И… что-то начало меняться. Мы общались. Ходили в кино, в галереи, на концерты. Джеймс был очень замкнутым. Переживал всё в себе. Я знал, что случилось, в общих чертах — его отец рассказал мне. Потом Джеймс заговорил о тебе сам. И это было… словно сошла лавина. Он говорил, говорил, говорил. Что любит тебя, что ненавидит тебя. Что ненавидит себя за то, что любит тебя. Что ненавидит отца за то, что тот сделал с ним. Что не понимает — за что? За что вы оба так поступили с ним?       Майкл молчал, глядя в одну точку. Он вдыхал голос Винсента, его сочувствие и сожаление, и они застревали в горле, вставали поперёк глотки, как комок шерсти у кота — ни откашлять, ни проглотить, только подавиться им. Винсент глянул на него, замолчал, будто решил, что не стоит вдаваться в детали. От его милосердия Майклу хотелось кричать — уж лучше бы тот говорил дальше.       — Если хочешь знать моё мнение, — сказал Винсент, хотя Майкл даже взмахом ресниц не намекал, что его интересует чужое мнение, — то я считаю, что с вами поступили несправедливо. И с ним, и с тобой, но особенно с ним. Он был на грани, когда я его встретил. Не знаю, какое чудо уберегло его от героина или чего-нибудь хуже. Он много пил. Он так сильно любил тебя, что разлука была для него ежесекундной агонией. Он много раз говорил, что хотел бы умереть, лишь бы перестать чувствовать боль. Я не собирался занимать твоё место, — Винсент пожал плечами. — Я понимал, что его чувство к тебе сильнее, чем всё, что я когда-либо видел. Но оно его убивало. Я пытался что-то сделать, чтобы помочь. Развлекал его, ухаживал за ним. Пытался радовать мелочами… Я не скрывал, что люблю его, но не очень-то рассчитывал на ответ. Я видел, что в нём сейчас просто нет ни сил, ни желания отвечать, и я просто был рядом.       Майкл хотел попросить его заткнуться, но не сумел открыть рот. Ему не хотелось знать, что было потом, как они медленно сходились два года, где они первый раз поцеловались и как Винсент сделал ему предложение. Майкл хотел бы заткнуть уши руками и просто не слышать ничего. Выбросить из головы все эти картины, которые невольно вставали перед глазами. Как медленно умирал от горя его мальчик. Тот, кого он больше не видел в Джеймсе — потому что его больше не было.       — Он говорил, что не хочет и не может ответить мне. И я не настаивал. Но однажды он просто появился у меня на пороге. Промокший под дождём, пьяный. У него что-то случилось. Он не стал ничего объяснять, я не стал тогда спрашивать. Просто впустил его. И он остался.       — Почему? — сиплым шёпотом спросил Майкл. Он сам себя едва слышал, но у Винсента, кажется, был отличный слух.       — Спроси его сам, — сказал он. — Он расскажет, если захочет.       — А ты не хочешь? — Майклу уже нечего было терять, вряд ли он сейчас услышал бы что-то страшнее.       — А я не хочу, — устало подтвердил Винсент. — За все эти годы мы с ним говорили о тебе чаще, чем о нас с ним. Я даже сейчас продолжаю, — Винсент потёр лоб, будто не мог поверить, что всё это с ним сейчас происходит.       Майкл тоже не мог. Не мог понять сейчас, что же его тогда остановило. Запрет Колина? Ерунда — он всегда жил, нарушая запреты, ломая чужие правила и устанавливая свои. Так почему же слова Сары, что Джеймс уже не один, остановили его? Почему он решил ничего не выяснять, смирился, даже не попытался поговорить? Потому что в глубине души всегда знал, что этим всё кончится?.. Потому что Джеймс был слишком хорош для него. И Майкл всегда понимал, что не сможет дать Джеймсу то, что ему нужно. Даже зарабатывая огромные деньги, он оставался выскочкой, парнем из ниоткуда, неспособным поддерживать заумную беседу — мог только сидеть с краю и слушать, как тогда, в доме Сары, как Джеймс охотно болтает с теми, кто может его понять.       — Зачем ты всё это затеял? — спросил Майкл. — Подбил его встретиться со мной. Взять в проект.       — Пару лет назад мне начало казаться, что он пережил эту историю. Тебя. Мы постепенно перестали о тебе говорить, он успокоился, жизнь наладилась. Я сделал ему предложение, — Винсент вздохнул. — Он пообещал подумать. А потом твоя карьера резко пошла в гору, — он вздохнул ещё глубже, впервые демонстрируя какие-то человеческие чувства. — И вдруг оказалось, что ты — везде. На афишах. В журналах. В светской хронике. Нельзя было выбраться в кино, чтобы перед фильмом не увидеть твой новый трейлер. Нет, я очень рад за тебя, но Джеймсу было нелегко видеть тебя со всех сторон. Он начал искать информацию о тебе. Смотреть интервью, ролики в интернете… Старался скрывать это, не всегда мог — и стыдился так, будто я заставал его за просмотром порно. И я понял, что я не хочу проходить через всё это второй раз, я живой человек, я не могу конкурировать с тенью. С воспоминанием. С твоим новым образом. Я не знал, что делать, пока мне не написала ирландская студия и не запросила права на экранизацию книги. И мы решили, что это подходящий повод поставить точку. Я дал им согласие на экранизацию при условии, что ты будешь играть главную роль.       Винсент вдруг усмехнулся, глянул на Майкла, будто вспомнил что-то смешное.       — Они сказали, что даже если они отдадут весь бюджет на твой гонорар, им не хватит денег оплатить твоё участие, так что они отказываются от проекта. И мне пришлось сказать им, что они могут не беспокоиться — твоё участие оплатит французская сторона, а права они получат бесплатно. К New River Frontier мы с ирландской стороной пришли уже с готовым проектом, его оставалось только подписать.       — Так это ты купил меня? — спросил Майкл, наконец глянув на Винсента. — Ты купил меня, чтобы показать Джеймсу, как он во мне ошибался?       Винсент недовольно поморщился.       — Никто никого не покупал. Просто мне стало ясно, что он так и не простился с тобой. И не сможет этого сделать, пока тебя не увидит. Я думал, ему просто нужно время, и если я буду достаточно терпеливым, он однажды поймёт, что тебя давно нет в его жизни. А я — рядом.       — Что, не вышло?.. — с ядовитой горечью спросил Майкл. — Он так и не понял, что ты лучше?       Он рассматривал Винсента в упор, впервые не отворачиваясь от его лица. Ему было, наверное, лет сорок пять. Уже проступили первые морщины у глаз, очертились складки у рта. Над высоким лбом наметились залысины. Он не был безупречным красавцем, но он был приятным. Располагающим. К такому легко проникнуться доверием — любой бы очаровался. У него на лице была написана гуманитарная докторская степень и эрудиция размером со Смитсоновский музей. Неудивительно, что он занимался книгами. Неудивительно, что Джеймс хотел выбрать его.       Хотел ли?..       Винсент глянул на него без улыбки, размял на руле пальцы.       — Он много лет пытался забыть тебя. Тебе стоило бы это видеть. Проживать вместе с ним весь этот ад. Тебе стоило бы быть на моём месте, поддерживать его, оберегать. Наверняка он бы хотел, чтобы вместо меня рядом был ты. Но тебя не было, — резко сказал Винсент, отбросив гипнотический тон. — Ты ничем ему не помог, ты никак не сделал его жизнь легче. И едва он начал успокаиваться и забывать тебя — ты вновь оказался предметом наших разговоров. Знаешь, когда я понял, что с меня хватит?.. — спросил он и продолжил, не дожидаясь ответа: — Я проснулся однажды утром. Была весна. Солнце пронизывало всю комнату, за окном пели птицы. И знаешь, о чём я подумал в первую очередь, когда я открыл глаза?..       — Не знаю, — раздражённо отозвался Майкл.       — Какое первое слово пришло мне в голову?..       — Я не знаю!.. — почти крикнул он.       — «Майкл», — с глухим ожесточением сказал Винсент. — Я посмотрел на эти чёртовы…       Он осёкся, выдохнул, на мгновение сцепив зубы. По щекам прокатились желваки, потом он продолжил своим неизменным спокойным тоном:       — Я понял, что если ты залезешь ещё и в мою голову, это уже будет чересчур. Кроме того, не буду скрывать, мне самому хотелось увидеть, что ты за человек. Я не мог конкурировать с воспоминанием, но реальность — другое дело.       — Так мы теперь конкуренты… А если он решит вернуться ко мне? — с вызовом спросил Майкл. — Ты об этом не думал?..       — Я допускал этот вариант, — кивнул Винсент. — Если Джеймс поймёт, что не может от тебя отказаться — значит, так и будет. Я устал воевать с тенью. Он сам должен решить, что ему делать со своей жизнью. Я поддержу любой выбор.       — Ты что, отпустишь его?.. — изумлённо спросил Майкл.       — К тебе?.. — уточнил Винсент.       Глянул на Майкла краем глаза — и вдруг усмехнулся. С таким тайным, торжествующим превосходством, что у Майкла снова зачесались кулаки.       — Знаешь, я опасался встречи с тобой. В рассказах Джеймса ты был таким впечатляющим. Но потом я увидел тебя, понял, что ты из себя представляешь.       — И что я из себя представляю?.. — с издёвкой спросил Майкл.       — Инфантильного мудака, — спокойно сказал Винсент. — Я не знаю, что у тебя на уме, но пока ты делаешь абсолютно всё, чтобы лишить его иллюзий насчёт себя.       — Я ещё даже не начинал вмешиваться в ваши свадебные планы, — неприязненно бросил Майкл.       — Ну, это многое говорит о том, как он тебе нужен, — вполголоса заметил Винсент.       — У вас такая идиллия — не хотелось портить её своими грязными лапами, — сказал Майкл, уязвлённый тем, что ему приходится оправдываться. И перед кем!.. И за что!..       — А теперь захотелось?.. — Винсент без улыбки посмотрел на него. — Я рассказал тебе, что он едва выкарабкался после расставания с тобой, пришёл в себя, начал нормальную жизнь — и тебе сразу понадобилось разорвать ему сердце ещё раз?..       — Ты сам сказал — пусть сам решает, что делать со своей жизнью, — бросил Майкл.       — И я надеюсь, он не выберет вечную жизнь невидимки в тени твоей славы и необходимость понимающе относиться к тому, что на публике ты — холостяк и плейбой, — сказал Винсент. — Ему нужен дом, ему нужна забота, а не жизнь в ожидании твоего возвращения. Он не заслуживает такого. Он тонкий, творческий человек. Ранимый. Чувствующий. Ему нужен тот, кто посвятит ему больше, чем пару часов на бегу между пресс-конференцией и съёмочной площадкой.       — Иными словами — ты, — кривясь, сказал Майкл. — И почему меня тошнит, когда ты говоришь об этом?..       — Потому что я говорю правду, и тебя тошнит от самого себя, — сказал Винсент.       Майкл не ответил.       До самого города они больше не разговаривали.       Перед въездом в Корк Винсент притормозил у автобусной остановки. Майкл, не прощаясь, рывком открыл дверь, едва не вывалился из машины прямо в весеннюю грязь, запутавшись в собственных ногах. Встал, сунул руки в карманы куртки. Отошёл к расписанию автобусов, уставился на него, не понимая ни слов, ни цифр. Услышал, как за спиной машина тронулась с места.       Винсент уехал.       Дребезжащий рейсовый автобус дотащил Майкла до ближайшего к съёмочной площадке городка. Весь час пути Майкл сидел, привалившись головой к стеклу, набросив на голову капюшон. Смотрел в мутное от грязи стекло, ни о чём не думал. Не думалось. Просто сидел. Только когда оказался на остановке посреди пустынных холмов, очнулся. Дальше нужно было добираться пешком.       И он пошёл — напрямик через холмы, не разбирая дороги, шагал и шагал, стискивая зубы.       Он уже слышал это. Этот тон был таким знакомым, только слова были в тот раз другими.       «Не порть ему жизнь…»       «Если любишь — уйди…»       «Что ты ему дашь?..»       Он встал на вершине холма, огляделся, повернулся навстречу ветру. Тот трепал меховую оторочку капюшона, холодил щёки. Отсюда, с вершины, был виден синий край океана. Горизонт терялся за сизой дымкой, где кончается вода и начинается небо, было не разглядеть.       Майкл опять не знал, как будет правильно.       