Mirror to the Moon

От автора: Я шла к этому полтора года. Честно признаться, это даже не специально получилось, но со временем и я, и некоторые мои читатели начали замечать все эти совпадения. Перед вами – прямое продолжение “Stadium Arcadium”. Все, как я и обещала, правда, как обычно, не без сюрпризов. Таймлайн первого блока — все то же утро, на котором закончился эпилог. Это мой новогодний подарок читателям. Рождественский, точнее будет сказать, потому что он выходит немного заранее, больше к католическому Рождеству, чем к нашему Новому году. Мне захотелось дать этим двоим не просто жизнь — вечность. И я даже упрекать себя за это не буду. Это новогодняя сказка, которой я хочу отблагодарить за огромную Вселенную, подаренную мне этим фэндомом. Их. Всех вас. Город, в котором я теперь живу. 2018-й был непростым. Но недавно я шла по мосту через Неву и вдруг подумала, что, несмотря на все огромные перемены, которые произошли в моей жизни, я смотрю в будущее с улыбкой. Я начинала этот год, веря в хорошее и доброе. Веря в любовь. С тем же чувством я хочу идти и дальше. Будьте счастливы! И любите — так сильно, как умеет каждый из нас. С Наступающим! ------------------------------------- “How could you still love A heart as cold as ice, But I must look so different, Different in your eyes” Настя была светлая и аккуратная, как домашняя голубка. У нее были маленькие, очень тонкие руки, коса золотая, заплетенная набок и перехваченная почти у самого кончика тонкой полупрозрачной резинкой. По дому она носилась неугомонным ураганом, совершенно не умея усидеть на месте без движений более десяти минут. Глаза ее напоминали цветом какую-то тихую бухту, воду в цепких объятиях кораллового атолла. Она забавно поднимала одну бровь, когда задавала какой-то вопрос, и вся жестами и мимикой напоминала собственного сына. Отабек сидел на кухонном подоконнике, вцепившись в чашку травяного чая (Настя сказала, что собирала и сушила травы сама), и не мог оторвать от Юриной матери глаз. За спиной прохладное окно все струилось, как стена водопада, дождевыми потеками. Сильно болели затылок и левый висок — зубодробительная боль, заполнявшая голову заместо мыслей, вся сконцентрировалась теперь в двух точках, от которых неприятно отдавало в горло, как при простуде. Юра как застыл около кухонной стойки, так и не двигался, прижавшись к ней поясницей, пока Настя копалась в каких-то пакетах, разложенных вокруг обеденного стола прямо на полу. — Я столько привезла, мне и недели не хватит, чтобы все разобрать, — говорила она, заныривая то в одну плотную сумку, то в другую, дергая ручки и забавно хмурясь. — Юрка, папа-то где? — Деда? — хрипло спросил Юра, выждав долгую паузу. — Да-да. Ушел куда-то с утра пораньше, даже записочки не оставил. А ты на пробежке что ли был? Отабек, еще чаю? Отабеку бы уже налитый чай допить было хорошо, потому что каждый раз, делая глоток, он боялся поперхнуться от услышанного. — Спасибо, у меня есть, — выдавил он, стараясь унять дрожь в руках, чтобы кружка не ходила из стороны в сторону. — Ты что-то бледный прям. Юра, у человека учеба, ты зачем его таскаешь на свои тренировки? Ну ты привык, тебя Яков воспитал, а люди вокруг чем виноваты? Никогда не могла встать с ним так рано, приходилось папку просить, чтобы на каток отвел, — добавила она, глядя на Отабека. На небольшой кухне повисла плотная и густая тишина. Отабек перевел взгляд на Юру. Тот кусал губы и смотрел на мать, как на привидение. Настя достала из пакета какую-то банку, крепко замотанную в бумагу и скотч, грохнула ее на стол. Положение спас звук открывшейся входной двери, который донесся из коридора. — О, ну наконец-то! — Юрина мама всплеснула руками и быстрым шагом вышла с кухни. Юра чуть наклонился, держась пальцами за стойку и провожая Настю взглядом. Потом оттолкнулся обеими руками, подошел к Отабеку. Тот отставил кружку на подоконник, взял осторожно и сжал чужие запястья. Кожа у Юры была непривычно холодной. — Как ты? — Не знаю. Кричу, как Гагарин, «поехали!», а сам без понятия, куда именно едем и что из этого выйдет, — отозвался Юра тихо. Взгляд его метался по лицу Отабека словно в поисках какого-то ответа; пальцы подрагивали. — Думаю, надо больше слушать, тогда поймем, что к чему. У тебя прекрасная мама, — сказал Отабек. — Которая, похоже, тебя отлично знает, а я не пойму, откуда. — Скорее всего она сама этого не помнит. Меня больше другое беспокоит: о каких тренировках она говорила. — Отабек задумчиво погладил Юрины пальцы. Левая рука слушалась плохо после неоднократной встречи с кирпичной кладкой башни этим утром — пришлось наплести Насте про растяжение, чтобы объяснить крепко забинтованную в травмпункте конечность. Никто не ожидал, что она будет дома. Честно признаться, они оба готовили себя к тому, что и дома-то может не быть. Но он был — с виду точно такой же, как и ранее. Выпорхнувшая из парадной девчушка в одной футболке и повязанной по талии рукавами в узел толстовке, едва прикрывавшей юбку, звонко чмокнула Юру в щеку, пожелав доброго утра, когда они медленно шли по улице. Юра на немой вопросительный взгляд Отабека сказал, что это Поля — соседская внучка. Отабек сложил дважды два, уже наученный горьким опытом. Даже не стал уточнять, звали ли бабушку этой девчонки Мартой. — Ты сам-то как? — вопрос Юры выдернул из клубившихся в голове густым дымом воспоминаний. — Жить буду, — отозвался Отабек. — Не бойся, — заметив выражение чужого лица, добавил он, — мы во всем разберемся. — Куда легче было бы, если бы я просто все помнил. А я вроде помню… но не уверен, правильно ли, — прошептал Юра. Из коридора доносились голоса и смех Насти и деда Николая. Отабек выдохнул — одну галочку в списке под названием «удачное слияние текстур» можно было смело ставить — семья Юры была в добром здравии. Он еще раз огляделся, потому что, когда они пришли, сделать это получилось только мельком — Настя тут же закружила вопросами о поступлении, здоровье тети Карины, Юриных успехах (оба так и не поняли, в чем именно) и состоянии Отабека. Тот и сам не до конца понимал, как выглядит — после произошедшего у башни с трудом верилось в собственный нормальный внешний вид. На кухне все было так же, как когда он был здесь в последний раз. Даже ваза на столе, сделанная Юриной бабушкой в далекие годы, оставалась на месте. В ней, чуть склонившись на один бок, стояла веточка пепельно-сизых хризантем. Пахло немного сладковато: заваренными травами и Настиными духами: то ли с пионом, то ли с ландышем. — Бек, — неуверенно позвал Юра, переступив с ноги на ногу. Отабек снова чуть пожал его пальцы, мотнул вопросительно головой, глядя на него со своего места снизу вверх. — Мне кажется, тут я не учусь в ветеринарке, — прозвучало еле слышно. Наверное, это жутко — узнавать свою жизнь так, будто она до этого принадлежала не тебе. Две параллели, которые не должны были когда-либо пересечься, налетели друг на друга, как два айсберга в огромном океане, врезались, впившись острым льдом и пропоров одна другую, как штопор — винную пробку. И теперь со всем этим нужно было как-то научиться справляться. Юра был бледный и ледяной, чем сам напоминал замерзшую статую. Дышал он часто, но почти неслышно, будто даже это делать боялся. — Юр… — Отабек привстал, не выпуская его руки из своих. — Давай хотя бы осмотримся. Наверняка что-то поможет нам догадаться. Они вдвоем вышли в коридор. Настя смеялась, рассказывая об экспедиции, из которой вернулась — Отабек лишь краем уха расслышал ее слова, но все равно уловил главную суть. Дед Николай выглядел очень довольным и то и дело гладил дочь по руке или плечу, улыбаясь и кивая. Махнул Юре, спросил, почему сегодня так рано. — Что так рано, блин? — прошелестел Юра, утаскивая Отабека дальше по коридору. — Отабек, как первая неделя в университете? — крикнул им вслед Николай. — Отлично, спасибо! — Мальчики, куда пошли, я подарки еще не достала! — вклинилась Настя. — Мам, пять минут! — ответил Юра. — У меня щас крыша поедет, — понизив голос, сказал он, быстро открывая дверь в свою комнату и застывая на пороге так резко, что Отабек налетел ему на спину. Подумал