Нечестная игра

      <Тебе пять.       Ты помнишь вонь в клетках, где подобные тебе сидят, как скот.       Ты помнишь лицо своего будущего господина, называющего цену. У него блескучие серьги в ушах, наверное, зачарованные. Он покупает и твою мать, но её отправляют в другой барак.       Тебе так страшно, что ты хочешь заплакать, но после первых же пинков от незнакомцев решаешь, что слёзы - дурная идея.       Тебе десять.       Ты знаешь все о сортах глины и о сортах побоев; живот у тебя вечно бурчит, потому что ты воруешь еду у других рабов, и она не всегда подходит для данмеров. Никто не может ответить, куда делась твоя мать, и все ненавидят тебя за серую кожу - у хозяев именно такая.       Ты зол, едва одет, надсмотрщики подумывают, не отправить ли тебя в шахты, как станешь хоть чуть крепче, но у тебя хорошее чутье на алхимические ингредиенты.       Ты ищешь их на побережье.       Если ты не находишь достаточно, тебя бьют.       Если ты пробуешь сбежать, тебя секут до полусмерти и клеймят.       От холодной воды у тебя ноют кости; ты растёшь и болеешь, и постоянно хочешь жрать и спать.       Ты говоришь на ужасной смеси изо всех диалектов и языков, на которых переругиваются рабы вокруг; данмерис из них далеко не первый.       В бараках тебя зовут дреморой за лицо, толстые ногти и вечно оскаленные зубы. Ты хотел бы им быть.       Тебе четырнадцать.       Ты столько раз нарушал правила, что кожа на твоей спине - сплошная плохо подживающая рана, к ней прилипает одежда, гнойники лопаются, когда ты спишь не лицом вниз, и ты часто просишь Кей-Тала стащить несколько целебных листьев. Взамен ты воруешь для него бумагу. Он прячет свои записи в сухом пне. Но потом он умирает.       Через неделю надсмотрщики решают, что ты уже достаточно подходишь, и насилуют тебя на виду у всего мужского барака. Один, потом другой. Никто не вступается.       Некоторые даже рады.       Ты нападаешь на одного из них и выкалываешь ему глаз, за что тебя велят забить досмерти.       Но они забывают, что ты вынослив, и обморок от болевого шока не обозначает конец.       Свои пятнадцать ты встречаешь в бреду, в сарае, блюя кровью и пытаясь вырезать червя из раны щепой. Но у тебя в руках нет силы. Кей-Тора, брат Кей-Тала, приходит к тебе раз в неделю и приносит немного целебных трав.       Тебе достаточно этого шанса, чтобы уцепиться за жизнь: упрямство и ненависть горят хорошо и долго.       Ты учишься продумывать свою месть, и в конце года ты осуществляешь её - жестоко, отчаянно и не надеясь выжить. Но тебя оставляют - хозяин лично приходит посмотреть на заморыша, который убил нескольких взрослых мужчин. О, у тебя есть потенциал.       Хозяин заставляет тебя вымыться, лечит тебя. Он выглядит добрым, но ты знаешь, что испортил его собственность, убил его надсмотрщиков, и только гадаешь о наказании.       Сомнений не остается, когда он велит тебе стать на колени и открыть рот; при отказе он разбивает тебе губы, накидывает на шею магическую удавку и все равно получает, что хочет. Он будет делать так дальше, и не только так. У его семени горький вкус, а чары пропитаны электричеством.       На его руке перстни с очень остро огранёнными камнями.       Ты мог бы сжать зубы и умереть секундой позже. Однажды ты даже пробуешь, и валишься, задыхаясь, на пол, подметаешь его косами, бьешься, словно рыба на берегу.       Чары быстрее. Хозяин сперва использует тебя до конца, а потом уходит, оставив медленно приходить в себя.       Убить его ты не сможешь. Пока что.       Только пока.       