На двоих

Я не умею говорить с могилой, хочу — а на губах сургуч, печать. И мы о стольком переговорили, что только здесь и можно помолчать. От тёмных башен, пашен, пьяных вишен — сюда, где так неисправима тишь, в единственное место, где не слышишь меня ты, потому что крепко спишь. © аксолотль

***

Замечают не сразу. Не слишком бросается в глаза (вернее, поначалу не слишком бросалось, хотя с каждым днем становилось все очевиднее), если не знаешь, что искать. Проходит около месяца, прежде чем первой об этом заговаривает Романофф. — Они словно... один человек, — негромко роняет она как-то вечером, кидая взгляд на сидящих рядом сокомандников (днем у Мстителей была полномасштабная операция, и теперь они половиной состава отдыхают на одном из этажей Башни). Старк на это только фыркает, не собираясь отвлекаться от тоненькой пластинки микросхемы и что-то аккуратно там спаивая. Клинт кивает, молчаливо подтверждая слова подруги — он и сам заметил, только привык не лезть в чужую жизнь, пока это не затрагивало его лично (да, они с Нат все ещё не сошлись во мнениях насчёт того, с какого момента начинается эта самая «чужая жизнь»). Божество же, напротив, внимательно окидывает взглядом «неразлучников» за стеклом, которые явно были двужильными, после разборок лупя по боксерской груше и временами друг по другу. — У нас, в Асгарде, это называется «sál fyrir tvo», — негромко гудит Тор. — Одна душа на двоих. Редко, когда такое бывает, чтобы одна суть в двух телах жила. И, видя недоумение на лицах остальных, продолжает, глубоко вздохнув и заранее предчувствуя чужое непонимание: — Капитан ведь много лет во льдах пролежал, так? Как и его вторая часть. «Одна душа — два тела». Нельзя жить, когда половина тебя мертва. Если бы его друг погиб, Стивен бы долго не прожил. — А он и не прожил, — вновь фыркает Тони чуть отвлеченно, но в следующую секунду осекается, поняв, что сказал, по-новому смотрит на спарингующегося с приятелем Роджерса. — Ну да, точно... Две недели спустя после смерти Барнса направил самолет, на котором летел, в Атлантику... Чёрт. Тор на это только кивает, будто ожидал чего-то подобного.

***

Теперь каждая редкая вылазка Мстителей проходит все лучше и лучше. Барнс, толком не признанный никем, кроме Стива, не маячит перед глазами, лишь вновь становится тем, кем был ещё во время войны: личным снайпером Капитана Америка. Сэм может недолюбливать его, Романофф не поворачивается к молчаливому убийце спиной, провожая иногда немигающим взглядом, Тони показательно кривится и не желает даже рта раскрывать в его сторону. Но они не могут отрицать тот факт, что теперь за тыл Кэпа можно не беспокоиться. Барнс почти любовно вгоняет пулю в голову каждого, кто хотя бы мысль допускает о том, чтобы навредить достоянию Америки. А если нужно, мрачной тенью вырастает за левым плечом Роджерса, готовый рвать за него глотки голыми руками. Их эффективность в бою бьёт все возможные рекорды, потому что их взаимодействие кажется чем-то за гранью человеческих возможностей. Они даже не разговаривают. Если остальным сокомандникам Стив отдает приказы по внутренней связи, Барнс понимает его даже не с полуслова — с полувзгляда. А иногда и это было излишним. На последнем задании Уилсон только красноречиво присвистнул, когда они оба, не сговариваясь, выпрыгнули с девятого этажа, и после, как ни в чем не бывало, Роджерс в прыжке метнул щит, Барнс же, его прикрывая, — пару метательных ножей. Причём, если Роджерс хотя бы взглянул вниз перед прыжком, то его приятель просто сиганул следом, безоговорочно доверяя тому и даже не раздумывая лишний раз. — Мы поедем. Завтра будем к восьми, с утра у молодняка учения, — выдыхает Кэп, трёт переносицу, хмурясь. Складывает отчёты в стопку и, прихватив старую кожаную куртку, выходит за дверь. Барнс молчаливой тенью скользит за ним. Романофф провожает их долгим взглядом. Спустя пять минут от здания с низким негромким рыком отъезжают два одинаковых, словно сиамские близнецы, байка. Вот так вот. «Мы». Не «я» — «мы». «Мы поедем», «мы хотим», «нам нужно». Стив все чаще употреблял это странное «мы», совершенно не задумываясь, бессознательно, явно сам не замечая. Складывалось впечатление, что он просто перестал себя контролировать. Будто бы сросся с Барнсом в одно существо, которое только по ошибке имело два тела. Потому что Барнс ни разу его не одернул, не поправил. Словно у них действительно все было одно на двоих — планы, время, решения. Жизнь. Почему из всех людей, побывавших в плену у Золы, именно в Барнсе проснулась сыворотка? Почему, даже будучи разлученными, они все равно были незримо связаны: два уникальных суперсолдата, проведшие большую часть своей жизни «в заморозке». Ответов на эти вопросы не было ни у кого, только Одинсон со спокойной убежденностью вновь обронил веское «Они всё делят на двое».

***

— Торопишься, мелкий, — щерится в ухмылке Барнс, размахиваясь, резко бьёт коленом в бок. Хрустят сломанные ребра. — Забыл, каково это, а? Забыл, как драться со своим близнецом? Забыл, как дышать в ритм? — Забыл, — сипит Роджерс, занося кулак и одаривая оппонента ударом в солнечное сплетение. — Ничего, вспомню. Они почти одновременно закрывают глаза. Стив шумно выдыхает через нос, сплевывает кровавую слюну и сдвигается в сторону на чуть согнутых ногах. Барнс зеркально его движение повторяет, даже не видя этого. Соперник ощущается почти на животном уровне: по запаху, движению воздуха, по разлитой в помещении энергии. Синхронно идут на сближение плавным беззвучным шагом. Зрение им не нужно.