мельком — хорошо, что налетел, потому что Юра так сильно подался назад, что мог бы упасть, будь он один. Отабек заглянул ему через плечо. От увиденного в голове полыхнуло болью, как открытым огнем. В комнате все было знакомым. Компьютерный стол, всякие мелочи на нем, небрежно застеленная кровать с неровными буграми одеяла под покрывалом, наброшенная наспех на спинку стула олимпийка в цвет триколора… Вытянутая полка над столом с кубками. Медали за стеклом, подвешенные и закрепленные на лентах, как бабочки в альбоме коллекционера. Юра шумно выдохнул. — Ты явно не учишься в ветеринарке, — справившись с пересохшим горлом и проглотив воющую боль, заполонившую голову, гортань и грудь, сказал Отабек, глядя на фотографию российской сборной по фигурному катанию в тяжелой даже на вид рамке в центре стола. * * * Карина что-то напевала себе под нос, короткими шагами передвигаясь по кухне и заглядывая поочередно в каждую баночку со специями, как в поисках клада. — Ты, разумеется, не купил паприку, да? — спросила она, не оборачиваясь, когда Отабек зашел и щелкнул кнопку на электрическом чайнике. — А должен был? — после короткой паузы уточнил он, устраиваясь в самом углу стола. Голова не прошла даже после трех таблеток обезболивающего. Отабек бы и больше их выпил, если бы это безобразие не застала Юрина мама. Настя, несмотря на мирную и спокойную внешность, какая бывает у людей простых и неконфликтных, умела показывать характер, как и ее сын. Пообщавшись с ней всего несколько часов, Отабек успешно сделал вывод, что от отца в Юре, похоже, не было практически ничего. Нахлынувшее облегчение от осознания, что с Кариной все в порядке и она даже не заметила, как мир сначала сложился в гармошку, а потом перевернулся и улетел черт знает куда на обочину, как пустая консервная банка, попавшая под колеса машины, заставляло подгибаться колени. На Отабека вдруг навалилась такая чудовищная слабость, что он рисковал упасть лицом в стол и проспать ближайшую вечность. Теперь, когда они с Юрой имели возможность созваниваться, видеться, когда захочется, а не когда разрешит мироздание, это хотелось бы сделать без кошмаров и жутких видений. Карина звякнула чашками, утянув их с сушилки, и все же посмотрела на племянника. Лицо ее вытянулось. — А с рукой-то что? — произнесла, наконец, она, помолчав немного, так как явно хотела сказать что-то другое. Почему-то очень захотелось ответить правду. Что Отабек и зубами бы погрыз эти пронумерованные с неправильной, зеркальной изнанки кирпичи, если бы это помогло. Хотя на самом деле явно не его желание разрушить питерскую легенду в сердце Васильевского острова оказалось роковым. С Юрой они об этом больше не разговаривали, не было даже надуманных причин, чтобы объяснить произошедшее. В голове как-то пусто, бессмысленно гудело, как эхо, которое повисает в воздухе после перезвона колоколов. — Навернулся утром, — просто ответил Отабек, покрутив стянутой бинтами рукой. В травмпункте сказали, что чудом не посыпалось запястье, но Карине об этом знать точно необязательно. — Рентген? — профессиональном тоном спросила Карина. — Делал. Ничего не отвалилось, успокойся. Просто ушиб. Тетя нахмурила темные брови, грозно звякнула двумя кружками, которые так и держала за ручки одной рукой. Отабек глянул ей в глаза, подернутые насыщенным янтарем от желтого света кухонной люстры, вздохнул и встал за чайником. — Уж не с Юрой ли ты опять в Ледовый ходил? — донеслось в спину. Успей Отабек взять чайник, он бы его точно уронил. — Чего? — замерев с пальцами на нагретой пластиковой ручке, спросил он, не оборачиваясь. — Ясно, — сделала для себя какой-то неведомый вывод Карина. — Связь со спутником у тебя на сегодня потеряна, смысла кричать «прием» нет. Какое невероятно точное замечание, подумал Отабек. На самом деле доля правды — притом львиная — в словах тети все же была. Он чувствовал себя весь этот день так, словно упал с огромной высоты на спину, чудом оставшись в живых, и теперь лежал с выбитым из грудной клетки дыханием, не в силах пошевелиться, подумать или хотя бы вобрать в легкие воздух. Мир вокруг жил, крутился, цвел своими красками, дышал началом питерской осени, но Отабек не мог отделаться от ощущения, что он что-то упускает. Что-то до такой степени важное и нужное… Вокруг ноги обвилось нечто теплое. Отабек вздрогнул, опустил глаза вниз. К щиколотке жался пушистым мехом Пётя, потираясь о штанину то одной, то другой стороной морды. — Завтра, — сказал он коту, наклоняясь и подхватывая его под лапки. — Завтра Юрка тебя заберет. — Скажи Юре, что я буду скучать по этому меховому засранцу, — произнесла Карина, явно похоронив надежду дождаться от Отабека кипятка и оттесняя его от стола, чтобы самой дотянуться до чайника. — Поедет в Токио, пускай опять оставляет мне. — Куда? — тупо спросил Отабек, осторожно укладывая щеку на кошачью голову — истосковавшийся за день Пётя уткнулся ему в шею и дышал теперь в воротник, принюхиваясь. Отабек прекрасно понимал, что тот учуял запах Юры, потому что что кот, что хозяин любили вот так обниматься. Карина протяжно вздохнула. — Иди пей чай, короче, — сказала она. Поставила кружки на обеденный стол, вернулась, приложила ладонь Отабеку ко лбу. От ее запястья пахло знакомо и привычно египетским маслом. Захотелось самому, как Пётя, подышать этим родным и теплым ароматом. Он ведь всем рисковал, идя на этот шаг. Менял историю — профессор Кацуки был прав. Всем рисковал, включая своих родных. Уверенность, что их это не коснется, была, но на сто ли процентов? Отабек отнял одну руку от Пётиной спинки и обнял Карину, притягивая к себе и целуя в матовую припудренную щеку. — Что-то случилось? — помолчав, тихо спросила тетя, прижав ладонь Отабеку к плечу. Тот покачал головой, слушая спокойное кошачье урчание и чувствуя вибрацию от тарахтящего Пёти подбородком. — Нет. Все прекрасно. * * * Зажигалка наотрез отказывалась работать, и Отабек потряс ее, постучал пластиковым корпусом о ладонь, зажав сигаретный фильтр губами. Улица была пустой. В уже по-осеннему холодном воздухе пахло свежестью и водой. Тротуар у домов напротив тускло подсвечивался небольшими фонарями, редко натыканными вдоль дороги. Небо между многоэтажек, немое и низкое, напоминало цветом стоявшие в вазе у Юры дома хризантемы. Каринина зажигалка все же поддалась на уговоры и выплюнула крошечный огонек, который Отабек едва успел поймать кончиком сигареты, прежде чем он снова погас. Он не врал тогда Миле, говоря, что не курит. Но и Мила как в воду глядела, — теперь курить хотелось время от времени. И это не было похоже на тягу к никотину, это скорее стало некой возможностью поставить все на паузу, чтобы отдышаться. Юра писал вечером в Вайбер, в который получилось зайти с компьютера, а потом, наверное, уснул, что было очевидно. Отабек не стал ему звонить, потому что прекрасно понимал, до какой степени тот измотался. Иметь дело приходилось со странными и непонятными вещами. Могло ли измениться прошлое, если профессор говорил, что оно всегда статично? Сидя с тетей за чаем, Отабек мягко пытался выяснить у нее наводящими вопросами, помнит ли она, как он познакомил ее с Юрой. Карина отводила взгляд, морщила лоб, но в результате лишь махнула рукой со словами: «Как я могу не знать Плисецкого, на него все ставки на Чемпионате Мира в этом сезоне, чего глупости спрашиваешь? Еще поинтересуйся, откуда я Фельцмана знаю!». Могло ли быть так, что все встало на круги своя? Юра пытался в детстве заниматься фигурным катанием там, в том мире, который ненавидел его за неправильность, чужеродность, словно он был костью, застрявшей у Вселенной в глотке. И там это не получилось, а тут все как будто шло своим чередом все это время. У самого Отабека ничего не изменилось — он даже набрал перед сном с телефона Карины номер матери, перепугав ее поздним звонком. Он по-прежнему учился на физфаке, действительно только летом переехал в Питер и был главной темой разговоров всей своей семьи в Алматы из-за этого вероломного шага. Возможно, Юре просто вернули жизнь, взятую взаймы? Жизнь, в которой он знаменитый фигурист, еще в юниорах поставивший на уши мир