Фея

здрасте ._.' Босые ноги глухо шлепали по полу коридора, Калиб держал фея на виду перед собой не потому что опасался попыток побега, а просто хотел смотреть на тощую спину, ни капли не задумываясь, что же он собирается сделать, точно эти желания не оформляя в мысли, но и ни капли не сомневаясь. Нужно было подать Лику какую-нибудь обувь, сам фей был слишком отрешенным, чтоб вспомнить об этом, и каменный пол наверняка холодил ступни. Но они молчали. Мурашки бежали по коже фея, Калиб за ними пристально следил, останавливая взгляд на выпирающей на шее пленника косточке позвоночника, проглядывающей между прядей. В конце концов для этого фее и сохранили жизнь, это и предлагали Калибу. Но он держит себя в руках, не касаясь чужого тела до самых своих покоев, чтоб ненароком не спугнуть пташку, не позволить закрасться страху и отчаянию. Фей бы не передумал, нет, по крайней мере темному так кажется, но он все равно не хочет ранить лишний раз свою добычу. В комнате зашторены окна, но блеклая полоска света просачивается сквозь щель, и этот маленький лучик, будто терялся в глазах фея, поджигая их изнутри. Хило, так как и сам был дохлым, но все же огонек насыщался этим светом, теряя по капельке прежнюю блеклость и серость. Калиб закрывает дверь за спиной даже на нее не глядя, на языке вертится дурацкий вопрос вроде «ты уверен?», но темный крепко сжимает зубы, терпеливо дает фею время налюбоваться этим маленьким и жалким светом, и все же опускает руку на маленькое плечо. Калиб не хочет быть каким-то трогательно-нежным, осторожным или чутким, не хочет проявлять излишнего внимания и теплоты, он ничего этого не хочет, но ладони мягко и медленно скользят по хрупким плечикам, невольно высекая в голове вопрос, и чем же они могли ему, Килибу, понравиться? Чем все вот это может ему нравиться, чем может притягивать? Что в нем такого? Красивого, особенного, чарующего? Не говоря о каком-то совсем невозможном «соблазнительно»? Руки ведут ниже, пока локти не оказываются в ладонях, простыня — единственная «одежда фея», сваливается на пол, но Калиб не разглядывает открывшуюся картину, вкушая всю прелесть неторопливо, по кусочку, распаляя отдающее цветочной сладостью на языке вожделение. Он не помнит, что уже знает это тело, что пробовал его, что смотрел и касался везде где лишь возможно. У темного перехватило дыхание, и он пытался его выровнять, контролируя каждый вдох и выдох. Тем же занимался и фей, но менее умело и от того более заметно и чарующе. На языке вертелись какие-то слова, хотелось отчего-то поговорить, тихо, полушепотом, опаляя чужую кожу дыханием, но сказать было нечего, и это даже отдавалось легкой грустью и смехом, которому на деле не было места. Лик шумно втянул воздух ртом, разомкнув свои блекло-розовые губы, и Калиб, который вот-вот намеревался в поцелуе коснуться чужой шеи, вдруг передумал, легким движением касаясь щеки и поворачивая к себе его голову. Губы были сладкими. Влажными от слюны, мягкими, с привкусом какой-то цветочной пыльцы, яблок и карамели. Хотелось еще. Еще и еще, снова. Ладонь темного скользнула по груди, не смущаясь того, что та абсолютно плоская, что под пальцами прощупываются ребра, что кожа покрылась мурашками. Лик ответил на поцелуй. Робко, осторожно, будто невзначай шевельнул губами, высунул навстречу язычок, и Калибу этого хватило. Не плывет по течению, берет судьбу в свои руки, умница. - Я не причиню тебе боли, - обещает Калиб, хотя никто его не просит об этом. Глухо, прямо в чужие зацелованные губы, - не нужно меня опасаться. - Хорошо, - так же глухо и будто удивленно от звучания своего голоса отвечает фей, хотя от него этого тоже никто не требовал, - я постараюсь. Не бояться. Хотелось с силой кинуть тело на постель, но темный это делает мягко, едва успевая сдернуть покрывало. Он дал обещание, было бы глупо сразу же его нарушить, продемонстрировав, что слова ничего не стоят. Нет, у него нет намерения обманывать. Поцелуи посыпались на шею, оставляя после каждого, даже самого легкого касания, на нежной коже следы. Лик тоже должен забыть. Маленькая фея хоть ненадолго тоже должна все забыть, сейчас все не так, сейчас