***

Брюс, занимаясь теоретическими выкладками, засиживается в лаборатории допоздна. Они с Тони буквально позавчера дискутировали насчёт одной занятной теории о квантовой гравитации, и, в итоге, это вылилось в трехчасовые дебаты с экспрессивным швырянием колб и незначительным позеленением самого Брюса. Правда, кончилось все довольно мирно, а сейчас Беннер как раз закончил с таблицами и собирался обсудить их со Старком. Вот только Тони занят немного другим: сидит в офисном кресле на колесиках перед экранами в мастерской, разглядывая трансляции камер видеонаблюдения. В испачканных полосами мазута пальцах зажата кружка с кофе (Брюс на мгновение улыбается, потому что эту кружку сам Старку подарил недавно после успешной конференции). Взгляд у Тони странный, будто мужчина увидел что-то, что никак не может понять. Беннер переводит глаза на экран, всматриваясь, и удивлённо вскидывает брови: на записи комната Стива в Башне. Видимость довольно чёткая, несмотря на темноту. В комнате тихо, а на огромной кровати переплелись двое. Барнс лежит на животе, свесив левую руку на пол, а правую, живую, закинув на Стива, поперек груди обнимая. Темноволосая голова почти под подушку запрятана, одна нога согнута в колене. На Барнсе какие-то спортивные штаны, чуть сползшие сейчас на поясницу, и тёмная футболка. Стив же, наоборот, лежит немного повыше и на спине, его правая нога покоится поверх чужого бедра. Роджерс спит, приоткрыв рот и голову запрокинув, правая рука легонько сжимает ткань футболки Барнса, а левая, задрав собственную майку, на животе устроилась. Выглядят они, конечно... «Как щенки в гнезде», с мягкой улыбкой думается Брюсу. Заснули, видимо, как пришли, и всем удобно, никаких проблем, ну разве что, может, у Тони, который теперь понятия не имеет, как на это реагировать. — Я совершенно не понимаю, какие у наших старичков отношения, — выдаёт Старк, прокручиваясь в кресле, чтобы видеть Брюса. С недовольным сёрбаньем отпивает из кружки уже остывший кофе и вновь возвращает взгляд к камерам. — Они спят вместе, едят вместе, тренируются, моются и даже живут тоже вместе. Но они не вместе. Или всё же да? Как посмотреть, пожалуй... Какого чёрта у них там происходит? Старк ещё бухтит какое-то время, а потом снова глядит на Беннера со слегка потерянным выражением лица. — А что случилось вообще? Время же... — он вглядывается секунду в циферблат массивных часов на запястье. Удивлённо приподнимает брови, снова переводя взгляд на собеседника. — Начало четвёртого. Брюс легонько трясёт в воздухе свежераспечатанной стопкой листов. — Это насчёт того, о чем мы говорили позавчера, есть пара любопытных гипотез. Вот только, — биохимик внимательным взглядом окидывает поджавшего под себя босые ступни Старка. — Я тебе их не покажу. У Тони делается очень смешное лицо. — Чего? — Все данные ты получишь не раньше того, как выспишься, — с беззлобной насмешкой проговаривает Беннер. — Брюс, обалдел? — густые брови Старка почти скрываются в волосах. — Я взрослый мужик, ещё тебя мне не хватало в качестве няньки. Беннер почти флегматично пропускает праведное возмущение мимо ушей и произносит в пустоту: — Пятница, сколько твой босс уже не спит? Тони издаёт забавный булькающий звук, когда с потолка раздаётся нейтральный голос (хотя Брюс мог бы поклясться, что ехидная интонация ему не почудилась): — Мистер Старк на ногах уже тридцать восемь часов, сорок одну минуту и пятнадцать секунд. Старк на это только буркает недовольное «Предательница» и фыркает в сторону Брюса, стоящего все с таким же благожелательным лицом. Тони почему-то всегда в таких случаях ощущает себя ребёнком, мол, ну, чего раскапризничался, если родитель для тебя только хорошего хочет? На него так лишь Пепс действует. Ну и Брюс вот. В итоге, ему приходится отправиться в спальню, но Старк не был бы Старком, если бы не высказал свое бесценное мнение на этот счёт, попутно проехавшись по Брюсу и его методам воспитания, достойным воспитателя в детсаду. Беннер молчит, только прячет мягкую улыбку, отворачиваясь, и обещает зайти к обеду.

