Груз их прошлого

Их иногда спрашивают, с чего же все начиналось - те, кто любопытны не в меру, как Сэм Уилсон или любят истории о любви как Ванда. Тогда уже не Солдат и все еще Вдова фантазируют напропалую, не заботясь даже о том, чтоб согласовать легенды или хотя бы помнить предыдущие версии. С легкостью опытного шулера Наташа тасует и раздает всем захватывающую, романтичную ложь, словно крапленые карты. А Джеймс... Джеймс не помнит практически ничего, просто любит ее, Наташу, и по правде ей кажется, что так оно даже лучше. Прошлое - та бездна, куда лучше не заглядывать лишний раз, чтоб не наткнуться случайно на взгляд в ответ. И пока есть силы, она предпочитает нести груз своей - их - памяти на своих плечах. Но однажды Джеймс сам задает ей вопросы, на которые верных и щадящих ответов нет . Есть только воспоминания... ...на безликих по-военному стенах жалко свисают обрывки мишуры, еще пахнет рыжими мандаринами, аккуратно поломанными дольками на закуску. Громкий женский смех прерывается шутливыми перепалками. А за окном натопленной комнаты воет безжалостная, степная метель. Черные Вдовы практически не бывают на базе единовременно. Они пятеро - самые живучие, самые везучие среди двадцати Черных Вдов. Те, кто остались в живых с начала программы, и это стоит отпразновать. Даже если это ничуть не похоже на новогодний праздник, каким он помнится Наташе. Две последние карты ложатся на стол с звонким щелчком, и убийцы на государственной службе хохочут, как расшалившиеся студентки. Убивать время иногда даже приятно - в отличие от людей. - Вот тебе и на погоны, Наталка. - последняя партия остается за черноволосой Галиной, смешливой, белозубой как настоящая казачка. - Расплачиваться как будешь? Наташа и сама улыбается, раскрасневшаяся, жаркая и самую чуточку пьяная от крепкой и запретной в этих стенах выпивки. Сегодня ей подливают в стакан особенно старательно, потому что среди всех она младшая. И лучшая не только в карты - а Вдовы друг другу не подруги ничуть. Потому что случайных соседок по комнате терять куда легче, чем подруг. Ей тщательно и со вкусом придумывают наказание за долгожданный проигрыш. И, наконец, выпихивают в холодный, безжизненный коридор. - Да не кривись так, Наталка. - Сарина, красавица-армянка, наставительно добавляет ей вслед. - Целуй да удирай проворнее, глядишь еще и не поймают. - Ломаешься, словно не вдова, а еще девица. - закатывает бесстыжие голубые глаза Ольга, такая же ленинградка как и сама Наташа. - Тем более, инструктор-то новый ничего такой, ладный-складный... Даром, что, кажется, не из наших будет. Еле слышно Наташа крадется исполнять долг чести, обходя патрули и камеры. Каждый шаг к крылу, где разместили двух новых инструкторов с едва уловимым акцентом, все тяжелее - не только потому, что в той, прошлой, жизни ее правда никто не целовал кроме мужа. Все, что случается на заданиях, она просто предпочитает не помнить. Новый инструктор - высокий, темноволосый, молчаливый, пугает ее где-то на уровне звериных инстинктов. А Наташа чутью своему доверяет безоговорочно. Потому все еще и живая. Перед дверью она замирает: еще есть шанс оступить, солгать или признать поражение - и пошли все к черту. Но свой страх ее злит, а шальной азарт толкает под руку. Вторая койка пуста - ее владелец пьет вместе с местными офицерами, Наташа проверила. Из приоткрытой форточки безбожно сквозит, и снежинки оседают на подоконнике. Бледный свет фонаря льется из узкого, высокого окна, освещая спящего. В этом свете лицо его с худыми, резкими скулами и темными провалами закрытых глаз кажется неживым. Не дыша, она наклоняется над постелью и невесомо касается щеки губами. В выстуженной комнате от нее, как от печки, тянет живым, обжигающим жаром. Ей тут не место, понимает Наташа отчетливо и ей хочется бежать скорее. Под колючим взглядом широко открытых глаз ее сердце пропускает удар. Мгновение - и он вжимает ее в постель, придавив своим тяжелым телом. Широкая ледяная ладонь охватывает ее горло. Замерев, словно зверек в свете фар, она ждет, пока он, раздумывая, держит ее жизнь в своих металлических пальцах. Не закричать, не позвать на помощь. Потому что за глупую, детскую шалость ее не пожалеют - остальным в назидание. Холодная ладонь - живая, задевает ее живот под задравшейся футболкой случайным ожогом. Он хмурит брови, склонив голову, чуть набок, как будто прислушиваясь к чему-то ей пока не понятному. У него прозрачные, совершенно