совсем по-другому. Тут только Калиб, и ему ни к чему насилие, ему нужно, чтобы фея в руках пылала, даваясь в руки, желая того. Фей уже дал согласие, и фей отчаянно и храбро шел навстречу, заглушая свои страхи, давая им наименьший приоритет. Он прикрывал глаза, шумно вбирал воздух, запуская свои маленькие ладошки в темные волосы. Пальцы цепкие и прохладные прикоснулись к голове, путаясь в прядях и слегка царапая кожу. У Калиба должно было появиться много вопросов. К происходящему, к фею, еще больше — к себе. Но он не думал. Ласкал ладонью тонкую поясницу, ненароком касаясь выпирающих ребер и неторопливо спускаясь ниже, к бедру, пока не добрался до коленки, притягивая ее выше и вынуждая фея согнуть ногу. Так можно было склониться и коснуться ее губами. - Твои крылья… - опомнился темный, задевая случайно одно из них и словно только сейчас вспоминая о их существовании. Фей же лежит на своих тонких и хрупких крылышках… - им не больно? - Нет, - качает головой фей, - с ними все будет в порядке. Полностью вменяемый, в сознании, даже не пытается отгородиться от происходящего. Подобная самоотдача даже трогает, и Калиб ведет ладонью по внутренней стороне бедра вверх, попутно цепляя зубами кожу на груди феи. Поцелуи остаются на груди, на впалом животе, на выпирающей тазовой косточке… Ножки фея подрагивают, и он дышит все осторожнее. Вбирает воздух долго и шумно, осторожно выдыхает и по новой, вот только все чаще сбивается хоть какой-то ритм, вынуждая оступаться, не попадая в такт. Калиб гладил под коленкой, переходя на голень, прикусывал кожу с внутренней стороны бедра, наслаждаясь нежностью, вкусом и легкой дрожью. На теле фея не было даже легкого пушка, кожа абсолютно гладкая, все волосы, видимо, остались на голове, больше не переползая ни на одну часть тела. Это казалось милым, и в то же время придавало фею еще большей детскости, вынуждая сглатывать больше нервно, нежели вожделенно. Но Калиб все равно коснулся губами гладкого лобка, словно говоря себе и любому — его это не пугает, его это не остановит. Тело фея было мягким, но от прикосновений грелось, и фей вряд ли бы по доброй воле захотел его, Калиба, но к удивлению Лик все же немного и медленно, но возбуждался. Темный коснулся его небольшого и аккуратного члена скорее из любопытства, со смехом отмечая, что и тут чувствуется особенный «вкус феи». Со смехом только в душе, естественно. Только не хватало спугнуть Лика, подумает еще ненароком, что смеются над ним и замкнется. Может, стоило помедлить и сильнее распалить фею, но у Калиба уже был сухой язык, ему слишком хотелось, невероятно и совсем непонятно отчего, но просто дико хотелось присвоить себе эту пташку. Он до нее добрался, он имеет право. Темный подтянулся обратно, на несколько мгновений вновь припадая к шее, затем наблюдает за мутным взглядом феи, за тем, как язычок проходится по губам, за тем, как тонкие волоски, случайно попавшие на лицо, подлетают в воздухе от дыхания. Лик смотрит в ответ своими сверкающими глазками, не обращая внимания на свои разведенные ноги и на то, как Калиб прижимается к нему животом. Когда чужая рука скользит у него между ног, фей тоже держится, лишь дышит чаще. Он поднимает свою ладонь так трогательно подрагивающую и медленно и нерешительно опускает ее на щеку своего пленителя. Калиб не может понять этого жеста, потому просто игнорирует, разве что чуть склоняясь ближе, чтоб сильнее почувствовать прикосновение горячей ладошки. - Я не…- начинает Калиб, но фей обрывает его: - Я помню. Да, я помню. Остается лишь сдержанно кивнуть. Калиб томится еще несколько мгновений, просто трогая фея, прежде чем надавливает пальцами, медленно проникая внутрь. О смазке он не позаботился, конечно, потому приходилось довольствоваться слюной, но Калиб честно старался быть осторожным. Ручки фея, то сжимали, то разжимали простыню, и Калиб решил переместить хотя бы одну на свое плечо, но Лик не глупый, положил на другое плечо и вторую, не стесняясь впиваться ногтями при каждом проникновении. «Он хорошо играет, - думается Калибу, - он умелый лжец». Потому что даже кажется, будто у них это все взаимно, будто они хотят оба, словно