***

Все довольно... мирно. Это немного странно, но не может не радовать. Вся дурная безголовая гвардия под названием «Мстители» сосуществует в мире и согласии друг с другом и правительством. Всё это слишком хорошо, чтобы быть правдой, но, в конце концов, когда-то же плохое должно было закончиться. Стив сидит на лавочке в парке, в котором они обычно бегают с Сэмом, и пьёт кофе. Уилсон сидит рядом, и они просто молча смотрят на аккуратный пруд в окружении деревьев. Роджерс рассеянно разглядывает постепенно изменяющуюся природу и вдыхает упоительно сладкий свежий весенний воздух. Сейчас ещё прохладно, всего около двенадцати градусов, но после пробежки и горячего кофе температура не ощущается сколько-нибудь критично. — Хорошо-о-о, — выдыхает расслабленно Сэм, всем телом потягиваясь. Стив с ним согласен, действительно хорошо. Роджерс любит весну. Именно за это ощущение новой жизни, за обновление, за зарождение чего-то волнующего и особенного. Когда небо перестаёт быть по-зимнему сизым от туч и становится лазурным, весенним и свежим, умытым. И все вокруг будто оживает, обретает утраченные за зиму краски, наливается жизнью и свежестью, силой и яркостью. Даже солнце, пусть и не греет, но смотрит гораздо ласковее, приветливо золотя улицы и дома. Роджерс любит весну. Весной у Баки день рождения, до которого осталось всего несколько дней. Подарок уже давно лежит в их бруклинской квартире, заботливо спрятанный в личный тайник. Два vip-билета на ежегодные «Indianapolis Motor Speedway» и Mark V ATAC — хороший боевой нож, один из лучших. Любовь к холодному оружию у Бака возникла уже после Союза, потому что раньше, на войне, он, в основном, использовал огнестрельное. Но в бытность свою Зимним Солдатом пристрастился к тому, чем убивать можно бесшумно. Стив не мог его винить, да и не винил, если честно. Они оба изменились. Хотя кое-что осталось прежним: любовь лучшего друга к дорогим, быстрым машинам. Роджерс помнит его лицо, когда они первый и последний раз побывали на выставке Modern Marvels of Tomorrow, — глаза Баки сверкали совершенно сумасшедшим блеском, пускай, демонстрация машины Старка и провалилась. Зато гораздо позже, уже после плена, когда Баки начал оттаивать, он часами расспрашивал Говарда о его идеях насчёт автомобилей. Поэтому сейчас дома, между страницами потрепанной книги о Холодной войне лежат два билета на автогонки, проводимые в Техасе. Стив впервые в своей новой жизни позволяет себе мечтать, осторожно и почти непривычно, — о том, как они с Баком возьмут джет и смотаются на пару дней в Индианаполис, о том, как после он обязательно затащит Барнса в художественный музей, как они исколесят полмира. Как начнут, наконец, жить, — просто жить, не оглядываясь на прошлое. Осталось только дождаться, когда вернётся после миссии Бак. Весна ведь всегда была вестником новой жизни.

***

— Директор Фьюри, — Стив входит в кабинет, чеканя шаг и не обращая внимания на почти повисшую у него на локте несчастную секретаршу, которая пытается его остановить. — Что происходит? В груди было... пусто. Пусто и холодно. Словно чья-то мокрая скользкая ладонь впилась когтями глубоко в мясо и выдрала кусок вместе с его сердцем, опутанным влажными трубками артерий и вен. — Полковник? — Фьюри, впервые за все время их знакомства, кажется... почти растерянным. Бросает быстрый взгляд на стоящую в стороне Романофф, с которой беседовал до этого, затем на двоих солдат, что находятся у двери. Стиву с каждой секундой все меньше происходящее нравится. Чутье внутри, не переставая, шепчет, что что-то не так, а вдоль загривка по позвоночнику стекают ледяные мурашки. — Повторяю ещё раз. Что. Происходит? — медленно произносит Роджерс, неосознанно подаваясь ближе. Вплотную бы подошёл, да край стола не позволяет, неприятно врезаясь в бедро. Фьюри раздражённо кривится, недовольный столь явным нарушением субординации. Молчит несколько секунд, поджимает губы будто бы с сожалением и, наконец, роняет: — На миссии на агента Барнса было совершено нападение агентами Гидры. Им нужен был Зимний Солдат. У Стива краска отхлынула с лица за секунду. Дышать на миг становится почти невозможно, будто он вновь вернулся в тридцатые, когда его добивала астма. Мужчина шатается, но возвращает себе устойчивое положение, схватившись пальцами за лакированный край стола. По тёмной столешнице из мореного дуба с хрустом ползут мелкие змеи-трещины. — У них были... триггеры? Они забрали его, так? — иначе и быть не могло. Иначе Бак был бы здесь, пускай даже и беспамятный, но рядом, в безопасности. А теперь он вновь превратился в машину для убийств, вынужденный подчиняться приказам и запертый глубоко внутри собственного подсознания. Помимо леденящего ужаса Роджерс ощущает, как медленно вскипает в нем злость на Фьюри. Старый махинатор, как обычно, ничего ни с кем не обсудив, отправил Баки в какую-то дыру на краю Земли, а он теперь даже не знает, где искать. Полная секретность, «разделение информации», чёрт бы их всех побрал. Стив найдёт его. Обязательно, не может не найти. Вот только страшно представить, что с Баком успеют сделать за это время. Боже, помоги ему. — Мне жаль, полковник, но... — Фьюри замолкает на несколько бесконечных секунд, неосознанно делая шаг назад, и глаза его, две чёрные дыры, рушат что-то на части внутри Стива. — Барнс не выжил. Стив ослышался. Точно ослышался же? — Ч-что? — его голос проседает на несколько тонов, становясь ниже и грубее. — Что? Больше сказать он ничего не может, ни слова из себя не выдавить. Это какая-то глупая уловка. Наверняка, Фьюри не хочет, чтобы Стив бросил все и умчался искать Бака, потому что для Ника это неудобно и проблемно. — Он использовал весь запас гранат, не желая сдаваться в плен. То, что... осталось, доставят сюда завтра к обеду. ...доставят к обеду. Что доставят? Тело? Тело Баки? Сознание Стива накрывает тьма. Его отдирают от Фьюри лишь чудом, и то, во многом это заслуга Наташи. Шпионка единственная додумывается использовать свои бьющие током штучки. Из-за мощного разряда мышцы на мгновение перестают слушаться, и стальная хватка на глотке старого мудака разжимается. Директор, пытаясь сохранить хорошую мину при плохой игре, отступает дальше, одергивает воротник плаща и сипло произносит: — Успокоились, полковник? У нас нет времени на то, чтобы... На что у него там нет времени, Стив даже не дослушивает. Просто, едва сумев подняться на ноги после чьего-то щедрого шокера, снова кидается к шарахнувшемуся от него Фьюри. Его смогли скрутить, но к тому времени Фьюри почти не дышал. Последнее, что Кэп помнит перед тем, как разум заволакивает темнота, жалящий укол шприца со снотворным и чужие рифленые ботинки.