спорта. Отабек, когда Карина ушла спать, открыл ленту новостей, с затаенным где-то внутри ужасом вбил Юрину фамилию и долго мотал вниз и вниз выпавшие списком результаты поиска. Теперь все будет хорошо? Так, как должно было бы быть, не случись с Настей того кошмара больше восемнадцати лет назад? Сигарета обожгла пальцы, превратившись в пепельную неустойчивую трубочку, так как Отабек забывал делать затяжки, задумчиво глядя перед собой на тротуар по ту сторону пустой дороги. Боль в голове, утихшая было после душа и крепкого чая, снова начала расползаться к вискам противными тугими щупальцами. Отабек укорил себя за то, что все же решился выйти покурить, встав среди ночи и умыкнув Каринины сигареты. Боковым зрением он вдруг увидел что-то светлое, мелькнувшее на фоне темного провала арки, ведущей в соседний двор на другой стороне улицы. Отабек сбил уголь с фильтра и кинул бычок в покосившуюся на один бок урну у водосточной трубы. Было так тихо, что он услышал, как докуренная сигарета стукнула о пустое жестяное дно. Последняя затяжка горчила на языке, будто он наелся пепла. У входа в широкую арку стояла девушка, легко привалившись плечом к каменному своду. Она была в белом платье — совсем летнем для прохлады сентябрьской ночи. Отабек настолько хорошо ее видел, несмотря на плохое освещение, что разглядел даже то, что она слегка улыбалась, будто они были хорошо знакомы. В каждый висок по очереди ввернули по огромному ржавому болту: раз и два. Отабек потер лоб, зажмурился от резкой, как неожиданный удар по затылку, боли. Девушка сделала несколько шагов по направлению к нему, остановилась у проезжей части, внимательно посмотрела, даже наклонившись всем корпусом, по сторонам. Она была босиком. Ни одной машины. Незнакомка тряхнула волосами и, махнув рукой, словно на прощание, быстро нырнула в тень арки. Отабек выдохнул, желая вместе с воздухом вытолкнуть из себя чудовищную боль во всем теле. Девчонка настолько кого-то напоминала, что становилось страшно. * * * Санкт-Петербург кутался в уютный, стылый туман. Несмотря на прохладу и пропитанный влагой воздух, город был послушным, добродушным и разговорчивым. Он шумел машинами, игрался несильными ветрами, брызгался, как ребенок в бассейне, моросью и бренчал соборными колоколами. На Ваське, как обычно, было полно китайцев, жаждущих приобщения к мистике одного из самых загадочных городов мира. Отабеку за последнее время этой мистики хватило с головой, поэтому они с Юрой обошли место скопления туристов у пьедесталов суровых египетских сфинксов по другой стороне широкой дороги. Юра большую часть пути молчал, время от времени касаясь руки Отабека пальцами. Они у него снова были теплыми, и к этому мягкому теплу очень хотелось тянуться, так что Отабек каждый раз испытывал разочарование, когда это легкое прикосновение исчезало. И ждал его снова. К Миле вернулся ее телефон, который все же умудрился пережить испытание тем роковым звонком с оборотной стороны Вселенной. Как только Юра отдал его владелице, заодно сообщив, что Отабек восстановил симку и купил новый смартфон, та позвонила посреди ночи, потребовав немедленного и подробного рассказа. Это было всего неделю назад, а казалось, что прошло уже несколько месяцев. И настало время нанести визит вежливости. — Ты уверен, что нам стоит к нему идти? — затормозив у подножья лестницы, уводившей к тяжелой двери корпуса физфака, спросил Юра. Отабек по привычке придержал его за локоть и потупился, встретив укоряющий взгляд: «ты опять?». — Прости, — сказал он, коротко погладив Юрину руку и тут же отпустив. — Я все еще переживаю. — Даже я уже привык, — ответил Юра. — К хорошему быстро привыкаешь. — Обычные люди тоже иногда спотыкаются. Юра убрал с лица прядку волос, которую выбил от остальных ветер. — Я уже набил себе шишек на несколько жизней вперед. И от них ни следа не осталось, подумал Отабек. Все шрамы и синяки, полученные Юрой, исчезли, будто мир гордо забрал свои «подарки», получив свой драгоценный баланс. И ему было наплевать, чего это стоило. — Я просто хочу, не знаю, убедиться, что все правда в порядке? — неуверенно сказал Отабек. Юра вздохнул, посмотрел ему в глаза. У него так изменился взгляд. Появилась в нем какая-то сила, которая и раньше была заметна, но теперь превратилась в стальной жгут — не сломать. То ли спорт так влиял — Юра начал ходить на тренировки, — то ли случившееся в целом. Он рассказывал Отабеку, что, когда пришел первый раз в Ледовый, боялся так, что простоял на пороге минут пятнадцать, пока не получил по макушке каким-то журналом, скрученным в трубочку супругой Фельцмана Лилией. Оказалось, что тело помнило и знало все. Потом откуда-то вспомнила и голова. Все люди были знакомыми — как из ниоткуда. Жизнь вклинивалась, втиралась в доверие, словно говорила: «не надо меня бояться, я всегда тебе принадлежала». — Что может быть не в порядке? Что на этот раз? — спросил Юра, засунув руки в широкие карманы светло-серой толстовки. Отабек улыбнулся, заметив на ткани знакомый клочок пуха — Пётя обожал оставлять свои «приветы» на одежде. — Ничего, — ответил он. — Просто моя паранойя, Юр. — Меня больше твоя голова волнует. Не болит? — Нет, — соврал Отабек. Эта маленькая ложь уже становилась частью их общения. На самом деле череп регулярно кроило невидимыми щипцами. Юра попинал ногой высокую каменную ступеньку. — Тогда пошли к этому твоему профессору. Занятия уже закончились, так что в коридорах университетского корпуса почти никого не было. По пути на кафедру они встретили лишь пару заработавшихся лаборантов и одного почти уснувшего над раскрытым учебником студента, примостившегося на широком подоконнике в фойе. Деревянная дверь с изогнутой золотой ручкой, смотревшей кончиком вниз из-за того, что ее постоянно дергали и крутили туда-сюда, была приоткрыта, и Отабек осторожно заглянул внутрь. Появилось желание тут же отпрянуть и захлопнуть дверь, но со спины совсем близко стоял Юра, так что путей к отступлению не было. На Отабека уставились две пары глаз. — О! — воскликнул, как ни в чем не бывало, профессор Кацуки. — Мистер Алтын! — Отабек, — машинально поправил Отабек, прочистил горло. — Я попозже зайду. — Отчего же? Проходите! — Юри отошел от широкого стола, за которым обычно в рабочее время сидел секретарь, поправил галстук. — Мне передали, что вы зайдете. Хорошо, что успели, я завтра улетаю в Гонконг. — Ясно. — Бек, ну ты либо туда, либо сюда, — не выдержал Юра и протиснулся между дверным косяком и Отабеком внутрь. — Ой… Вить, привет. Виктор, все это время сидевший на самом краю стола — Отабек пытался на него не смотреть, потому что было просто сказочно неловко, — тихо откашлялся и спрыгнул на пол. — Неожиданная встреча, — сказал он, поправляя бледно-стальные волосы и уже знакомым Отабеку жестом перебирая их пальцами, словно хотел распутать, хотя они и без того бы гладко и ровно лежали, если бы их постоянно не щупали и не комкали. Юри не дал никому ответить — в его глазах мелькнули неподдельный интерес и оживление, когда он в несколько шагов преодолел разделявшее их расстояние и буквально впился взглядом в Юру. Тот попятился, задевая пяткой массивную кадку с разлапистым кафедральным фикусом, над которым трясся весь преподавательский состав. — Получилось, — только и сказал он. Отабек повернул к нему голову. — Простите, сэнсэй? — У вас — получилось, — продолжая рассматривать Юру, пояснил Кацуки. Юра только открыл рот, чтобы ответить, но Отабек его опередил: — А у вас насколько были большие сомнения на этот счет? — Вообще-то были. — Юри потер подбородок, наклонил голову чуть набок. — Но я рад, что все сложилось. Охренеть, подумал Отабек. Хотя чего он ожидал от ученого, для которого, кроме чисто человеческого желания помочь, превалировал все же научный интерес? — Юра, а ты чего на физфаке вдруг? — вклинился в явно не понятный ему разговор Виктор, оставив в покое свои волосы. — Тебя могу то же самое спросить, — отозвался Юра, не отрывая взгляда от глаз профессора, который едва ли не задевал его лицо кончиком носа, так пристально всматривался. — Потрясающе, — словно не слыша разговора вокруг, вынес вердикт Юри. Он