это все по любви. Но в то же время думается, что эта нерасторопность и неловкость не может врать. Взаимоисключающие вещи. Когда Калиб коснулся чужих губ, те раскрылись ему навстречу. Может, Лик просто не хочет быть больше изнасилованным, может, для него это было бы слишком, и он создает всю эту иллюзию для себя. На самом деле это не было важно, это было лишь приятно, и этим приятным оставалось пользоваться. Темный позволил пальцам выскользнуть из тела фея лишь когда уверился, что этого достаточно. Да, ему хотелось, его тело желало и горело, но он был готов еще немного потомиться в ожидании, чтоб все сделать правильно, хорошо. Потому самому приходилось раздеваться в последнюю очередь, притом еще стараясь не обращать на это внимание фея, отвлекая быстрыми поцелуями. Фей был узким, тесным, горячим и мягким. Нежным. Калиб вошел осторожно, но не медленно, подхватывая ладонью выгнувшуюся поясницу и ловя губами непроизвольный стон. Лик расслабился через несколько секунд, осторожно выдыхая и привыкая к ощущению заполненности. Туго сжимающим внутри, хрупким и невесомым снаружи — Лик был идеальным. Калиб вынул член, тут же вставляя вновь, по губам феи прошелся горячий воздух вместе с выдохом. Темный повторил, на глазах феи наворачивались слезы, только думать об отступлении было уже крайне поздно. Калиб навалился всем весом, прижимая плотнее к себе чужое тело, подхватил коленки, приникая плотнее, и вошел еще чуть глубже, не жалея чуть не захлебнувшегося внезапным стоном Лика. Его стоны были неконтролируемыми, сладкими, но не выточенными временем. Спонтанными, трогательными и теплыми в своей искренности, что хотелось поймать губами каждый. Калиб не торопился, терпеливо двигаясь в сносном для обоих темпе. Может, хотелось сорваться и до боли отлюбить это тело, но нет уж, нельзя топтать крылья, когда пташка вот-вот только села на цветок. Фея надо привязать, приручить, прилепить к себе. Это сложно, может, даже невыполнимо. Но можно же по крайней мере не пугать его, не отталкивать сильнее. Фей сам жался ближе, просунул свои руки под руки Калиба и прижимая того к себе за плечи. Его бы силенок не хватило, но темный великодушно «помогал», потакая этому желанию. Оргазм накрыл как-то внезапно, спонтанно, быстро, словно Калиб ждал этого уже давно, словно получил страстно желаемое и просто не мог вытерпеть больше. Сперма стекала каплями по промежности, немного оставалось внутри, но тугие мышцы быстро вернулись в форму, не позволяя тем вырваться. Лик, порозовевший, тяжело дышащий, со спутавшимися и прилипшими к вспотевшей коже волосками, лежал полностью открытый, его глаза блестели, сверкали похотью и возбуждением. Маленький фей поддался, и теперь невольно вспоминались слова Линка про то, что феи — шлюхи. - Думаешь, я веду себя отвратительно, - констатирует Лик. Он не прав, нет. - Ты выглядишь восхитительно. Ты заставляешь хотеть тебя еще. Хотя я и так говорил… - Да, я все еще помню, - избавляет от нужды повторяться фей. - Сейчас я все еще легко встану на ноги. Калиб ложится рядом, одной рукой притягивая фея к своему боку, будучи уверенным, что это ненадолго. Пусть Лик немного передохнет и расслабится, потому что впереди его ждет как минимум поза на четвереньках и вишенкой на торте унизительная для стрекозки, полностью признающая его поражение — поза наездника. Да, Калиб усадит его на себя обязательно. Не дожидаясь какого-то мифического «потом» или «в будущем». Сейчас. Будь фей менее отзывчивым, все бы закончилось куда быстрее, но Калиб приходит в себя, сбрасывая морок желания, только когда за окном зияет темнота ночи. Нет, они не все это время кувыркались, как кролики без передышек, но все же первый раз затянулся. Да, именно этот первый, и точно не последний. Молочные плечики фея, не закрытые тканью простыней, можно было обхватить без опаски, без укора самому себе и без лишних оправданий опять же для самого себя. Те вернулись к своему бледному цвету, тело фея остыло и провалилось в сон, потому и темный его не тревожил, лишь поглаживая плечи, просто потому что хотелось. Следовало переосмыслить многие вещи. Нет, Калиб никогда не врал себе, просто теперь все