синяя желтая даль

Кашель наждаком походит по внутренностям, раздирая глотку и выкачивая остатки воздуха от первого вдоха. На глаза наворачиваются слёзы, вымывают песок и кровь из них, возвращают чёткость зрения. Лёгкие саднят после приступа кашля, при попытке двинутся с места все тело отзывается резкой болью. Кир делает ещё один вдох, и приходят запахи. Дым, много дыма и кровь, очень много крови. Металлический привкус оседает на нёбе, неприятно отзывается в желудке и глотке. Тело ящера сворачивает спазм и его рвёт кровью и остатками вчерашнего завтрака. Он никогда не любил эти доисторические «протеиновые батончики». Звон в ушах отгораживает другие звуки плотным песочным слоем. Голова идет кругом и всё, чего он хочет это лечь и поспать, но в голову, такую кружащуюся, приходит узнавание запаха — Вадим. А точнее, его кровь. Адреналин, и так бушующий в крови, впрыскивается в кровь новой тройной дозой, звон утихает, звуки становятся отчетливей. Это дыхание? Взгляд фокусируется на своей цели — когда-то пепельноволосой макушке, сейчас грязной, испачканной в крови голове. С трудом преодолевая силу тяжести, Киран ползет на четвереньках в нужную сторону. И падает, поднимается, ползет, падает, поднимается, и повторяет этот цикл столько раз, сколько ему, блять, потребуется, что бы добраться до цели. Мир кружился и падал, было жарко, солнце нещадно опаливало спину и затылок, пот, грязь и кровь жгли лицо и глаза. На плечи давила тяжесть всех песков этой блядской пустыни, которая, видимо, станет их общей могилой скорее чем он надеялся. Он слышит судорожный тихий вздох и выдох, за ними следует кашель, а затем приходит оглушающая тишина. И Киран кричит, громко, хрипло, разрывая гортань этим зовом к справедливости, к судьбе. Почему первыми уходят самые лучшие? Почему он должен раз за разом это наблюдать? Почему..? Темнота наваливается внезапно, но неотвратимо. Невозможно её отодвинуть, хоть и ощущается она как мягкое одеяло. Он резко выныривает из вакуума бессознательного и понимает, что всё это время сжимал в руке слишком холодный локоть Вадима. Кир опять сваливается в беспамятство. Но на этот раз оно ни разу не мягкое. Тьма кажется терзающей, унижающей. Он слышит как она шепчет о его бессилии. Бесполезен. Слаб. Опять не смог защитить того, кого любишь. Ничтожество. Сумерки. Ночная прохлада холодит грязное лицо. Засохшая кровь стягивает кожу. Лёгкий сухой бриз заносит песчинки в только что открытые глаза. Кир смотрит в небо. Такое странное, далёкое, нереальное. Он не чувствует ничего. В голове пусто. Т и ш и н а. Яркая вспышка осознания бьет по внутреннему взору. При повороте на бок можно увидеть Его лицо. Залитое кровью, с эмоцией яростной бравады. Из носа до подбородка проведена тёмная линия запёкшейся крови. А глаза.. они пусты. В них нет ни проблеска жизни. Нет в них и чувств, которые всегда мог увидеть тот, кто достаточно Вадима знал. Пустота. Рыдания подкатывают и откатывают быстро, словно волны. Кир трясётся в некрасивом плаче, содрогается всем телом, сжимается в позу эмбриона, но всё ещё не в силах оторвать взгляда от лица того, кого он подвёл. Опять. Слёзы стекают на землю, оставляют грязные разводы на щеках и душе. Чувствуется всё и ничего. Так длится полночи. Луна в центре неба, освещает всё в малейших деталях. Какие длинные у него ресницы. Как красиво лежат его волосы. Как тускло, по мёртвецки блестит его кожа. Кир встаёт, качаясь, несколько раз падая, неспешно, отуплённо собирает погребальный костёр. Туда идёт ткань от палаток, зажигалки, топливо для розжига и остатки не взорвавшегося бензина. Он смотрит на то, как исчезает пеплом тело его друга и единственного близкого человека за все эти годы. А потом. Он идёт на запад. Он в одиночку вырезает весь лагерь этих тварей. Он освобождает пленных, коих держали под пытками, ради пыток. Он отдаёт медальон Вадима Владу. Последней паре Серого пса. Там куда он идёт эта память ему не понадобится. Он заходит за пелену песчаной бури. И никогда не возвращается в этот мир.