***

Возвращаться в сознание больно. Всё тело ломит, а сердце бьется неровно, пропуская удары. Что за черт? Почему он опять в медблоке? Что произош... Нет. Нет, нет, нет, нет. Это не может быть правдой. Он собирается встать, но оказывается, что его руки пристегнуты к кровати. Стоит ему попытаться освободиться, как в палату тут же влетает медсестра, беспокойно лепеча о том, что «Мистер Роджерс, сэр, вам нельзя волноваться, пожалуйста, успокойтесь». Не обращая на девушку никакого внимания, Стив не оставляет попыток освободить руки (кто-то явно хорошо потрудился, придумывал материал, способный задержать супера). Спустя ещё несколько секунд в палату змеей просачивается Романофф. — Стив, тише, — женщина аккуратно укладывает пальцы на чужое плечо, надавливая и не давая дёргаться. Роджерс на мгновение перестает вырываться и полубезумным взглядом впивается в её лицо, обжигая нестерпимо яркой синевой глаз. — Наташа, где Баки? — звучит потерянно и почти жалобно, но ему плевать, только, пожалуйста, пусть это окажется сном. Боже, пожалуйста. Шпионка лишь поджимает красивые пухлые губы и отводит взгляд. — Мне жаль, — негромко, почти без эмоций. Почти. Стив воет. Глухо, страшно, как зверь, и в его голосе не остается ничего человеческого. Мужчина выгибается на кровати дугой, пока его скрючившиеся в судороге пальцы рвут простыни и сминают железо, как пластилин. Романофф давит едва контролируемое желание зажать уши и лишь отходит, освобождая место для вбежавших медработников, один из которых сжимает в крепких пальцах шприц. Его держат на нейролептиках и транквилизаторах почти неделю. Неделя. Лошадиные дозы медикаментов даже его нечеловечески крепкий организм превращают в бесполезный мясной мешок. Тело неповоротливое, тяжёлое, а конечности, кажется, весят целую тонну. Он все ещё привязан к кровати. Лежит, пустым взглядом уставившись в стену, и часами смотрит на маленькие трещины под потолком, изучая их. Если бы Стив мог поднять руки, то свернул бы себе шею. Если бы мог соображать. Если бы не превратился из-за наркотиков и горя в пускающий слюни овощ. Поэтому вместо того, чтобы сделать хоть что-то, Стив оставляет в своей придуманной вселенной только две ветвящиеся трещины под потолком и строгий, будто хлористый запах больницы. — У него был инсульт, — озабоченно вздыхает невысокий, сухощавый врач, протирая стекла очков уголком белого халата. Хмурит тонкие брови, с тщательно скрываемым неодобрением поглядывая на сидящего напротив директора ЩИТа. — С его... показателями здоровья это возможно? — Ник Фьюри не выглядит обеспокоенным или расстроенным, не выглядит озабоченным или недовольным. Скорее, неоднозначно хмурым. — Мы действительно не предполагали, что такое может произойти, но как видите, —продолжает врач, слегка отклонившись назад. — Колоссально высокий уровень стресса плюс сильнейшие препараты. Сердце не выдержало такой нагрузки. Какое-то время ему нужно воздержаться от своего привычного образа жизни, необходимо пронаблюдать, как быстро восстановится организм. Да и восстановится ли полностью. У Стива Роджерса седые волосы и мёртвые глаза. Молоденькие медсестрички больше не шепчутся друг с другом, хихикая и споря, чья очередь Капитану Америка повязку менять или помогать с процедурами. Медсестрички теперь только вздыхают жалобно, да качают печально головками, потому что у каждой сердце кровью обливается на такого Стива Роджерса смотреть.

***

Когда в себя приходит достаточно, сначала вновь горем затапливает так, что не выплыть, а потом словно молнией бьёт: прошло больше недели. Бака похоронили без него. Стив даже не успел попрощаться. В горле ком стоит такой, что дышать больно. Воздух из лёгких вырывается с тихим скулящим звуком, сиплым и жалобным, неконтролируемым, как и дрожащие пальцы. На кладбище тихо и пустынно, а ещё прохладно, даром что весна в этом году ранняя. Стив теперь ненавидит первый месяц весны. Не-на-ви-дит. Ему даже не нужно знать, где находится могила. Он узнает лишь название кладбища, а после просто идет туда, куда тянет его моток колючей проволоки в груди, что когда-то была связывающей их судьбы красной нитью. Могила Бака... никакая. Безликая почти. Стив не знает, чего он ждал, да ничего не ждал, наверное, но даже так, слишком уж это... Слишком. Светло-серая плита с небольшой красной звездой в центре, да выбитые в граните инициалы и годы жизни.

