Веселиться и верить

По утрам у нее чуть хриплый голос, сонные светло-серые глаза, связанные в удивительно послушный хвост дреды и непременно босые ноги с мурашками поверх татуировок. Она стоит на носочках, прижавшись узким бедром к дверному проему, и с необычным для нее терпением наблюдает, как он варит кофе. Лепс узнает о ее присутствии позже, когда его подталкивает под локоть украдкой скользящая по тумбе разноцветная кружка. Две секунды спустя в ней уже дымится ароматный напиток, а небритая щека Григория пылает от прикосновения холодных губ. Серые крылья бабочки на ее спине трепещут под шершавыми пальцами Лепса. Кожа бледная и прохладная, а под ней с опасной остротой выступают позвонки. Он вспоминает, как страшно ему было прикоснуться к Даше в первый раз. И как она сама прижала его к стене — в гримерной, после окончания шоу, — и поцеловала. Долго, больно, сладко. Словно то был конец, хотя для них все только начиналось. Это так удивительно, обыкновенно и вместе с тем непостижимо, что в груди щемит от переполняющей сердце нежности. О чем думала Даша, когда предпочла бабочку птице? Что течет в ее тонких венах вместо крови, согревая всех, кроме себя самой? Откуда в этом хрупком создании столько сил жить с такой чудовищной скоростью? Они вместе почти год, а он продолжает находить в ней все новые парадоксы. Кажется, будто Нуки соткана из пестрых нитей-противоречий, вроде тех, что вплетены в ее дреды. Прежний Лепс не выносил вопросов без ответов. Настоящий прижимает инопланетянку к себе, слушает стук родного сердца и шепотом просит быть осторожнее. И уже не удивляется вполне серьезному «ни за что» в ответ. Такие, как Нуки, — всего лишь мгновение. Ослепительно яркое. Пронизывающее насквозь. Неуловимое настолько, что кажется призрачным. Все молитвы Григория — о том, чтобы оно — она — никогда не прекращалось. — Почему так, Даша? — Потому что я не собираюсь жить вечно. Это даже хуже, чем время. Она проходит по самому краю и слишком, слишком быстро. Ну-ки. Его реальность. Его безумие. Его спасение. Когда она рядом, его демоны молчат. Впервые за много лет. Может, просто потому, что он, наконец, дал свободу им… И себе. Он разрушил все, до самого основания. Его не поняли. Ему не привыкать. Ради этой, последней, жизни, стоило умереть во всех предыдущих. — Ты… Не жалеешь? — Только о времени, что провел без тебя. Лепс растворяется в Даше без осадка, стремительно и необратимо. Пусть отчаянно сопротивляясь и угрожающе шипя, словно таблетка аспирина в стакане с тепловатым коньяком. Потому что знает: влюбиться в нее — все равно что смешать лекарство со спиртным и, зажмурившись, выпить залпом. Смертельно опасно. А он — любит. С первой секунды, самозабвенно и навсегда. Нуки — сова и редко улыбается по утрам. Но ему достаточно мимолетного поцелуя — как впервые, там, на «Голосе», — и взгляда, в котором все. «Ты спас моё утро!», — смеются губы. А глаза смотрят так, будто всю жизнь. Григорию хочется делать это снова и снова. День за днём, до самого конца. Но он слишком много пережил, чтобы верить, что «и жили они долго и счастливо» бывает не только в сказках. Поэтому ему остается лишь проживать каждую отведенную им секунду до самого конца и варить кофе. Сегодня — с гвоздикой. Ей нравится.