пустые, безжизненные глаза. Неживые. Ни злости, ни раздражения, ни даже обычной похоти. В этих ледяных глазах она тонет, замерзает до самого нутра, словно в безжалостной сибирской метели. От холода этого Наташе отчего-то становится больно и страшно, и хочется плакать так же горько и искренне, как в той, прошлой жизни она плакала по своему Алеше. Что же жуткое надо сотворить с человеком, чтобы у него стали такие глаза? Все еще сжимая протезом ее глотку, он трогает ее другой рукой, словно исследуя объект - ключицы, скулы, пересохшие, горячие губы. Пальцы понемногу согревается, перенимая ее тепло. Есть в этом нечто пугающее и больное, но ему, кажется, приятно. А Наташа очень хочет выбраться из этой ледяной комнаты. Надо только дождаться момента, когда он утратит бдительность. Коротко выдохнув, она прижимается ближе, запускает обе ладони под форменную армейскую майку. Сначала ей кажется, он и вправду как неживой - но сердце все-таки бьется, пусть и медленно, а кожа понемногу теплеет. В коридоре вдруг раздаются неровные, спотыкающиеся шаги, и в первый раз в его глазах мелькает что-то отдаленно живое, как огонек в заснеженной, мертвой пустыне. Одним движением он заталкивает ее между узкой кроватью и стеной и накрывает одеялом, пряча за своей спиной. Это живое, простое, самое сильное, как инстинкт - словно пес прячет краденую кость, которую хозяева могут отнять, если углядят. Ругаясь на холод и сквозняки, сосед по комнате шатается, бурчит под нос пьяно и несвязно и, наконец, пружины кровати натужно скрипят под его телом, пока Наташа мелко дрожит и пытается не дышать. Во что же она вляпалась? - Эх, сюда бы бабу. - пьяно бормочет тот, другой, по-английски. - Да, солдат? Хотя тебе-то откуда знать, что живому человеку надо, колода ты с глазами. Наташа вжимается еще теснее в холодную стену, съежившись за металлическим плечом, но он не реагирует. Как будто не к нему обращаются. Наконец, шорохи, бормотание и скрип затихают, и не дыша Наташа тенью крадется к двери. Последнее, что она видит, оборачиваясь - с широко раскрытыми глазами он смотрит куда-то в беленый потолок все с тем же видом, как будто мучительно пытается что-то понять или вспомнить. Она вваливается в общую с еще двумя Вдовами спальню, когда все уже утихли, и никто не решается ее ни о чем расспросить. Зуб у нее не попадает на зуб, и ледяной озноб бьет еще долго, даже когда ей отдают два своих одеяла. Как будто внутри у нее что-то промерзло до звона. А спустя пару пару дней в красной комнате их в первый раз ставят в спарринг. - Не убивать. - медленно, почти по слогам говорит Солдату московский куратор их программы, пожилой генерал с лицом благородным, как со старинного портрета. И, чуть подумав, по-отечески улыбаясь Наташе, добавляет. - И не уродовать. Тот послушно кивает, как механическая кукла, и темные волосы скрывают от Наташи его лицо. Солдат избивает ее методично и без жалости, до тех пор, пока она не начинает блевать кровью, не отключается и не падает, наконец, в милосердную темноту. Усиленное экспериментальной сывороткой тело в лазарете восстанавливается быстро, и вскоре все повторяется снова. И снова. То, что не убивает, делает ее только крепче. Тир, тренировочный зал, полоса препятствий - день за днем Наташа все дальше от остальных Вдов и все ближе к Солдату. Граница между страхом и восхищением становится размытой, как сама реальность этих месяцев. Бывшая балерина убивает так же, как прежде танцевала - солдат учит ее это делать с каким-то запредельным, завораживающим мастерством. И на базе, и на миссиях он говорит отрывисто, только по делу - чаще просто молчит. Никогда больше не пытается ни облапать ее, ни прижать в темному углу - вот только ей все равно чудится, что устремленный на нее взгляд как будто живеет. Когда после очередной зачистки они вынуждены ждать вертолет в промозглой, сырой землянке на непролазных болотах, и нельзя даже костер развести, чтобы согреться, Наташа осторожно подкатывается ему под бок и сворачивается клубком. Вдвоем теплее, как ни крути. - Никому не доверяй. - хрипло говорит вдруг ей Солдат, когда она понемногу отогревается и закрывает глаза. - Никому. От него еще пахнет чужой кровью, смертью и порохом, но для Наташи, кажется, нет места спокойнее, чем с ним рядом. - И тебе? - бормочет она сквозь чуткий сон. - Я же спину тебе свою доверяю, солдат... - Мне - особенно. Ее обдает страхом, но она все равно кутается в него, наслаждаясь этим минутным теплом и