должно было видеться по новому. Он пока не понимал как, не хотел забивать этим голову, портить все, что есть сейчас, в данный миг, но чувствовал, что впереди его ожидают непростые размышления и решения. И Лик… возможно, Лик совершил большую ошибку. Сделав те злополучные полшага, высказав вслух свое согласие, открываясь Калибу — для фея это все было ошибками. И складываясь в единое целое все эти ошибки склеивали одно слишком жестокое «никогда», потому что Калибу нужен был Лик. Ему нужен фей, он хочет фея, хочет его себе. И он не захочет его отпускать, даже если вся эта морока с проклятиями чокнутой мамаши хоть как-то благоприятно для них завершится. Сон охватывает темного незаметно, заставляя прервать не такие уж и важные размышления, и просыпается он лишь под утро, когда в тонкие полоски между штор просвечивают солнечные лучи. Фей выхватывает их взглядом, но думает точно о чем-то другом. Задумчивый, немного отрешенный, но в то же время такой живой. Калиб с вожделением смотрит на его приоткрытые губы, но не собирается быть животным, просто наслаждаясь этим видом. Фей будто наркотик, глупый, бесполезный и никчемный по первости, а потом раз, какой-то переломный момент, и соблазн попробовать побеждает. Пробуешь, и возможности отказаться больше нет. Барьер сломан, можно больше не складывать по кирпичикам стену, потому что единожды с таким трудом она была возведена, а потом пшик, и все разлетелось до основания. Такие труды просто не окупаются. - Мое тело горит, - звучит голос Лика, странно и медленно, глухо, но вкрадчиво. Будто не желая таким сокровенным делиться, но все же, чтоб темный точно его услышал. - Предает меня. Я сам поддался. Но я его не понимаю. Верно, фей сам решил поддаться, сам целовал в ответ, и как бы ни было больно сейчас понимать, что стонал под своим насильником, это был его выбор. Темный искал какие-то знаки или сигналы, но ни один жест фея не выказал его сомнений. Ему будто и страшно вовсе не было. Он был смелым, он верил, и Калиб сделал все, что мог, чтоб не ранить любовника, но тот его ни в чем не винил. Просто бедная пташка запуталась и не могла понять сама себя. Ей нужно немного времени, немного терпения. Лик испытал уже многое, и с этим он сумеет справиться. - Просто пылает, - добавил фей, и его глаза на какое-то незримое мгновение полыхнули опустошенностью и безумием. И Калиб неожиданно четко понял: он все испортил. У него не было никаких намерений и целей, но он все испортил, все испортил! Он провалился по каждому пункту, рано или поздно записывая плюсик напротив каждой вещи, которую он не должен был совершать. Он все-все сломал. Нагой фей, без стеснения сидящий на смятых простынях уже не был тем феем, он изменился, сломался, и перестал быть тем особенным, неповторимым, тонкою нитью при каждом взгляде изумрудных глаз опутывающим своего пленителя. Калиб тоже уже не тот. Он, возможно, никогда «тем» и не был. Он не в своем мире, не на своем месте. Тут ему все чужое, и сколько не заучивай правила вроде «никогда не ешь рядом с пленником», все равно кажется, что можно махнуть рукой и сесть рядом, может, даже чуток касаясь плечом и вслушиваясь в биение сердца. Но Калиб уже все сломал, теперь только песчинки меж пальцев утекают, и не остается ничего, кроме как сидеть и думать о том, как же все так сложилось. Об этом он не хотел думать вчера, эти осознания откладывал на потом, но то самое «потом» неизбежно должно было настать. Принимай, пожалуйста. Но нет, он не будет так просто сидеть, по крайней мере можно быть чуточку смелее и прижать к своей груди фея, чтоб долго-долго гладить его роскошные волосы и игнорировать подрагивающие плечи, будто их обладатель плачет. Но Лик не роняет ни слезинки, без стеснения прижимаясь щекой к чужому плечу. Он жаждет тепла и понимания хоть от кого-нибудь, и Калибу не жалко поделиться, он может, он хочет этого. Фею больше не плохо, больше не страшно. Тут, в спальне на этаже без предварительного знака минус, в окне виднелось бледное, но настоящее солнце, и его тонкие и светлые лучи неуловимо касались кожи маленькой и глупой феи, попавшей в ловушку, из которой вряд ли выбирался хоть кто-то.