отстранился от Юры, потер ладони одна о другую, будто они у него замерзли, посмотрел на Отабека. — Оно того, похоже, стоило. — Поверьте, сэнсэй, стоило, — спокойно отозвался Отабек. Улыбнулся с каким-то мстительным чувством внутри, перевел взгляд на Виктора, растерянно наблюдавшего за всей этой странной сценой. — И для вас — стоило. — Ваш пытливый ум заставляет меня забыть о том, какая вы язва, Отабек, — с достоинством приняв правила игры, сказал Кацуки. Потянул по очереди за манжеты рубашку, повел плечами. — Виктор, недолгий разговор, и я спущусь, хорошо? Витя кивнул, поспешно схватил со стула свою сумку, по очертанию которой можно было понять, что внутри ноутбук, пожал на ходу руки Отабеку и Юре, исчезая за дверью тут же. Отабеку показалось, что он даже услышал чужой вздох облегчения из коридора. — И чего он реально на кафедре физики забыл? — пробурчал ему вслед Юра. Отабек постарался сдержать серьезное лицо. — Язва-два, наслышан, — весело сказал Юри, протягивая Юре раскрытую ладонь. — Кацуки Юри, рад личному знакомству. Юра чуть нахмурился, глядя в чужие глаза. Отабек тоже посмотрел на профессора. В его взгляде блестели гранатовые оттенки, столь яркие на контрасте с бледной кожей и черной глубиной зрачка. — Взаимно. Наверное. — Ох, Плисецкий, — тихо пробормотал Юри со смешком, пожимая тонкие Юрины пальцы. — Что? — хором спросили Отабек и Юра. — Рассказывайте, господа, я жажду знать все, — вместо ответа, потребовал Юри, щурясь и улыбаясь, совершенно не скрывая интереса. * * * Пахло терпко и ярко жаром, цветочными духами и лесом. Отабек стоял на оживленной площади посреди дивной красоты храмов с заостренными краями крыш, которые тугими рыжими углами торчали вверх, словно кто-то вел по небесному холсту широкой кистью с оранжевой краской, а потом вдруг резко мазнул кончиком, уводя насыщенный цвет в высоту. Слышались хлопки ладоней. Звон колокольчиков. Переливы фуринов на легком летнем ветру. Люди вокруг были одеты в национальные наряды: женщины в изысканных юкатах, на вид даже хрупких от тонкости ткани и изящества росписи; мужчины в гэта, деревянных японских сандалиях, надетых на белые таби. — Красота необыкновенная, — прощебетали рядом. Отабек повернулся, увидел рядом с собой Милу. Та стояла, обмахиваясь раскрытым веером с нарисованной на тонком натянутом шелке веткой цветущей сакуры. В другой руке она держала табличку из дерева с уже подсыхающими линиями чернил. — Ты чего застыл? — спросила девушка. У нее были короткие волосы, и Отабек подумал, что так ей даже больше идет. Пряди завивались от влажности на концах и пушились у корней, из-за чего создавалось ощущение, что вокруг ее лица разгоралось восходящее солнце. — Давай скорее, Юра с Юри уже покупают омамори, а я до них еще даже не дошла! — пожаловалась Мила, дергая свою табличку за белые веревочки, торчавшие из небольшого отверстия в деревянном полотне. Отабек посмотрел через плечо назад. Увидел Юру рядом с Кацуки. В груди заныло, провалилось что-то, как в глубокий снег. У Юры было такое странное выражение лица: бесконечно грустное и потерянное. Отабек хотел было подойти к ним, но Мила пихнула его в плечо. — Алтын, очнись! Твоя очередь. — Какое ваше желание? — спросила его на забавном, будто бы закругленном в звучании английском девушка восточной внешности в свободной светлой тунике. Она держала наготове тонкую кисточку, кончик которой блестел черным, как от смолы. — Что? — Ваше желание! О чем вы бы хотели попросить? — повторила барышня, качнув головой, из-за чего маленькая и острая шпилька, проходившая через ее забранные темные волосы, звякнула крошечными круглыми бусинами. — Быстрее, не спи. Я пойду повешу, — сказала Мила, хлопнув Отабека по плечу. Тот проводил ее взглядом, увидел, как она крепит узелками свою табличку к длинной конструкции, на которой таких тонких деревянных кусочков висело великое множество. — Я должен загадать желание? — спросил Отабек у девушки, которая, чтобы не капнуть краской с кисточки, осторожно отерла ее кончик о бумажную салфетку. — Да, — отозвалась она. — Оно обязательно сбудется. Отабек вновь посмотрел на Юру, который так и стоял рядом с Юри. И не окликнешь — слишком много людей их разделяло. — Хочу, чтобы он был счастлив, — тихо произнес Отабек непослушными губами. Перед глазами все расплылось, а потом померкло. Краски стремительно исчезали друг за другом, превращаясь в бесцветную пустоту. Кожу резко обожгло холодом. Отабек уставился в темный потолок своей комнаты. Из раскрытого окна сквозило так, что он уже должен был подхватить простуду. С Питером и распахнутыми окнами по ночам осенью шутки плохи. Отабек сел на кровати, потер лицо ладонями. Какой странный сон. Как будто наяву, как будто вот только что он ощущал эти теплые, упоительные запахи, чувствовал летнюю жару, видел храмы и уходящие по склону горы ввысь темные леса. Даже сказанные слова ощущались так, словно у них был вкус. Голова снова болела, но теперь к этой уже давно привычной боли добавилась такая тоска в груди, что Отабек прижал обе руки к солнечному сплетению, словно хотел закрыть незримую дыру в собственном теле. Он откопал в одеяле телефон, набрал отчего-то подрагивающими пальцами в поисковой строке: «таблички желаний храмы». Гугл тут же выдал название — эти деревянные дощечки назывались «эма». В Японии — способ сообщить божествам о своем прошении. Отабек пробежался глазами по строчкам, которые чуть расплывались — глаза не желали контактировать с ярким светом экрана спросонья. Он читал и понимал, что и так откуда-то все это знает. Более того, знает место, которое столь четко предстало перед ним во сне. Святилище Фусими Инари в Киото. Но он ведь ни разу не был в Японии. * * * — Бесит, не могу, а-а-а! — ругался Юра, выдирая из волос запутавшуюся резинку и подъезжая на коньках к бортику арены. — Постригусь налысо! — Что еще придумаешь? — с улыбкой вздохнул Отабек и протянул к нему руки. — Прекрати, Юр, ты сейчас вырвешь себе волосы. — Сэкономлю на походе в парикмахерскую. — Юра со злостью накрутил растянутую от таких зверских действий резинку на запястье, перехватил растрепанные пряди у затылка. Отабек зацепил его за локоть, притянул поближе к бортику, упираясь в прохладный край животом. Юра нервничал и бесился — на носу был кубок «Ростелекома», на который нужно было ехать в Москву, к тому же Отабек никак не мог отправиться туда с ним — учеба связала по рукам и ногам. — Дай я, — сказал он, мягко разворачивая Юру к себе спиной. — Все будет хорошо, — добавил тихо, осторожно разбирая запутанные узлы в светлых волосах. — Успокойся. Действия казались такими знакомыми. Словно он делал это сотни раз раньше: вот так разделял пальцами пряди, так как расчески под рукой никогда не оказывалось, разглаживал, собирал осторожно, чуть скручивая в жгуты у висков, чтобы держалось прочнее, перехватывал резинкой. Руки вообще двигались сами. — Сраная дорожка, я ее все равно добью сегодня, — продолжал кипятиться Юра, хотя стоял послушно, замерев под руками Отабека и не двигаясь. Держал голову, чуть запрокинув назад, как будто тоже знал, что нужно делать, хотя Отабек впервые пришел с ним в Ледовый. Он немного изменился за это время. Нет, он не стал другим человеком — Отабеку и в голову бы не пришло так сказать. Наоборот — как будто превратился в себя настоящего. Им хотелось любоваться со стороны. Теперь, когда исчез постоянный страх (он был, но Отабек его прятал, через силу заставляя себя забыть то время, в которое, чтобы увидеться с Юрой, нужно было буквально умыться своей кровью и станцевать с бубном под дудочку перевернутой Вселенной), за этой хрупкой спиной выросли настоящие крылья. — Готово, — сказал Отабек, последний раз закрутив резинку и сцепив ею золотую копну в кольце своих пальцев. — Катайся спокойно. — Спасибо, — уже другим тоном произнес Юра. Постоял, наклонив голову так, что под собранными волосами отчетливо выступили шейные позвонки под тонкой светлой кожей. Отабек аккуратно погладил его кончиками пальцев по пояснице. Теплая, немного влажная ткань черной водолазки плотно обхватывала чужую прямую спину. — Люблю, — сказал он. — Кого… Юра не успел