Дж. Б. Барнс 1917-2017

У Стива горечь во рту собирается. Баки ненавидел чёртову звезду на собственном плече, терпеть не мог свое полное имя. Так почему это всё теперь на его могиле? Почему он не дожил до своего дня рождения? Почему он теперь лежит здесь, а между ним и Стивом шесть футов земли? Роджерс сидит на земле, обнимая себя за плечи (пальцами впиваясь в кожу до боли) и раскачиваясь из стороны в сторону. Медленно тает за горизонтом солнце. Солнцу нет дела до чужих смертей.

***

Стив лежит на земле и чувствует, как затекло тело от неудобной позы. Левая рука ноет, как и спина, а пальцев он почти не ощущает. Все тело сковано странным оцепенением, разум ощущается будто отдельно, поэтому ни холодная поверхность, ни ледяные капли не причиняют особых неудобств. Глаза, слезящиеся и пустые, слепо уставились в пространство. Стивен Грант Роджерс лежит на свежем могильном холме, сжимая в пальцах правой руки сырую землю. — Стив... друг, пожалуйста, — в голосе Уилсона звучит столько надтреснутой, застарелой боли, сколько никогда не заподозрить было в весельчаке Сэме. Стивен Грант Роджерс лежит на земле четвертые сутки и молчит. Они так и не смогли оттащить его от могилы Барнса, просто-напросто не смогли. Стив не подпускал к себе никого, смотрел пустыми глазами, щурился — незнакомо и зло, — пригибал голову и не позволял никому зайти себе за спину. Выть — сначала громко, но с каждым часом все тише, хотя все так же безнадежно-тоскливо, — Роджерс перестал еще в первые сутки. Охрипший, сжимается весь компактно, стараясь стать меньше и, кажется, желая совсем исчезнуть, и замолкает. А после никто внятного слова от него так не добивается. Сначала пытаются уговаривать, привести в чувство словами. «Роджерс, я все понимаю, но не можешь же ты тут вечно лежать?» «Стив, пожалуйста, пойдем домой». «Капитан... Вы нужны людям». Не помогает. Стив остается глух к чужим словам и нем, словно навсегда разучился говорить. Тогда в ход идёт тяжелая артиллерия. Малышка Ванда не хотела лезть в голову Стивена Роджерса, потому что сама потеряла брата. Малышка Ванда не смогла найти в себе достаточно смелости, чтобы отказаться, именно потому что потеряла брата. Пока за спиной стоял Пьетро, она могла пойти против всего мира. Поэтому Максимофф, придя на кладбище с остальными, сначала пытается мягко поговорить с Кэпом, а когда это не действует, вокруг тонких пальчиков змеями вьются красные всполохи. Но едва их разумы соприкасаются, девушку выламывает от боли, ноги подкашиваются, и ведьма падает на землю, чтобы через секунду зайтись в оглушительном крике. Она затихает лишь спустя бесконечные две минуты, в течение которых никто так и не смог ей помочь. А когда девушка открывает глаза, от нее отшатывается даже привыкшая ко многому Романофф. — Не заставляйте меня больше... Умоляю... — всхлипывая, бормочет Ванда, слепо глядя в серое небо. — Я не выдержу еще раз... столько боли... Пьетро... Пьетро...

***

У Стива за рёбрами — дыра размером с портал в открытый космос. У Стива сердце из груди вынули, ну, как вынули, скорее, вырвали, вытянули, наблюдая, как натягиваются, а затем лопаются нити сосудов, канаты артерий и вен. Трясущиеся пальцы каждый день аккуратно по грудине скользят, словно все пытаются нащупать черный провал меж осколков рёбер. Ан нет, смотри-ка. На месте и ребра, и сердце. Стиву самому иногда хочется поганый кусок мяса из груди вытащить. Переплетение мышц и тканей, что упрямо продлевает его муку, не давая окончательно исчезнуть. Хочет ненавидеть, — себя, за то, что выжил, жизнь, за то, что забрала самое дорогое, даже Баки, за то, что оставил его одного, — да только не выходит. Внутри пустота и горе. Солёный ледяной океан тоски, чьи волны накатывают на него все сильнее с каждым разом, грозя и вовсе утопить однажды. Наташа глушит двигатель и выходит из машины, с прищуром глядя на старую высотку. Цыкает сквозь зубы, недовольная столь наплевательским отношением к безопасности, и идет внутрь. Восьмой этаж, старенький дребезжащий лифт, потертая, ничем не примечательная дверь с металлическим кружком номера. Романофф хочет, по привычке, постучаться, но стоит ее пальцам прикоснуться к окрашенному дереву, как дверь с тихим скрипом плавно приоткрывается. Шпионка тут же напрягается, ощущая как сжимаются, словно тугие пружины, мышцы. Ладонь правой привычно ложится на бедро, нащупывая пистолет, левая легонько толкает от себя дверь, молниеносно останавливая ту, стоит ей заскрипеть. Женщина змеей протискивается в узкую щель и медленно прикрывает за собой дверь, мягко нажимая на ручку. Затем разворачивается и, крадучись, движется в сторону жилых комнат. Роджерс лежит на кровати, свернувшись в позе эмбриона, и не двигается, только поднимается едва заметно правое плечо при вдохе. Вокруг пыльно и грязно. Романофф морщится, хмуря брови, — в воздухе пахнет грязной одеждой, испортившейся едой и затхлостью. Пылью. Пыль покрывает буквально все вокруг, тонким-тонким налетом, едва заметным, но все же она есть, такая, что появляется, когда в квартире никто не живет. — Стив, ты бы хоть проветривал изредка, — тихо произносит женщина, подходя к окну и распахивая шторы. Роджерс молчит, хотя явно не спит, — сон у него слишком чуткий, чтобы не услышать, как она вошла. Наташа оборачивается к кровати. Глаза Стива открыты. Он не моргает. — Стив?.. — русская метнулась к кровати, неаккуратно падая на колени, пальцы движутся сначала к шее, проверяя пульс, затем невесомо касаются плеча. Роджерс не реагирует, все так же сверля взглядом пустоту. Его тело, и так излишне твердое из-за мышц, теперь совсем каменное. Застывшее в позе эмбриона, свернувшееся, будто мужчина хотел стать меньше. — ...ч-чёрт! Она набирает Тони. — Старк, нам срочно нужны медики во главе с Чо. Кажется, у Стива кататония.