покоем. И с каждой миссией, каждой новой кровью на своих руках, вправду доверяет все меньше тем, кто отдает ей приказы. Кажется, что их используют втемную, и к тому, ради чего умер ее Алеша, и что она так мечтала защищать, это не имеет никакого отношения. Это как предчувствие, как паззл из сотни крошечных деталек - невольно подобранных, подслушанных, подсмотренных. Но принять эту мысль - что их предали там, наверху - для Наташи невыносимо. Ради чего тогда пожертвовала она всю свою жизнь? Искусство свое, свое материнство, свои спокойные ночи без кошмаров? А потом одна из трех выживших Вдов признается ей, что случайно попавшие ей в руки сведения о возможных предателях в обход начальства ушли в Москву. Впервые Наташа слышит о Гидре, о двойных агентах среди КГБ и о предателях. Дурное предчувствие сжимает сердце, но ничего не остается, иначе как верить, что там, наверху, все еще нужна правда. За ними приходят спустя четыре дня. Вместо встречи с куратором им достается по снайперской пуле - и короткие автоматные очереди на добивание. Одна из Вдов, уже умирая, падает на Наташу, и закрывает ее собой, словно живым щитом. - Беги, Наталка, - слова вытекают из ее рта вместе с кровавым ручейком. - Жи... Снова автоматная очередь - и потяжелевшее тело в руках Наташи дергается, как от ударов. Никогда ведь они не были подругами. У Наташи навылет прострелено плечо и где-то под ребрами пуля, но она все равно умудряется вырваться из каменного мешка и бежит по путаным коридорам, оставляя за собой предательский алый след. То ли это кровь толчками бьется в ушах, то ли это грохот от сапогов на шаг позади - она уже не может разобрать. Она бежит наугад, как загнанный зверь, понимая что умирает. Фактически, уже давно умерла, когда там, наверху, им всем подписали приговор, прикрывая свои грехи. Ноги сами ведут ее к знакомой двери, как к месту, где все, наконец, закончится. Кровопотеря настигает ее внезапно, и последние метры она уже не бежит, а бредет вдоль стены и падает в дверь. - Шикарные были бабы, - слышит она равнодушный голос второго инструктора. - Даже жаль, что всех так, в расход. Похоже, эксперимент провалился, Солдат. Осталось зачистить следы - и хайль, черт ее возьми, гидра. Наташа согласно кивает и заставляет себя заглянуть в темный зрачок пистолетного дула. Пусть все, наконец, просто закончится, а смерть от рук единственного человека, кто был с ней честен, не кажется ей чем-то ужасным. Как сквозь вату до нее доносится звук выстрела, и она закрывает глаза. - Эксперимент провалился. - механическим эхом повторяет Солдат, когда тело убитого падает на пол. - В случае уничтожения объектов мне приказано зачистить обслуживающий персонал и охрану. Без исключений. Вздернув за шкирку, как кутенка, он выволкакивает ее в коридор, и просто тащит за собой, оставляя на полу кровавый след. Холодными губами Наташа улыбается, когда они все начинают умирать - военные, ученые, обслуга. Все, кто их предали. В разгромленном медкабинете она всаживает себе почти смертельную дозу адреналина, и дальше они идут по коридорам уже вместе. А по пятам за ними идет сама смерть. Красной становится не только та самая комната для тренировок, но вся база, как после бойни окрашивается в кроваво-алый. Напоследок перед глазами Наташи все становится алым, даже зимнее, блеклое солнце. Забытье отпускает ее на заднем сидении машины, когда база остается далеко позади. Небо уже темнеет по-зимнему рано. - Кто ты? - с трудом шевелит она губами. - Кто же ты такой, солдат? Заглушив мотор, он оборачивается к ней через спинку водительского кресла. - В следующий раз убей меня, если сможешь. Или лучше беги - я уже тебя не вспомню. Наташа слышит, как открывается дверь, чувствует холодный воздух, хлынувший в салон. Сейчас он исчезнет, и ей останется лишь умереть здесь в тишине и в полном одиночестве. Никто не вспомнит даже ее имени. - Ну уж нет, черт тебя возьми. - сипло бормочет она и здоровой рукой из последних сил тянет его к себе за длинные, темные волосы. - Нет, Cолдат, нет, я хочу, чтобы ты запомнил. - Ты умрешь. - говорит он без всякого выражения. Но в глазах мелькает то самое, похожее одновременно на голод и на жажду и на черт знает что еще. В промокшей от крови одежде она замерзает и едва шевелится, но слишком живуча, чтобы вот так легко умереть. Его руки, губы, тяжелое тело кажется ей обжигающе горячими. Ей даже не больно под ним - она уже за гранью боли. Из потревоженного плеча каплями