закончить фразу, так как на весь каток прогремел громом голос Якова. — Родионова! Катя! А ну прекратила произвол! — У, началось, — протянул Юра. Его голос показался Отабеку странным. Мимо в паре метров от них пронеслась на огромной скорости фигуристка в ярко-красной олимпийке. Это произошло так быстро, что от этого ее движения в воздухе на мгновение будто бы повисло алое марево. Отабек проследил взглядом за девушкой, увидел, как она подъехала к Фельцману, черной зловещей горой возвышавшемуся у противоположного бортика. — Новенькая, — тихо прокомментировал Юра. Отабек ответить не смог — горло сжалось, в ушах зашумело и загрохотало, будто в голове кто-то начал танцевать ирландские танцы. — Плисецкий, тебе особое приглашение на лед выписать? — гаркнул Фельцман. Юра вздрогнул — Отабек почувствовал это рукой, которую так и прижимал к его спине. И казалось, что это вовсе не из-за громкого крика Якова. * * * Начало декабря в Питере было холодным и темным. Взамен далеким белым ночам, которые приносили ощущение нескончаемого света в любое время суток, как обманчивое обещание, что так будет всегда, началась настоящая полярная ночь. Отабек просыпался утром, когда было еще темно и улицы освещали фонари, чтобы пойти в университет, и возвращался с занятий в таком же немного разбавленном искусственным городским светом мраке. Юра был в Токио на финале Гран-при, и Отабека убивала разница во времени, а также нехватка того же самого времени на то, чтобы нормально пообщаться. Пётя опять жил у них с Кариной, что приводило тетю в бурный детский восторг. Напоминать ей о первой реакции на появление хвостатого в этом доме Отабек не стал. Настя, уехавшая снова в командировку куда-то за Урал, звонила чаще ему, чем собственному сыну, объясняя это тем, что Отабек хотя бы разговаривал нормально, а не рычал в трубку нечленораздельное «нормально все, мам». Отабек сидел за столом в своей комнате и задумчиво вертел в пальцах телефон с открытым контактом Юри Кацуки в скайпе. Профессор был онлайн, и почему-то желание написать ему было непреодолимо огромным. Единственным, что останавливало Отабека от этого действия, являлось полное незнание того, о чем говорить или спрашивать. «Здравствуйте, профессор. В моей голове творится какая-то странная хрень». Это было бы правдой. Но писать так точно не стоило. Отабек даже тайком от всех, особенно от Юры и Карины, ходил к врачу по поводу головной боли. Тот долго объяснял что-то насчет стресса из-за учебы и переезда со сменой теплого алматинского климата на ледяной Питер, потом выписал успокоительные, от которых у Отабека только появлялась сонливость. Он не нервничал. Не боялся. Справлялся с учебой, несмотря на лавиной нависшие над головой дедлайны, до которых оставалось меньше месяца. Дело было не в этом, но Отабек не мог объяснить, в чем именно, из-за чего злился еще больше. Когда знаешь, с чем имеешь дело, хотя бы проще. Честно признаться, и не головная боль была причиной такого странного состояния. Скорее чувство дежа вю, которое посещало его все чаще и чаще. Странные сны, которые он будто жил взаправду, а не смотрел. Долго ли еще получится сваливать это на произошедшее с ними в самом начале осени? Отабек посмотрел на экран телефона, свернул вкладку с контактом профессора Кацуки. На рабочем столе вот уже несколько дней висело два виджета: с местным временем и токийским. В Токио было почти одиннадцать ночи. Додумать мысль о том, что Юра давно не звонил и не писал, Отабек не успел — она только мелькнула в голове, когда смартфон завибрировал в пальцах входящим. — Я как раз собирался тебе звонить, — сказал Отабек сразу, как поднес мобильный к уху. — Бек, — как-то сдавленно выпалил Юра. — Черт… Отабек подскочил со стула, ударившись бедром о край стола. — Что случилось? Юр? Юра! — Ни…чего, — шумно и тяжело выдохнув посередине слова, ответил Юра. — Я просто… Бля, глупость какая. — Объясни нормально, — взмолился Отабек, чувствуя, как качается, словно ковер-самолет, пол под ногами, в которых пружинило и немело от резкого всплеска адреналина. — Юр… ты плачешь? — Да говорю же, хуйня, — со смешком или всхлипом отозвался тот. — Сон приснился. Я пришел в номер, башка разболелась после прогона, думал, вообще не дойду. Вырубился. И мне такое приснилось… «Приснилось ли?» — захотелось ляпнуть Отабеку, но он вовремя прикусил язык. Собственные сны казались до такой степени реальными, что он уже даже знал, где какая улица в тех местах, в которых в жизни не был и даже не мог бы быть теоретически. Неужели и у Юры тоже? Но почему это его настолько напугало? — Это всего лишь сон, — выбрал самую подходящую ситуации тактику Отабек. — Все хорошо, Юр. — Если мне еще раз что-то подобное приснится, я проснусь седым. — Что снилось? — спросил Отабек, усаживаясь обратно за компьютер. Вместе с возвращающейся в ноги чувствительностью в бедро стрельнуло болью от полученного до этого ушиба. — Да я даже вслух это произносить не хочу. — Юр… Появилось странное нежелание знать. Как будто, если об этом не говорить, все окажется неправдой. Они это просто забудут. Всего лишь сон. Отабек готов был терпеть странности в собственной жизни, но Юре уже своих хватило, ему-то за что? Юра еле слышно сказал что-то. Совсем неразборчиво. — Что? — переспросил Отабек. — Мне, кажется, лечиться надо, у меня крыша реально едет, — скороговоркой проговорил Юра и шмыгнул носом. — Не могу просто, я все чувствовал, как будто правда… А я еще и в Токио. А ты в Питере. — Ты скоро приедешь домой, — тупо ответил Отабек. От такого Юриного голоса в груди и животе все сводило и сдавливало. Хотелось рвануть в Пулково и умолять взять себя на ближайший рейс в Японию хоть в багажном отделении самолета. — Через пять дней! Мне завтра короткую откатывать, а меня колотит так, что я даже на коньки не встану. — Юр, что тебе приснилось? — медленно произнес Отабек, глядя перед собой в одну точку. — Что ты умер, — прошелестел Юра. — Разбился. На байке. Черт… Никогда не сядешь за байк. И за руль вообще. Пешком ходи. Пётя прыгнул на стол, и Отабек от неожиданности дернулся. Телефон чуть не выпал из ослабевших пальцев. Вспышкой перед глазами предстала дорога на рассвете. И девушка, бездумно делающая шаг на проезжую часть, не посмотрев по сторонам. Босая. В белом платье. Это мгновение было короче, чем время падения звезды. * * * Отабек наворачивал черт знает какой круг по огромному «Буквоеду», который занимал собой добрую половину первого этажа торгового центра. Юры не было ни рядом с полками с новинками, ни в отделе фантастики, которую тот периодически любил читать в поездах и самолетах, ни в классике, куда Отабек хотел зайти сам. Зато нашлась Мила, увлеченно читавшая прямо в зале огромную книгу, похожую на энциклопедию. Отабек поднял взгляд на название отдела — «Эзотерика». — Юрку не видела? — Неа, — девушка покачала головой, не отрываясь от чтения. Она постриглась коротко, сказав, что хочет к Новому Году выглядеть соответствующе — по-новому, — и стала напоминать Отабеку себя из его снов. Волосы ее будто стали еще ярче в каре. Они днем отправились гулять от дома Отабека, прошли Университетскую набережную, перешли Благовещенский мост и теперь торчали недалеко от Мариинки в торговом центре, название которого Отабек даже не запомнил. Зашли в книжный погреться и застряли вот уже почти на полтора часа. — Кстати, — сказала Мила, перелистывая страницу. — Тут рядышком одно местечко есть, как Юрку найдешь, зови на выход, хочу дотуда дойти. Всю жизнь в Питере, а там ни разу не была. — Что за место? Мила подняла на него глаза, держа раскрытую книгу одной рукой, а второй накручивая на палец кончики волос у щеки. — Увидишь. — Скажи… ты не замечала ничего странного? Ну, с тех пор, — спросил вдруг Отабек, хотя обещал себе, что не будет поднимать эту тему больше. Гораздо проще было притвориться, что они все обычные люди. Хотя бы Новый год можно было отпраздновать без приключений? А заодно и Юркино золото Гран-при. — Кроме того, что вы, ребята, умудрились родиться, будем говорить обывательским языком, в параллельных мирах, несмотря на это, познакомиться и остаться вместе? Нет, ничего