Тебе семнадцать. Тебя учат манерам, чтению, письму и счету, колдовству. Твой талант к поиску ингредиентов, археологических диковин и артефактов велик. Ты становишься элитной собственностью, но хозяин все еще не брезгует твоим телом. Ты привык, но тебе так тошно, что ты надеешься сварить наконец яд, что возьмет эту лощеную сволочь. Тебя самого яды почти не отравляют. Но господин А. очень, очень предусмотрителен.       Хорошая пища сделала с тобой чудо: крепкие мускулы, зубы, которые не шатаются и не болят. Твой ум впитывает все знания, до которых дотягивается. Ты понятия не имеешь, что в конечном счёте нужно от тебя господину А., но раз занятия проходят, стоит брать от них все. Харизма, выносливость и понимание, что для мести никогда не поздно, держат тебя на плаву.       Если бы тебя спросили, на что похож твой хозяин, ты бы пожал плечами. Ты знаешь его запах, его маленькие привычки, его манеру шипеть от удовольствия. Ты приучаешь себя к равнодушию, чтобы не сорваться.       Приказ подставить рот или задницу ничем не отличается от приказа добыть пять диковинных жемчужин или поднести листок пергамента.       Ты ждёшь, когда обретёшь достаточную силу.       Тебе двадцать один. Нареми попадает в дом почти случайно, и ты словно просыпаешься от кошмара. Нареми освещает твою жизнь; с первой секунды, как она входит в комнаты, ещё в наручах и со склонённой головой, ты очарован ею так, что готов сдувать пыль с ее пути, хотя эта данмерка такая же рабыня, как и ты. Умеет вышивать гобелены. Умеет зачаровывать ткани.       Её семью продали за долги.       Ты добиваешься ее внимания украдкой и так же тихо, почти удивленно она дает свой ответ. Вы проводите вместе несколько даже не часов - минут, каждая из которых - смарагдовая капля в ожерелье памяти. Ты соединяешь с ней свое тело и впервые узнаешь женщину, узнаешь, ЧЕМ любовь может быть и как касаются так, что ты задыхаешься от счастья. Ты понимаешь, что желаешь её, и что Нареми желает тебя в ответ; вы думаете наконец о побеге, а не о мести. Но она оказывается очень беспечной, твоя маленькая Нареми, и правда всплывает, как ил со дна. Вас ловят.       Господин А.велит продать ее в шахты господину Г., а тебя высечь и подвесить обнажённым на солнце, чтобы другие рабы швыряли в твои раны соль и грязь. Ты, конечно же, выживаешь снова, но не знаешь, зачем.       Больше ты ее не видишь. Отпущенный, ты пытаешься атаковать господина А, но получаешь лишь заряд электричества. Корчишься на полу - а потом лежишь парализованным, пока снова служишь игрушкой.       Ты редкая и дорогая, но не незаменимая собственность. Тебе стоит помнить об этом всегда.       Тебе тридцать.       Ты лучший агент господина А. по поиску и закупке контрабандных, запрещённых и просто уникальных ценностей. Твой нюх идеален, твои методы сомнительны, ошейник на твоей шее невидим и сжимается довольно часто. Ты постоянно в разъездах, но чужая воля держит твою на поводке.       Приноси добычу, пёс, и может быть, останешься цел.       В свободное время ты пьёшь, как норд, или дерёшься врукопашную с самым отвратительным сбродом, какой находишь. Это тебе не позволено, но сложно проконтролировать, откуда берется адреналин в твоей крови. Другое отследить легче.       Каждый раз, как ты позволяешь себе улыбнуться женщине или мужчине, ты падаешь в параличе. Ты выучиваешь, что подобное - не для тебя, и смиряешь плоть эликсирами, от которых тебя иногда выворачивает чёрной желчью. Иного бы такое количество убило.       Но ты вынослив.       Каждую сделку ты наводишь на себя чарами новое лицо, а то бы “агента с падучей” все уже выучили. Да и рожа у тебя приметная. Не нужно её нигде светить.       