***

Тони стоит у толстого стекла и с тоскливым кислым ужасом смотрит на человека в комнате. Он знает, что его самого с другой стороны не видно, стекло прозрачное лишь снаружи, но почему-то уверен, что даже стой он внутри, остался бы для обитателя комнаты все таким же невидимкой. Роджерс сидит на кровати, прислонившись виском к стене и подтянув ноги к груди. Руки расслабленно лежат на одеяле, и сейчас его большие широкие ладони кажутся вдруг беззащитно-хрупкими, почти слабыми. На Стиве мягкий спортивный костюм, а ступни босые. С того места, где стоит Старк, не видно лица, только край челюсти да пепельный затылок, но Тони уверен, что Кэп снова сверлит стену пустым взглядом. Старк вспоминает безнадёжное выражение в глазах лечащего врача. «Мне жаль, но его тело просто отказывается бороться. Сердце работает с перебоями, мозговые функции нарушены, психика нестабильна, — на этих словах медик замирает у окна и вновь оборачивается к Тони. — У него начинают отказывать почки. Вы представляете? У него. Отказывают. Почки. Да здоровее человека было поискать, а теперь — совсем иная картина! Его организм просто не хочет функционировать!» Старк вдруг с горьким удивлением понимает: Стиву нет ещё и тридцати. Стиву нет тридцати, и он полностью седой. Стиву нет тридцати, и он совсем один. Ни семьи, ни дома, ни цели. Лишь устало-обреченная собачья преданность стране, размытое общее благо которой почему-то всегда было на первом месте. У Стива нет опоры. И потому прямо сейчас его адамантиевый хребет, внутренний стержень, что не позволял ему прогнуться ещё до сыворотки, когда он был тощим тщедушным цыпленком, идёт трещинами. А жизнь из синих глаз ушла в тот самый день, когда не стало Барнса. Стиву нет и тридцати, а все, что от него осталось — пустая оболочка. Кукла, марионетка с подрезанными ниточками. Это начало конца.

***

— Черт возьми, какого хрена происходит? — потерянно выдыхает Тони, расширившимися глазами глядя на камеры. — Пятница, звук! Стив сидит на полу, прижавшись виском к чужому колену. Крепкие пальцы медленно перебирают его волосы, то взъерошивая, то приглаживая светлые прядки. Стив закрывает глаза, едва-едва улыбаясь, и расслабленно вздыхает. Сверху доносится низкое, басовитое гудение, в котором, при должном старании, можно распознать пение. — Я хочу тебя нарисовать, можно? — бормочет Роджерс тихо, потираясь щекой об обтянутое плотной штаниной колено. — У меня есть масляные краски, лучшее, что можно достать в этом времени, они хорошо ложатся на холст. Барнс на это только ласково хмыкает, чуть наклоняясь вперёд. Он сидит на краю кровати, тогда как Роджерс упирается спиной в его ноги, стоящие на полу. — Знаешь, Бак, мне приснился очень плохой сон, — друг на это только вопросительно мурчит, без слов спрашивая. Стив продолжает, тихо-тихо, будто бы не хочет, чтобы эти слова прозвучали (словно если произнести их вслух, они станут правдой). — Тебя больше рядом не было, представляешь? Мне сказали, что ты погиб. Он хватается обеими руками за расслабленно лежащую на его плече ладонь и прижимается к ней щекой, вновь закрывая глаза.

***

— Тони, я не могу дозвониться до Бака, у тебя есть возможность по своим спутникам пробить его местонахождение? — после этой фразы Старк роняет из дрогнувших пальцев нелепую фарфоровую кружку с дурацкой надписью «#genius». Дежавю. Кипяток плещет на ступни, обжигая босые стопы, и мужчина с запозданием отскакивает, шипя от боли. Стив все так же смотрит на него, только теперь в синем взгляде мечутся удивление и едва заметное беспокойство.