странного, — язвительно произнесла Мила, понизив голос, хотя рядом с ними и так никого не было. — Я не об этом, — напряженно ответил Отабек. Мила вздохнула, захлопнула с глухим звуком талмуд с непроизносимым названием — Отабек мельком глянул на обложку — и сунула его одним движением на полку. — Только не говори мне, что есть какие-то… побочные эффекты, — сказала она, сделав недвусмысленное ударение на последних словах. Какое необыкновенно точное определение. — Нет, — покачал головой Отабек. Снова солгал. И даже обвинить сам себя в этом не мог — от подобных мыслей хотелось бегать, как от черта. Вокруг переливалась огнями гирлянд новая жизнь, которая манила будущим, завлекала, как берегиня — в тихие, но глубокие, беспросветно темные воды. И то ли покой там и благополучие, то ли обрыв, пропасть, чернота. Никогда не узнаешь, пока не пойдешь следом. И никогда не перестанешь верить, пока не ударишься всем телом о дно. Сколько ни предупреждай. Так всегда выглядит излом эпох. — Уверен? — спросила Мила после короткого молчания, разбавляемого лишь гудением кондиционера под потолком, поставленного на обогрев. — Может ли быть такое, что… — Отабек мучительно подбирал слова. Задавать вопросы из разряда «а вдруг» или «может ли быть» само по себе было странным и нелепым в его ситуации. И полугода не прошло с момента, доказавшего не на словах, а на деле, что может быть вообще все, что угодно. — У тебя никогда не было ощущения, что ты будто бы проживала какой-то момент, но на самом деле — нет? Мила вытащила из-под руки свою черную тонкую шапку, помяла ее задумчиво в пальцах. — Это называется дежа вю. Нормальное явление, хотя никто особо точно его до сих пор не объяснил. Такая же странная штука, как сны. Сны. Знала бы ты, какая дичь мне снится, подумал Отабек, разглядывая налипшие на чужую шапку ворсинки с мехового воротника пальто. Он уже готов был рассказать о последнем сновидении, в котором видел пепельно-серую гору — высокую, как вулкан, поросшую у основания темно-зелеными лесами, а сверху безжизненную, как лунная поверхность с кратерами. И как шел по склонам этим почему-то не вверх, а вниз, искал мучительно, хотя знал, что тропа что на подъем, что на спуск — одна единственная, не потеряешься. И все равно искал. Казалось, жизни не хватит, чтобы вот так искать и искать, сканируя взглядом пространства вокруг в поисках лишь одного человека. Единственного, стоит увидеть которого, изнутри откликается целая Вселенная, живая, выблещенная мириадами звезд, тепло-бархатная, но глубокая, словно ее пробили метеоритом, и он все падает и падает, так как нет у этой Вселенной конца. И он будет носить в себе этот перевернутый, опрокинутый на лопатки мир вечно. Искать будет — вечно. — Плисецкий, мы уже решили, что тебя съели, — сказала Мила, и Отабек обернулся, чтобы проследить за ее взглядом. Обернулся как раз в тот момент, когда совсем близко подошел Юра. — Я был в отделе детской литературы. — Батюшки, — тонко пискнула Мила. — Наверстываешь упущенное? Что там тебя заинтересовало, сказка про Колобка? Юра молча вытянул из-под руки небольшую тонкую книжечку в твердой светло-синей обложке. С рисунка прямо под названием смотрел потерянным, наивным взглядом мальчик с волосами цвета созревшей пшеницы. «Маленький принц». — А, — коротко сказала Мила. — Хорошая штука. Странно, что представлена в детском отделе. — Она все же для детей, — пожал плечами Юра, поворачивая книгу лицевой частью обложки к себе. — Не могу понять, читал ли ее раньше. Полистал и показалось, что да, только я этого не помню. «У каждого человека свои звезды». Отабек смотрел на серьезное лицо Юры — юное, красивое порой до такой остроты, что надламывалось что-то под ребрами, живое и родное, изученное кончиками пальцев и прикосновениями губ до каждого светлого миллиметра, — и чувствовал снова и снова, как отзывается внутри это бездонное и бесконечное, о чем порой и говорят — «звезды», имея в виду — «мое все, лучшее, что со мной случалось». * * * — Я только шесть насчитала, — крутясь вокруг своей оси рыжим волчком, произнесла Мила. — Не вижу седьмой! Может, нет его? — Есть, Баба! — придержал ее за локоть Юра. — Не туда смотришь. Да стой ты! — Надо заново! А то не сбудется! Отабек стоял на мосту, к которому после книжного их привела Мила, слушая похрустывание снега под ногами немногочисленных прохожих. Питер гордо и молчаливо посыпал себя пушистыми белыми хлопьями, как конфетти. За эти месяцы Отабек успел полюбить этот город. Его легко было полюбить — наверное, потому что такой строптивый, упрямый, свободолюбивый, но столь хрупкий, чуткий характер был не только у Санкт-Петербурга. В канун Нового года Питер украшали, как самую прекрасную невесту перед тем, как вывести ее к алтарю. Над прямым и помпезным, как Вавилон, Невским расцветали трогательные нежно-голубые узоры лампочек. Васильевский переливался зефирно-белыми горящими бусинами, искрящийся, как шампанское. Нева толкала течением тонкий, полупрозрачный лед с острыми краями, похожий на осколки зеркала. Кутались в озорные огоньки живые елки в парках и давно облетевшие деревья вдоль улиц. Небо в этот вечер было похоже на неожиданно расцветшее над головой вересковое поле — густо-синее, с почти фиолетовым смелым оттенком. На небольшой, окруженной белыми скамейками площадке у Никольского собора с золотыми куполами, веселилась в снегу шумная детвора. Юра был растрепанный от ветра и вечно неугомонных своих рук, которыми он постоянно трогал волосы, будто они ему мешали чем-то, раскрасневшийся от долгой прогулки по морозу. У него блестели глаза, когда он вглядывался вдаль, пытаясь найти для Милы этот самый седьмой мост. Держал купленную книгу Экзюпери под мышкой, упакованную в прозрачный пакет, чтобы не намокла под снегом. — Так, и еще раз. Куда там левой рукой вставать? — К собору, — с усталой усмешкой ответил Юра и вытянул руку перед собой, покрепче перехватив книгу другой. — Видишь вон — раз… Хочу всегда оберегать тебя. Каждый раз, когда бы и где бы ни искал — находить. Отабек смотрел на Юру, не моргая, пока не заслезились от мороза глаза. Голову окатило горячей волной боли, но это было ничто, по сравнению с тем, как вдруг заколотилось сердце, заметалось так, что можно было задохнуться. — Семь! Семь, ура! Так, все, всем молчать, я формулирую желание! — раскинув в стороны руки, приказала Мила и закрыла глаза. — А ты не будешь загадывать? — спросил Юра, повернувшись к Отабеку. — Почему-то мне кажется, что мое желание уже давно сбылось, — отозвался тот, подходя ближе под бухающее, как фейерверк на День Военно-Морского Флота, сердце в груди. Юра наклонил голову. Рассыпавшиеся по щекам волосы с запутавшимися в них крупными снежинками скрыли его улыбку. Отабек не сдержался — взял его лицо в ладони, чуть приподнял и прижался губами ко лбу. * * * Звонить профессору в католическое Рождество было, возможно, не самым лучшим решением, но Отабек извел себя до такой степени, что ждать дольше просто не хватило сил. Два дня прошло с прогулки с Милой и Юрой, и с тех пор и пяти минут не было, чтобы он не думал об увиденном. Чувство было такое, словно, как в метели, закручивало в воспоминаниях, которые будто и не ему принадлежали. Стоять вот так на Пикаловом мосту, говорить о желаниях, будущем, смотреть на скованный льдом канал и переваливающихся по нему уток, видеть Юру рядом, который увлеченно указывает Миле вдаль, и знать, знать заранее, куда он будет показывать, потому что сам когда-то уже находил этот Смежный мост в туманных питерских отражениях. Это ощущение навевало благоговейный ужас. А еще боль. Странную, похожую на отголосок. Такую испытываешь, когда встречаешь в аэропорту человека, которого несколько лет не видел, но о котором не переставал думать. Вечность — не переставал. От такой нежности хочется глаза закрыть, обхватить себя руками, потому что страшно, что рассыплешься весь, что тебя пеплом разнесет по ветру, разломает от нее, что кричать будешь — не докричишься. — Отабек, рад слышать. Ну и видеть тоже, — углядев, что звонок с видеосвязью, сказал Кацуки, ответно включая камеру. — С Рождеством. — И вас-и вас, — кивнул Юри. Отабек