Смириться?.. Уйти?.. Оставить Джеймса в покое?.. Не бередить раны, не жить иллюзиями, не жить прошлым?.. Отдать его Винсенту, самому взять Викторию — это будет правильно, это будет хорошо. Жить дальше, карабкаться вверх, строить карьеру. Торговать своим телом и своим лицом, трахаться, не помня ничьих имён, быть фетишем, манекеном для костюмов, вешалкой для сияющей улыбки.       Не такого Майкла однажды полюбил Джеймс. Не такого Эрика он писал, вынимая его из своей памяти кусочек за кусочком, создавая его, воссоздавая его заново, вкладывая в него восхищение, любовь, страсть.       А какого?..       Майкл обернулся спиной к ветру, посмотрел назад, будто там лежало его прошлое и он мог проникнуть в него взглядом.       Каким дураком он был, не понимая своего счастья тогда, в каменной развалюхе на берегу Ла-Манша. Он был богачом, он был Крезом, он просыпался на полу перед угасшим камином рядом с Джеймсом, и тот принадлежал только ему. Во всём мире тогда не было никого, кроме них двоих. Они были друг у друга. Им некуда было спешить. Воспоминания были смутными, Майкл уже не помнил деталей. Он помнил только безбрежное, сказочное ощущение счастья. Он был настоящим тогда, его жизнь была настоящей. Он был самим собой. Тот Майкл из старого каменного дома, тот прямой и бесхитростный парень презирал бы его за то, что он сделал со своей жизнью. Наверное, поначалу позавидовал бы гонорарам, но узнав об их настоящей цене — сказал бы, чтобы шло оно всё нахер.       Майкл стоял, до боли в глазах вглядываясь в горизонт. Там, невидимая за океаном, ему мерещилась каменная развалюха на другом берегу и двадцатилетний пацан, остановившийся передохнуть, пока чистил снег.       «По-другому здесь не бывает, — сказал ему Майкл, оправдываясь. — Только так. Если хочешь работать в кино — придётся считаться со студиями. С теми, кто ими владеет».       Тот Майкл пренебрежительно дёрнул плечом. Для него это был не аргумент. Он бы не стал слушать Зака — он плюнул бы на всё, как Фабьен, и вернулся бы в отцовскую мастерскую.       «Посмотрел бы я на тебя, когда бы ты попробовал этой жизни! — огрызнулся Майкл. — Как бы ты отказался, каким был бы гордым, если бы тебе предлагали семь миллионов за фильм! Если бы у тебя был дом в Беверли Хиллз! Если бы это был единственный шанс делать свою работу!»       «Я мечтал быть каскадёром, — сквозь зубы ответил тот Майкл. — Я бы обошёлся без миллионов».       «Ты не знаешь, что это такое, — вдруг догадался Майкл. — Это не просто работа. Ты не поймёшь, пока не почувствуешь сам. Джеймс разглядел это в тебе, когда ты ничего не соображал. Ты прав… дело не в деньгах. И не в славе. Это — призвание. Его нельзя выбрать, от него нельзя отказаться. Когда ты впервые рассказываешь чужую историю, даёшь ей голос, позволяешь ей говорить сквозь тебя — ты понимаешь, зачем ты вообще существуешь. Это переворачивает тебя. Каждый день, посвящённый чему-то другому — это день, в котором тебя нет».       «Я знаю, зачем я существую! — обозлился тот Майкл. — У меня есть свои мечты!»       «Да ты всю жизнь боялся мечтать по-настоящему! Ты был уверен, что тебя не возьмут в актеры — с таким лицом! И решил, что хоть каскадёром пробьёшься — потому что с другой дорогой не справишься!»       «С какой дорогой? С твоей? — пренебрежительно спросил тот Майкл. — По пути со всяким говном? Да как-то мне на неё не хочется».       «Через десять лет ты всё равно оказался бы на моём месте! — крикнул ему Майкл. — Ты и оказался! Посмотри, что с тобой стало! Кем ты стал! Посмотри на меня! Это — ты!»       Тот Майкл ничего не ответил. Он отвернулся, будто даже взгляд не хотел марать.       От беспомощности Майклу хотелось грызть себе пальцы, будто он мог, как лис, попавший в капкан, отгрызть себе лапу и вырваться на свободу. Но не было у него такой лапы, которую он мог бы отгрызть. Он сам был своим капканом.       «Это из-за тебя я оказался здесь, — с ненавистью подумал Майкл, вглядываясь в горизонт. — Это ты был слишком гордым, чтобы пойти к Джеймсу и сказать, что тебе нужны деньги. Он бы не стал упрекать! Но ты же не мог! Ты сам хотел справиться!.. Справился?! Доволен?!»       У него подогнулись ноги. Майкл опустился на траву, сел на колени, промочив джинсы. Натянул на голову капюшон, накрыл лоб руками. Хотелось скрючиться, как головастику, и так и остаться лежать.       — Это ты во всём виноват, — отчаянно прошептал он, будто тот, двадцатилетний Майкл, мог услышать. — Ты со своей гордостью. И нечего меня осуждать. Не смей меня осуждать!.. — крикнул он.       Он обвинял Джеймса в трусости, а сам — разве ему хватило сил прийти к нему за помощью? Или позвонить пять лет назад, чтобы всё выяснить? Связи с Винсентом тогда было всего года два — подумаешь, срок. Отбил бы. Всё бы повернулось иначе. Был бы шанс всё исправить.       И чего ждал?.. Держал слово? Отговорка! Не в слове дело. Хотел, чтобы Джеймс пришёл к нему, прибежал, прилетел, сказал — «Майкл, вау!.. Нет — ВАУ!.. Что с тобой стало, как ты изменился!.. Как я соскучился!.. Не спрашивай, что со мной было, как я прожил пять лет — это неважно! Важно, что ты стал крутым. Просто забудем пять лет, будто их не было, и начнём ровно там, где остановились. Ничего не было, я ни в чём тебя не виню, а если и винил — прощаю. Вот я, вот мой чемодан, я приехал, чтобы остаться».       А ещё — молчал, потому что боялся узнать, как Джеймс прожил эти пять лет. Сколько в них было боли. Боялся попросить прощения за свою дурость. Боялся, что прощения не получит. Прав был Колин, во всём был прав — он дурак, который не видит дальше своего носа.       И что теперь?.. Теперь, когда Джеймс нашёл человека, с которым ему хорошо — нужно всё им испортить?.. Нужно отбить Джеймса, и… И что ему дать?.. Заставить его месяцами сидеть и ждать, пока Майкл работает на другой стороне Земли? Вырвать его из привычной жизни, чтобы самому не знать — чем он занят, что он делает, с кем общается?.. Вынудить его или сидеть месяцами без секса, или завести любовника?.. Или таскать Джеймса за собой по съёмкам, как собаку — хотя он даже Бобби за собой не таскает. Что это будет за жизнь — вечные отели, кейтеринг, еда в контейнерах, суета, нервы, изматывающий график…       Здорово мечтать о том, как возвращаешься домой уставшим, когда тебе двадцать. Но когда тебе тридцать, и дома ты проводишь пару месяцев в год в общей сложности, как-то смотришь на вещи трезвее.       Пора было признать, что он потерял Джеймса — потерял ещё тогда, десять лет назад. Никто не толкал его в спину, никто его не заставлял — он сам должен был сделать выбор, и он его сделал. И теперь ему оставалось только отпустить Джеймса и дать ему жить дальше. Спокойно. С тем, кто его любит. С тем, кого, скорее всего, любит он.       Повести себя хоть раз в жизни по-взрослому, перестать думать о себе.       Джеймс не заслуживал, чтобы Майкл вёл себя с ним, как обиженная малолетка. Джеймс пожертвовал своей свободой, чтобы купить свободу ему. Не будь МакКейна, который отмазал его от причастности к банде и не дал судить, как члена группировки — сидеть бы Майклу в камере и смотреть на мир через телевизор. Джеймс дал ему возможность исполнить мечту, не позволил сломать жизнь тюремным сроком. Не быть за это благодарным — хуже, чем мудачество и эгоизм.       Это подлость.       Майкл отнял ладони от лица, опустил в траву. Прочесал её пальцами.       