***

Совещание в самом разгаре, пять вечера, уже стемнело. Нью-Йорк тонет в ливне, и барабанящие по стеклу капли убаюкивают, не давая сосредоточиться. Мстители вместе с группой огневой поддержки пытаются переорать друг друга, склонившись над отчетами и картами. В какой-то момент кто-то окликает Роджерса, но тот не реагирует совершенно, пустыми глазами смотря на раскинувшийся за окном пейзаж. Наташе приходится позвать его еще трижды, прежде чем он переводит рассеянный взгляд на женщину. — Что ты думаешь по этому поводу, Стив? — Холодно. — ...Что? — это уже Клинт. — На улице дождь. Ему, наверное, холодно в земле, — бормочет Роджерс, вновь переводя взгляд на город за окном, и сам себе кивает. — Он ведь после Гидры все никак отогреться не может. А на улице такая погода... Тишину разбивает заковыристый мат Рамлоу. — Стив... — голос Романофф осторожный и мягкий, голос, которым говорят с маленьким ребенком, стоящим рядом с оголенным электрическим проводом. Лишь бы не дернулся. Наташа выдыхает, продолжая чуть напряжённо. — Стив, Барнса больше нет. Нам всем жаль, но ничего не поделаешь. Роджерс поворачивается к женщине, и та практически может видеть, как гаснет синий взгляд. Кэп чуть опускает подбородок, его голова резко дёргается в сторону, а когда он поднимает лицо, глаза у него снова нормальные. Он осматривает помещение, быстро моргает несколько раз и негромко обращается к Уилсону: — Сэм, ты не видел Баки? Он должен был вернуться сегодня, миссия вроде пустяковая. У Сокола такое лицо, будто он хочет оказаться как можно дальше от этого кабинета и этого человека. Он медлит минуту и, прокашлявшись, хрипло произносит: — Нет, брат, прости. Я... его не видел. Собрание сворачивается само собой буквально за несколько минут.

***

— Мы больше не можем это игнорировать, — Старк, как всегда, первый берет слово в их дурной разношерстной компании. — Ситуация зашла слишком далеко. Роджерс явно... Не в порядке. Тони замолкает на минуту и продолжает, переведя взгляд в окно: — Я видел, что он заговаривается, но надеялся, что это пройдёт. Не вышло, поэтому надо что-то делать, — молчит ещё несколько секунд, а затем, будто решившись, добавляет. — Думаю, вы должны видеть это, чтобы... Понимать масштаб проблемы. Он проворачивает ладонь в запястье, выводя в воздух проекцию экрана, и произносит: — Ница, видео-файлы s112, s183, s209 и s384 на экран. — Слушаюсь, босс. Запускаю видеозаписи. В кабинете становится тихо-тихо, а через секунду на экране появляется движение. «S112». Роджерс сидит на полу, прислонившись к кровати и уложив голову на покрывало. Разговаривает: о красках, холсте, о том, что хочет нарисовать. Вскидывает иногда голову, легко улыбаясь, со смешком бормочет что-то. В комнате больше никого нет. «...мне приснился очень плохой сон. Тебя больше рядом не было, представляешь? Мне сказали, что ты погиб.» Сэм опускает голову, пряча лицо в ладонях, потому что у него нет никаких сил смотреть на такого Стива. На Стива, который больше похож на пациента психиатрической лечебницы, нежели на героя Америки и одного из сильнейших и храбрейших людей, что довелось знать ему, Сэмюэлу Уилсону. Нат прикрывает на мгновение глаза, чувствуя в голове почти сладостный пустой звон: ни единой мысли, ничего, потому что её собственный мозг не знает, как реагировать, и эти мгновения спасительной растерянности были невероятно желанными. — Ница, дальше, — бесцветно произносит Старк, и ИскИн послушно продолжает воспроизводить записи. На следующем видео картинки почти нет, только смазанные силуэты в темноте, в нижнем углу светится надпись «04.09 02:49 a.m.». Тускло загорается экран смартфона, пока Стив набирает чей-то номер. Подносит трубку к уху, ждет минуту, несколько раз повторяет набор. Затем выдыхает автоответчику короткое «Перезвони, как только сможешь. Это срочно!». И отключается. Телефон летит в стену. — А кому он... — начинает беспомощно Сэм. — Барнсу, — короткий рубленный ответ загоняет очередной гвоздь в крышку их общего гроба. — Это не всё. Ница. В этот раз на записи кухня и заспанный хозяин Башни, встрепанный, замученный и обнимающий огромную кружку с кофе. Обычное тихое утро, и все было достаточно мирно, пока в помещении, беспокойно хмурясь, не появился Стив. «Тони, я не могу дозвониться до Бака...» Романофф грязно ругается по-русски, отгоняя почти нестерпимое желание сплюнуть прямо на дорогое, как и всё в этой Башне, покрытие пола. Врачи твердят одно: случай уникальный, но, судя по симптоматике, у пациента наблюдается шизофрения с сочетанными симптомами. — Нужна консультация нашего асгардского божества, — выдаёт Старк, потирая висок и пытаясь нехитрым действием выгнать оттуда сверлящую боль. — Наши медики ничего, кроме как превратить Кэпа в овощ, предложить не смогли. Возможно, иные технологии... — Тони почти бессознательно избегает понятия «магия», которое отрицает его рациональный мозг. — ...смогут помочь. Стоять и орать в небо в надежде на то, что один из соотечественников Тора услышит, кажется абсолютно идиотской идеей, но других нет. Видимо, Хеймдалль дело свое знает хорошо, потому что уже на следующий день на крыше башни, оставив в бетоне широкий тлеющий круг со вписанными в него рунами, появляется Одинсон. — Вы так ничего и не поняли, — бог грома смотрит на них почти с жалостью в прозрачных глазах. В такие моменты он сбрасывает с себя образ недалекого весельчака и любителя драк, как старый плащ, и становится тем, кем был на самом деле: практически бессмертным существом высшего порядка. — Тут уже ничего нельзя сделать. Его дух угасает. Это не под силу вылечить даже богам, не говоря уж о земных целителях. Та часть души, что живёт в его теле, уйдёт за своей половиной в Вальхаллу рано или поздно. Как ни оттягивай, конец неизбежен. Мне жаль. — Но ведь наверняка можно что-то сделать... — раздражённо шипит Тони, отказываясь мириться с реальностью. — Лучше не станет, — спокойно мотает головой Тор, глядя на механика с едва различимым сожалением в грозовых глазах. — Вы лишь продлите агонию. Он не уточняет, чью именно. — Но это чушь, — гневно взрывается Старк, взмахивая руками. Его голос хриплый и высокий, а в глазах злость напополам с непониманием. — Все мы кого-то теряем: друзья, семья, любимые! Это не повод складывать лапки на груди и умирать! — Sál fyrir tvo, — негромко, с расстановкой произносит асгардец, — это и семья, и друзья, и любимые. Это весь мир и ты сам. Это не сравнить ни с чем, в вашем языке нет таких слов. Скорбь утихает со временем, потому что время стирает боль, пусть и не сразу. Но боль от потери части души не унимается никогда. В этом разница. Нескончаемое горе, чёрное и разрушительное, как в самые первые минуты потери. С этим невозможно жить. Глаза у Тони после этого монолога пустые и потухшие, карие радужки утрачивают привычный блеск. — И что нам делать? — у Сэма голос разбитый и мертвый, а сам он выглядит почти сломленным. — Просто смотреть... как он угасает? Одинсон молчит. Да и нечего тут сказать.