увидел, как он ровнее сел в кресле, потер одной рукой глаза, второй удерживая телефон. Лицо его было видно как-то снизу — смартфон, похоже, лежал на коленях. — Я не знал, где вы, так что не мог посчитать разницу во времени. У вас не ночь случайно? — спросил Отабек. — Она самая. М… — Юри нахмурился, приблизив лицо к экрану. — Два часа. Неловко вышло. — Я тогда перезвоню. — Нет-нет, — возразил Юри. Камера затряслась, на мгновение на экране мелькнули пуговицы белой рубашки, затем все смазалось. Наконец, изображение стало ровным, как зеркало. Юри установил телефон на стол — в кадр попала его гладкая полированная поверхность, — уселся сам перед ним, сложив руки одна на другую. — У меня через три часа вылет, я и не собирался ложиться спать. — Куда летите? — машинально спросил Отабек. Не то чтобы это было важно… Кацуки вдруг рассмеялся. — Виктор учит меня произносить название этого московского аэропорта без акцента. — Которого из трех? — Шереметьево, — совершенно потрясающе произнеся что-то, похожее на «шарумытыва», отозвался Юри и по-детски поджал губы. — Кажется, у меня не получается. Щас. Шереметьево-Шереметьево-Шереметьево! — выдал он скороговоркой, у Отабека аж брови взлетели от удивления. — Вы делаете успехи, — честно сказал он. — Не я, Виктор, — махнул рукой профессор. — Но вы явно звоните мне не для того, чтобы узнать о моих успехах в изучении русских имен собственных. Отабек потер себя по груди свободной рукой, другой держа на весу телефон, потому что внутри закололо снова, повернулось, рассыпалось мелким раскаленным бисером. Лицо Юри стало серьезным, черные длинные брови сошлись к переносице. — Кацуки-сэнсэй, скажите, — Отабек запнулся, выдохнул так, что легкие сжались в точку и прилипли к позвоночнику. — Не могло ли что-то все же пойти не так из-за того, что мы сделали тогда? — Вы о возвращенном балансе? — спокойно отозвался Юри, откидываясь на спинку стула. — И зовите меня Юри. — Если это баланс, с чего меня тогда так кроет? — выпалил Отабек, пристраивая телефон к закрытому ноутбуку и роняя лицо в ладони. — О! — воскликнул Кацуки, словно Отабек только что дал какой-то правильный ответ на экзамене после десяти попыток сказать неверный. — Пошел нормальный разговор, потому что до этого вы ходили вокруг да около. Отабек поднял голову. Профессор сидел, устроив руки на животе, и смотрел на него из темноты за собственной спиной. Спереди его немного освещал тускло-рыжий свет, как от свечи. — Почему у меня ощущение, что вы знаете, о чем я говорю, и без этого? — спросил он хрипло. — У вас последнее время много ощущений, вы не находите? Захотелось укусить экран, но Отабек просто сидел и смотрел на Юри так, будто мечтал проделать в нем дыру насквозь и разглядеть через нее черноту, царившую за чужим затылком. — Отабек, дайте хоть какое-то определение тому, что чувствуете. — Вы случайно никогда не работали психоаналитиком? — Как сказать, — усмехнулся Юри. — Я много кем работал. Слова вертелись на языке, но губы не слушались, как и голосовые связки. Отабеку казалось, что, если он откроет рот, не издаст ни звука. — У меня появились воспоминания, — наконец, произнес он. — Будто бы ложные. Я помню… Я помню, какой на вкус кофе из крошечной кофейни на станции Jijo в Киото. Два дня назад я чуть не упал с лестницы на Выборгской, потому что встретил там девушку, которую знаю! Я даже угадал ее имя — Малика! Ее окликнули друзья, так я бы и не понял, что осознанно назвал ее так про себя еще до этого. Мне знакомо лицо новенькой в сборной Якова. Катя Родионова. У меня ощущение, что мы общались, но она не помнит этого, да и откуда бы мне ее знать? — Отабек кашлянул, подавившись собственными словами, задыхаясь ими. — Мне снилось, как я загадываю желание в Фусими Инари. Снилось, как я умираю! Снилось, как умирает Юра! Я видел во сне сына Милы, но у нее даже парня нет, не то что ребенка! Откуда это? Даже если бы у меня были какие-то воспоминания, появившиеся из-за того, что мы изменили набор вероятностей в тот день, но, черт возьми, когда? Когда бы я успел побывать в Японии и в стольких местах, если я, блин, из Казахстана всю жизнь не выезжал, кроме как в Питер?! Кацуки слушал, не глядя в экран — смотрел куда-то за него, будто там правда горело свечное пламя, за коим наблюдать было интереснее, чем за Отабеком, которого било дрожью от того, что он произносил. Профессор молчал, сложив ладони в молитвенном жесте и приставив указательные пальцы к горлу, как дуло ружья. — Юри! — Я вас прекрасно слышу, — спокойно, как удав, отозвался тот. — Есть предположения? — Какие у меня могут быть предположения? — шепотом спросил Отабек. — В ночь, когда все случилось, когда Юра оказался здесь, со мной, я видел… кого-то. А потом вспомнил, что это была девчонка, выскочившая на дорогу под колеса байка. Моего байка, понимаете? Но у меня даже… — …никогда не было байка, — закончил за него профессор. Отабек моргнул, захлопнул рот так, что зубы клацнули. — И вы на нем разбились. Умерли. Так? В голове как пожар разгорелся, все плавилось и распадалось на липкие, обугленные ошметки. — Допустим, — просипел Отабек. — Знаете, ребята, вечность без вас была бы намного более скучной штукой, — вдруг невпопад сказал Юри, подняв глаза вверх и глядя в невидимый для Отабека потолок. — Вечность? — Угу. Почему вы решили, что воспоминания эти как-то связаны м… с текущим временным промежутком? Если брать время как более глобальное понятие. Вам бы жизни не хватило на столько событий. Умереть. Жениться. А где-то не жениться. А где-то прожить до глубокой старости. Такой разный набор комбинаций. С чего вдруг Япония, если вы не уезжали из родной страны? А потом авария на дороге. И сын вашей подруги, которая еще столь юна. Тысяча и один вариант сюжетов и сценариев. — Юри зачесал назад густую смоляную челку; глаза его поймали отблеск света, как красное вино в прозрачном бокале. — Есть ли у этих сценариев общий знаменатель? — Я? — Кроме вас, разумеется. Глаза обожгло, и Отабек прикрыл веки, сжимая руки в кулаки и утыкаясь лбом в собственные притиснутые одно к другому запястья. — Юра. — Юра, — отзеркалил Кацуки. — Как такое может быть? — подняв голову, которая весила целую тонну, спросил Отабек. — Отабек, вы же физик. Форма времени — вовсе не линия. Это спираль. — Юри покрутил пальцем, будто завивал на нем невидимый локон. — И чего вы хотите от мира, который чуть не покалечился только из-за того, что вы двое не имели возможности встретить друг друга? Представьте себе винтовую лестницу. Ступеньки-ступеньки. И вы их видите лишь до поворота. Но внизу, под вами, еще такие же круги и повороты. Сверху — тоже. Это и есть время. Жизни. Я вам всю доску линиями изрисовал, но не думали же вы, что, кроме этих вероятностей, нет других, которые просто произошли в другом временном повороте? — Вы мне сейчас о прошлых жизнях рассказываете? — пытаясь проглотить ком в отчаянно сжимающемся горле, выдавил Отабек. — Дурное обывательское название. Что есть смерть вообще? — развел руками Юри. — Вы и сами все давно прекрасно понимаете. Если вам нужно стороннее мнение, точнее, подтверждение вашего, что ж… Вы сами захотели родиться и жить заново. «Тебя устроит ответ, что ты победил? Выиграл в салочки у самого дьявола? Заставил весь ад слагать о тебе баллады и легенды?» «Можно родиться и жить заново… Здесь время идет иначе, и человеческая жизнь не кажется такой долгой. А мы так и не встретили вместе старость». «Плисецкий, я нашел тебя в аду, а уж в каком-нибудь Санкт-Петербурге найду и подавно». Отабек молчал, чувствуя, как проваливается в настоящую черную дыру. И думая, что сейчас разлетится на атомы. На мельчайшие частицы, что потом никто и никогда его уже не соберет, даже Господь бог. Юри улыбнулся, устроился поудобнее на своем месте. — Отабек, это подарок, а не проклятье. — Что именно? — Способность помнить. Осознанно. Мир, наверное, решил, что за то, что вы сделали, вам полагается скромная награда по новогодней акции. Вы правда потрясающие, оба. Я бы многое отдал, чтобы написать по вам огромную научную работу, но я не стану этого делать. Из уважения к вам, во-первых. И просто из-за