И вдруг понял: вот оно. Вот то, чего ему не хватало. Сердце Эрика точно так же разрывалось, когда он видел Ирландию отданной в чужие руки. Но руки Англии, в отличие от рук Винсента, не были любящими. Они пытали, жгли, убивали. Они отбирали последний кусок хлеба у нищего, они выгоняли людей из домов, они вырубали леса, оставляя после себя пустоши и болота. Какую же ярость, отчаяние и беспомощность должен был чувствовать Эрик?.. Ежесекундно. Ненависть. Жажду крови. Желание голыми руками разодрать любое английское горло. Майкл сжал кулаки, вырывая траву с корешками. Погрузил пальцы в ледяную, влажную от дождя, мягкую землю. Он наконец понял Эрика, понял его до конца, до глубины его сердца. Что это за боль, когда то, что ты считаешь своим — человека, дом, землю — твоим никогда не будет. А если ты будешь драться за них — ты сделаешь только хуже. Никому не поможешь. Никого не спасёшь. Тебя просто повесят. Конец истории.       Майкл глубоко дышал, чувствуя, как кружится голова. Пальцы дрожали, земля забилась под ногти чёрной каймой, облепила их. Он срывал одну за одной мягкие зелёные травинки, не зная, зачем это делает. Сжимал кулаки, прочёсывал траву, словно чужие волосы, словно волосы человека, который умирал у него на коленях, а он не знал, как его утешить и унять его боль, кроме как гладить по голове и врать сбивчивым шёпотом, что всё будет в порядке, сдерживая свои слёзы, чтобы тот, умирающий, продолжал верить, что надежда ещё есть.              Майкл вернулся на площадку грязный и мокрый. Джинсы были в земле и траве, в ботинках чавкало. Майкл в очередной раз отряхнул от земли руки, вытер их о задницу. В мокрой одежде было холодно. На площадке стояла обыкновенная рабочая суета, у края поля снимали какую-то сцену с Шеймусом. Майкл постоял, посмотрел от дороги, как Шеймус гоняет Джинджер, чтобы взять барьер — каменную изгородь, разделяющую поля.       Он чувствовал в себе странную тишину. Словно принятое решение что-то изменило в нём. Может, это было от шока?.. Эта пустота внутри образовалась, когда он решил отказаться от старых чувств. Оказалось, их было так много, что теперь вместо них была какая-то пещера, гулкая от эха.       Он пропустил тот момент, когда что-то случилось.       Очнулся от крика — «Майкл!». Вздрогнул, вскинул голову — увидел, как Джеймс бежит к съёмочной группе, а там нездоровое оживление, Джинджер вскидывается на дыбы с истерическим ржанием, люди что-то кричат. Майкл бросился к ним. Осенило его уже на бегу: Джеймс не знал. Он не знал, что Майкл в последний момент отказался от сцены и отдал её Шеймусу. И если что-то случилось — Джеймс решил, что случилось оно с Майклом.       Шеймус лежал на земле, неестественно бледный, в испарине. Кто-то рвался к нему — помочь, что-то сделать, подержать голову, кто-то, не соображая, что делает, повторял, что его нужно поднять. Один помощник режиссёра отгонял от него каждого, кто пытался дотронуться до парня, второй ходил взад-вперёд с трубкой у уха.       — Что случилось? — спросил Майкл, поймав за рукав оператора.       — Не знаю — лошадь скинула, — растерянно отозвался тот. — Разогналась — и как вкопаная перед забором! Он кувырком через голову… и прямо на камни. А она как взовьётся — и на него!..       — Лошадь не виновата, — хриплым шёпотом сказал Шеймус. — Она оступилась, сама испугалась.       Майкл огляделся, встретился взглядами с Джеймсом. Тот сам был белый, как полотно.       — Службу спасения вызвали? — спросил Майкл. Его, как и всех, охватило паническое стремление суетиться и что-то делать. Он присел рядом с Шеймусом, кивнул ему, мол, ничего, обойдётся. На него шикнули, чтобы не прикасался — он шикнул в ответ, мол, не собирается. — Спиной на камни? — спросил он у Шеймуса.       — Ног не чувствую, — шёпотом признался тот.       — Не могут! — воскликнул второй помощник, отнимая трубку от уха. — Все на вылете — у западного берега круизный лайнер сидит на мели, все вертолёты там! Могут машину прислать, через час приедет.       — По таким дорогам? — воскликнул Майкл. — С такой травмой? Они ебнулись там все?!       — А если О’Деррика попросить! — крикнул кто-то. — На Цессне! Тут до Голуэя полчаса лёту!       — О’Деррик в запое, — бросил кто-то ещё. — Как вы начали в пятницу, так он и не закончил.       — Я могу, — решительно сказал Джеймс. — У меня есть лицензия, я умею летать.