***

Его сбрасывают на украденный государственный джет так же, как когда-то сбросили на захваченное террористами судно, только в этот раз их собственный джет в стелс-режиме зависает как можно ниже. Вероятность промаха высока, но в последнее время у Роджерса большие проблемы с инстинктом самосохранения. Он вышагивает из распахнутого зева невидимого самолёта почти с радостью, и короткий полет выбивает из головы все ненужные мысли, оставляя там только цель и чёткий приказ. Сердце почему-то бьётся неровно, и по загривку знакомо бегут мурашки, но Стив уже давно не обращает на это внимание. Три месяца и двадцать четыре дня, если точнее. Под плотным слоем апатии что-то ворочается прямо за рёбрами, и Роджерс привычно уже давит неясное мутное чувство, которое не даёт ему по ночам провалиться в неспокойный сон. Когда Стив срывается с неожиданно взорвавшегося джета, то чувствует почти облегчение. Он летит спиной вниз, падая так, как когда-то падал в бездонную пропасть скал Баки, так, как когда-то в Потомак падал он сам. Ветер бьёт наотмашь, но все вокруг будто замедляется, и Стив почти слышит что-то в воздухе, что-то хрупкое и высокое, похожее на пение или звуки клавиш. Ледяное море бьёт в затылок, и Стив медленно идёт на дно. Дежавю. В прошлый раз его вытащил Баки, но сейчас этого не будет. Он вновь умирает в ледяной воде, как когда-то в сорок третьем, когда впервые потерял свою опору. Круг замкнулся. Все хорошо. Ему больше не страшно. Стив не закрывает глаза. Смотрит лишь на поверхность воды, через которую пробиваются блеклые солнечные лучи, и думает о том, что все, наконец, подошло к своему логическому завершению. Его руки плавно движутся из-за течений, одежда колышется под водой. Он не чувствует холода. Неверными пальцами касается звезды на груди, ощущая впервые за долгое время блаженную пустоту в голове. Мыслей почти нет, а под толщей воды, на глубине, что с каждой секундой тянет его все дальше от поверхности, стоит абсолютная тишина. Только движение крови в ушах шумит. Но это ничего. Он до последнего не закрывает глаза. Все вокруг теряет краски, темнея, перед глазами начинают мелькать цветные пятна. Поверхность уже нельзя различить. На мили вокруг — тонны холодной воды. Ему чудится поток света, и там, в этом теплом свете, его с улыбкой ждёт Бак. С короткими волосами, непослушной чёлкой и обеими руками. Его счастливый, смеющийся Бак, которого ещё не перемололо в кровавых жерновах войны. Который ещё не знает ничего о боли и страхе, не знает о потерях и животном ужасе. Сердце болит так, что, кажется, вот-вот разорвётся, но эта боль сладкая, нужная. Сердце болит так, что хочется, наконец, разрыдаться. От счастья, может. Или от облегчения. Возможно, однажды они родятся вновь, чтобы снова стать друг для друга самыми важными, самыми близкими. Стив размыкает губы, позволяя солёной, словно его невыплаканные слёзы, воде заполнить огнём горящие лёгкие. Я скоро, Бак. Ты только дождись.

***

— Роджерс, я тут... принёс кое-что, — Старк неловко мнется, оттягивая пальцами удавку дизайнерского галстука. Глаза не поднимает, чувствуя себя крайне неуютно и почти выдавливая из себя слова. — Я, если честно, не очень хотел приходить. Не моё это, знаешь ли. Мужчина отводит взгляд, разглядывает зелёную траву и старое дерево, нависающее над ним. На кладбище тихо и отвратительно солнечно, слышен щебет птиц. Тони рассматривает два надгробных камня с горькой, болезненной усмешкой. Оба светло-серые, похожие друг на друга, только на одном красная звезда, на другом — белая в синем круге. Роджерс не дожил до своего дня рождения всего ничего — три дня, как и его дружок. В этом была чёрная, злая ирония, от которой горчило на языке. Вместе и в жизни, и в смерти. — Ладно, пойду я, — бормочет Старк, потирая шею, пальцы беспокойно пробегаются по темным встрепанным волосам. Мужчина кладёт букет белых хризантем между двумя могилами и медленно уходит, едва сдерживая желание обернуться. Его ждёт Пеппер и неспящий, постоянно попадающий в передряги мир. Что касается Роджерса... Он теперь не один.

Спи спокойно, Стив. А за миром мы приглядим.