того, что мало что из вышеупомянутого реально можно объяснить наукой. — Вы-то откуда это все знаете? — на выдохе прошептал Отабек, не заботясь о том, слышно ли его вообще. — Я много чего знаю. Потому что помню. Из-за чего, кстати, совсем не страдаю. — Вы… — Отабек подскочил на месте, дернув за провод наушников. Телефон съехал по ноутбуку и лег плашмя на стол. Он схватил его пальцами, впился взглядом в экран, пытаясь сморгнуть пелену с глаз. — Чужая душа — потемки, — сказал Юри по-русски. — Виктор научил меня, очень точная фраза. — Юра — он тоже? Тоже помнит? — Пока нет. Но вообще должен, — отозвался Кацуки. — Ему это несколько сложнее. Чисто из-за склада характера. — Я не хочу ему говорить. Я сам не знаю, как это… пережить. — Отабек потер скованный болевым обручем лоб. — Когда перестанете сопротивляться, все будет куда проще. Кстати, жизни забавно иногда жить, когда не помнишь. Ну, это уж вам решать. Можно чередовать, пока не надоест. И Юрию все же скажите. Ему больно. — Больно? Почему? — Потому же, почему и вам, — с еле уловимым укором сказал профессор. — Странно, что настолько любящие друг друга люди не могут все обсудить нормально. — Кто бы говорил, — мстительно произнес Отабек, бросив в ответ хмурый взгляд. — Ой, посмотрите на него! — с деланным недовольством отозвался Юри. — Я опаздываю из-за вас на рейс! В Шереметьево! Получилось опять «шуру-чего-то там», но Отабек не стал поправлять. * * * Снег под ногами расползался липкой кашей, но Отабек все равно очень быстро шел, почти бежал, рискуя растянуться на любом худо-бедно крутом повороте. Несмотря на будний день, люди праздновали католическое Рождество, и Отабек с каким-то истерическим весельем «вспомнил», что когда-то, в куче всех этих параллелей, бесчисленных и бесконечных, как созвездия галактики, так же нервничал в этот праздник перед встречей с Юрой. Дело было вообще в Барселоне, в которой он, разумеется, не был. Здесь — не был. Хотелось то ли смеяться, то ли плакать. Внутри пузырилось до пены, как теплое шампанское, которое перед тем, как открыть, еще и встряхнули хорошенько. Отабек с ужасом давил это в себе, не зная, чем в результате окажутся эти эмоции. Либо он просто разревется, либо будет ржать до икоты. Впрочем, со стороны, может, это будет не отличить. Он быстро набрал Юре сообщение, и дверь знакомой парадной, украшенная по периметру свода красной гирляндой, в которой не горела треть лампочек, тут же распахнулась. — Ты чего? — выпалил Юра, поскользнувшись в кедах на покрытой снегом дорожке, но все же устояв на ногах. И правда — чего, подумал Отабек. Поздний вечер, и он вдруг звонит, еле удерживая нормальный голос, и просит встретиться. Так Юра иногда делал, когда у него было что-то не то с настроением, а вот сам Отабек — впервые. Он не знал, что скажет. Слов было очень много, и они перемалывались внутри, закручивались в голове, как разодранный на мелкие лоскуты толковый словарь. И ни одно не ухватить. Юра остановился, когда Отабек подошел ближе, ткнулся лбом в плечо, как кот. Это и «привет», и «ты как», и «я скучал», и еще миллион непроизнесенного, но понятного и без звуков или дополнительных жестов. И внутри все замерло, словно кто-то кнопку нажал. И не отпустил. Отабек просто смотрел на Юру. Тот поднял взгляд, хотел было что-то спросить, но промолчал. Шел снег, ложился, пушистый, на чужие светлые волосы, лип к ресницам. Понятно стало, что сказать ничего не получится, если он уже которую жизнь, глядя в эти глаза, думает, что таких не бывает. — Ты сюда бегом что ль бежал? — спросил, наконец, Юра тихо. Бежал. Как всегда, подумал Отабек. Иначе с тобой не получается. Он сделал полшага навстречу, когда понял, что не выдержит чувства внутри, которое девать было некуда. Будь то смех или слезы, этого слишком много. Отабек привлек Юру к себе, обхватил обеими руками, обнял, вжимая в себя и выдыхая в несколько приемов, не видя перед собой ничего, кроме облачка пара с собственных губ. Юра прижался к его плечу, и Отабек опустил голову, зарылся лицом в золото волос, цепляя щекой воротник чужой куртки и чувствуя виском тепло кожи. Не смех. Слезы. Но Отабек все равно улыбался, ощущая, как они обжигают глаза. * * * Во дворе уже минут десять как царила стандартная новогодняя вакханалия. Люди все вывалились из домов, как крупа из раскрытой коробки, когда случайно заденешь, и она падает набок. Взрывались фейерверки, небо подсвечивалось разными цветами, пестрыми лентами огней и мелкими искрами. На небольшом уличном катке, на котором в обычные дни чаще играли в хоккей, собралась местная детвора. Ребята больше пихались между собой, глазели на салюты и мешали взять хороший разгон, чем каталась. — Я не знал, что ты так хорошо на коньках катаешься, — сказал Юра, огибая стайку мелких девчонок, замершую с запрокинутыми головами в ожидании новых огоньков в небе. — Ну не выходить же мне на лед во время твоих тренировок, — усмехнулся Отабек и поймал его за талию. — Надо было тебе тоже идти в фигуристы, а не в физики. Отабек так ему и не сказал. Не смог. Видел порой по Юриному лицу, что того что-то тревожит. Как он иногда замирает, смотрит будто в никуда, хмурит светлые брови, словно спросить что-то хочет, но не решается. И каждый раз Отабек как отсрочку себе давал. Не сегодня. Не сейчас. Может, после Нового года. Может, позже. — Скажи это моей тете, она, вроде, хотела меня в детстве отправить на фигурку, да родители почему-то против были. Юра усмехнулся как-то наиграно. — Ясно. — Что такое? — Не-не, это я просто… задумался. Клевый Новый год. Говорят, как встретишь, так и проведешь, а раз мы встречаем вот так, все будет круто. Шел уже первый час ночи, и значит, что-то новое уже наступило. Сказки это все, конечно, как будто может как-то повлиять придуманная людьми система измерения времени на перемены в жизни. Но почему-то влияет. И это ощущается, как ни доказывай себе, что с точки зрения науки это бред. Что, если все живут не одну жизнь? И люди, на которых мы оглядываемся в толпе, на самом деле нам знакомы? Что, если нам не кажется, когда мы в какой-то ситуации улыбаемся потерянно и говорим «дежа вю»? Что, если наши сны — реальность? — Бек, осторожно! — крикнул Юра. Отабек, задумавшись и засмотревшись в сторону, продолжая при этом рассеянно двигаться по периметру хоккейной коробки, едва успел повернуться и взять вбок, чтобы не врезаться в растянувшихся на льду и смеющихся, не собираясь подниматься, детей. Юра, оказавшийся по курсу, не успел затормозить, и они оба полетели в снег, который не убрали, а просто сгребли в кучу по бокам. Все, на что хватило времени — это выставить перед собой руки, чтобы не придавить Юру, который теперь хохотал, утонув затылком в сугробе. — Порядок? — спросил Отабек, испуганно вглядываясь в его покрасневшее лицо. — Ой, не могу, я щас сдохну! — смеялся Юра. — Были б мы фигуристами, я бы с тобой программу поставил парную! — он задохнулся, отдышался и добавил: — Все медали б наши были. Это было эпично. Отабек расслабился, понимая, что ничего оба не сломали и даже не ушибли. Наверное, пора прекращать свою эту паранойю. Невезение Юры давно в прошлом. Даже не в этом прошлом, а в каком-то другом, где-то… на границах галактики. Интересно, как там теперь, на Зеркалке? Мила ничего толком не рассказывала, повторяя раз за разом: «меньше знаешь, крепче спишь». Щек коснулись прохладные ладони, влажные от снега. В глазах напротив отражались зеленые огни — кто-то опять запустил фейерверк. И как же угадал с цветом. Отабек повернул голову, поцеловал Юру в запястье. — С Новым годом, — сказал он, утыкаясь носом в тонкую бледную кожу чужой руки. — Люблю, — отозвался Юра тихо. — Кого, Питер? — спросил Отабек, даже не задумавшись. Даже не поймав момент, когда слова сами собой сорвались с губ. Юра под ним замер, пальцы его слабо прошлись по щекам, и прикосновение исчезло. Отабек нерешительно перевел на него взгляд. — Тебя. — Юра? Вместо ответа, Юра приподнялся резко, целуя в губы с таким отчаянием, что Вселенная внутри, которая всегда искала и всегда будет — если потребуется, даже целую вечность, — вышла из берегов, как река во время весеннего паводка.