снова сочится ее горячая-горячая кровь. Воздух в салоне пахнет холодом, железом и медью. - Помни меня, пожалуйста... Солдат. - просит Наташа и устало закрывает глаза. Дыхание, еще сорванное и теплое, касается ее слипшихся от крови волос у виска невесомым прощанием. - А ты лучше забудь обо всем. В себя Наташа - Черная Вдова и предательница родины - приходит в какой-то подпольной больнице в пригороде умирающего, провинциального городка. Ей остается одно - спасать свою жизнь и бежать, бежать без оглядки, что она и делает. В ее жизни, жизни наемницы, больше нет смысла, нет веры ни в правду, ни в справедливость и нет иной цели, кроме как выживать любой ценой. Наташа убивает чтобы жить, и живет чтобы убивать, лгать и предавать в интересах того, кто заплатит больше. Что-то внутри нее умерло и гниет, и все, что происходит теперь похоже на мучительную и бесконечную агонию. При следующей встрече с Солдатом он убивает ее походя, просто чтоб добраться до своей цели. Контрольный выстрел в затылок - и надрывно хрипящий инженер, которого она охраняла, затихает. Зажимая разорванный крупным калибром бок, Наташа кашляет кровью и все силится сказать на прощание "спасибо", в прошлый раз так и несказанное. Солдат склоняется над ней и зачем-то снимает с лица свою полумаску. Глаза у него совсем прежние - неживые и прозрачные, как чистый лед. - Ты умрешь. - говорит он хрипло. И вдруг сводит на переносице темные, прямые брови, как будто мучительно пытается поймать то, что бесследно ускользает из памяти. Нечто живое мелькает в его взгляде, нечто такое знакомое ей. Что-то вроде инстинкта, самого простого и самого сильного, который вытравить из человка почти невозможно. Сохрани последние крохи человечности, Солдат, беззвучно просит она, когда он практически насилует ее несопротивляющееся тело. Сохрани, не позволяй отнять у себя хотя бы это, если больше уже ничего не спасти. Пусть это будет ее прощальный подарок за чистую смерть от нечужой руки. Но и в этот раз она выживает, хоть и за жизнь особо не держится. И в следующий. Все повторяется раз за разом, когда жизнь их сталкивает с Солдатом. Она пытается найти хоть какую-то информацию о нем, но со всем ее мастерством следы его уходят в никуда. Призрак, о реальности которого напоминает лишь шрам на ее животе. И в памяти тоже. В Будапеште Наташа встречает хорошего, по-своему доброго человека, который долго и старательно пытается убить ее. А потом почему-то верит без внятной причины и убирает свои смертоносные стрелы в колчан. Вместе с Клинтом Бартоном, агентством ЩИТ, Мстителями, наконец, в жизни ее появляется надежда на новый смысл. И ненавистная Гидра, искалечившая ее жизнь, вновь встречается на пути, как враг, с которым теперь можно бороться. Даже когда ЩИТ предает их, Наташа уже не остается одна. Так же преданный ими Кэп, хитрый одноглазый черт Фьюри, Сокол Уилсон и Мария Хилл - не смотря ни на что вместе с ними она продолжает войну за то, во что все еще верит. А потом случайно узнает имя - сержант Джеймс Бьюкенен Барнс, 107-й пехотный. И даже Стиву Роджерсу не может рассказать ни о чем, потому что вряд ли именно такое хочет он услышать о своем лучшем друге Баки. Потому что нет уже никакого Баки, кроме как в его, Стива, памяти. А потом исчезает и Зимний Солдат, тот которого знала Наташа. Но остается Джеймс Бьюкенен Барнс. Тот Джеймс, с которым они заново проходят бесконечно долгий путь от осторожного узнавания и случайного секса до любви такой, что от мысли снова все потерять Наташа почти сходит с ума. - Что с нами было? - напряженно хмурит он брови, потому что знает: ответы его не обрадуют. Но все равно смотрит Наташе в глаза требовательно и прямо. - Кем я был? Расскажи, я хочу это знать. Я должен знать, понимаешь? Наташа долго молчит, глядя в разлитую за окном темноту непроглядной африканской ночи в Ваканде, так похожую на бездну их прошлого. Бездна, которую Джеймс почти не помнит, так же долго глядит в ответ на нее. Слишком много там, в темноте, боли, слишком много крови для того, кому и так есть за что себя винить и в чем каяться. - Тогда ты все равно пытался быть хорошим человеком. - с нежностью Наташа целует его в лоб, безуспешно пытаясь разгладить хмурые морщинки. - Даже если просто не мог им быть. Джеймс усмехается недоверчиво, но закрывает глаза и молчит, обнимая ее почти больно. Будет время, чтобы прожить все и когда-нибудь пережить, наконец. А пока она еще может нести груз их памяти на своих плечах.