У твоего настоящего лица какое-то время плохо слушается левая половина, когда ты узнаешь, что Нареми, которую ты всё это время искал, умерла - и как именно.       Господин А. сообщает тебе лично.       Тебе сорок.       Господин А. даровал тебе свободу - по документам, потому что это упрощает сделки.       Ему уже не так интересно унижать тебя физически, но он придумывает более тонкие способы.       Ты продолжаешь пить, драться и работать.       Друзей среди бывших рабов не бывает.       Ты прекрасно знаешь всю подноготную рынка; иногда тебе приходится покупать и живой товар. Тебя боятся, потому что от намётанного глаза не укрывается ни ложь, ни подлость, ни беспорядок. Иные готовы молиться тебе, потому что честным ты даёшь поблажки в час нужды - когда узнаешь, ведь тебя так часто нет в Башне.       Большинство рабов и правда жалки: сломанное достоинство, угасшая воля, лизоблюдство, ябедничество… достоинство - редкий цветок.       Каждый из них ты запоминаешь - и кладёшь на будущий алтарь своего отмщения.       У тебя нет никаких иллюзий относительно меров, людей и бетмеров. Большинство из них падаль. Ты надломлен, но ещё держишься, потому не желаешь ни понимать, ни уважать упавших.       Ты всё время в пути, но ошейник всё ещё с тобой.       Когда твоему “работодателю” предлагают хорошенькую сумму, он продаёт тебя с потрохами - а ты, освобожденный, оказываешься очень неудобным.       Судьба уводит тебя от господина А. - чтобы потом выбросить снова перед его порогом, помотав по свету.       Тебе пятьдесят пять.       Ты смотришь в глаза твоего бывшего хозяина, с которым тебе теперь предстоит работать уже в новом качестве.       Ты агент Империи, ты - Клинок в руке Империи, ты - оружие Империи… и господину А. с его предпочтениями придётся с тобой договориться. Твой нюх идеален, в том числе на грешки господина А., и если он не захочет по-хорошему, ты можешь устроить и по-плохому.       Ты смотришь, как Каэхи, когда-то громче всех оравший, как мерзок хозяин, выслуживается перед ним, надеясь получить свободу, и хочешь подойти и перерезать глупому коту глотку. Раб, возлюбивший господина, хуже надсмотрщика.       Смерть смотрит твоими глазами, но ты улыбаешься. Ты играешь выданную тебе роль. Если бы ты и правда стал Хортатором, ты бы заставил здесь всех захлебнуться огнём: данмер, возлюбивший захватчика, хуже предателя.       Ты уже знаешь яд, который способен убить господина А., и ты хочешь вымазать им губы, на которых до сих пор красуются тонкие шрамы. Ему так нравилось, когда слюна, кровь и семя смешиваются; на таком коктейле хорошо творить подчиняющие чары.       Ледяной осколок в шее смотрелся бы тоже неплохо.       Но ты улыбаешься и ведёшь переговоры.       Для тебя господин А. уже мёртв. Стоит только дождаться удобного случая привести его к этому состоянию.       Это не вернёт тебе отмерших частиц своей души, но успокоит. Пусть подавятся проповедники, учащие прощать: пусть умоются юшкой из собственных разбитых морд, потому что прощение зла рождает безнаказанность.       Господин А. не желает смотреть тебе в глаза. У вещи нет глаз, даже, если она бунтует и все считают её живой.       Ты действительно хочешь узнать вкус его крови, и в этом желании есть что-то почти извращённое: между мерами, что были настолько интимно близки, не должно оставаться секретов, правда? Ты готов плюнуть в глаза любому, кто скажет, что ненависть имеет какое-то отношение к любви. Ты мог бы уважать господина А., но на самом деле ощущаешь лишь жажду истребления.       Он дичь. Он твоя добыча. Он уже мертв.