Дивергент

— Поскольку вас нечетное количество, один из вас сегодня драться не будет, — говорит Сехун, отходя от доски в зале для тренировок. Он косится на меня. Рядом с моим именем — пусто. Узел в животе ослабевает. Отсрочка. — Ничего себе! Кай пихает меня локтем, попадает в одну из ноющих мышц — этим утром ноющих мышц у меня больше, чем здоровых, — и я морщусь. — Ой! — Извини, — произносит он. — Но ты только посмотри! Меня поставили против Тао. Мы с Каем вместе сидели за завтраком, а до того он прикрывал меня в спальне, когда я переодевался. У меня прежде не было таких друзей. Сьюзен больше ладила с Крисом, чем со мной, а Роберт во всем следовал за Сьюзен. Наверное, у меня просто раньше не было друзей. Невозможно завязать настоящую дружбу, если никто не готов принять помощь или хотя бы рассказать о себе. Здесь это исключено. Я уже знаю о Кае больше, чем когда-либо знал о Сьюзен, а ведь прошло всего два дня. — Против Тао? Я нахожу имя Кая на доске. Рядом с ним написано «Хуан Цзы Тао». — Да, приспешника Питера, чуть более мужественного с виду. Он кивает на кучку ребят на другой стороне комнаты. Тао высокий, как и Кай, но на этом сходство заканчивается. У него широкие плечи, бронзовая кожа и нос странный. — Эти трое, — Кай по очереди указывает на Питера, Дрю и Тао, — неразлучны едва ли не с рождения. Я их ненавижу. Уилл и Ал стоят на арене. Они держат руки у лица, чтобы защищаться, как учил Сехун, и топчутся по кругу. Ал на полфута выше Уилла и вдвое шире. Глядя на него, я осознаю, что у него большие даже черты лица — большой нос, большие губы, большие глаза. Эта схватка продлится недолго. Я смотрю на Питера и его друзей. Дрю ниже, чем Питер и Тао, но сложением напоминает валун и постоянно сутулится. — А что с ними не так? — спрашиваю я. — Питер — дьявол во плоти. В детстве он затевал драки с ребятами из других фракций, а когда взрослые их разнимали, плакал и выдумывал, будто это другой ребенок все начал. И конечно, ему верили, потому что мы были искренними и не могли лгать. Ха-ха. Кай морщит нос и добавляет: — Дрю — всего лишь его подручный. Сомневаюсь, что у него в черепушке есть хоть одна самостоятельная мысль. А Тао… он из тех, кто поджигает муравьев через лупу, только чтобы посмотреть, как их крючит. На арене Ал наносит Уиллу мощный удар в челюсть. Я морщусь. На другой стороне комнаты Чанёль улыбается Алу и поворачивает колечко в брови. Уилла ведет в сторону, одну руку он прижимает к лицу, другой блокирует следующий удар. Судя по его гримасе, блокировать удар не менее болезненно, чем пропустить его. Ал нетороплив, зато силен. Питер, Дрю и Тао украдкой поглядывают в нашу сторону, затем сближают головы и шепчутся. — По-моему, они догадались, что мы говорили о них, — замечаю я. — Ну и что? Они и так знают, что я их ненавижу. — Знают? Откуда? Кай притворно улыбается и машет рукой. Я с горящими щеками смотрю в пол. Мне в любом случае не следовало сплетничать. Сплетни — потакание своим прихотям. Уилл зацепляет ногу Ала своей и дергает, опрокидывая Ала на землю. Ал неуклюже поднимается. — Потому что я им сказал, — поясняет он сквозь сжатые зубы, не переставая улыбаться. У него прямые верхние зубы и кривые нижние. Он смотрит на меня. — В Искренности все стараются искренно проявлять свои чувства. Многие говорили мне, что я им не нравлюсь. И многие не говорили. Какая разница? — Просто мы… не должны были обижать других, — отвечаю я. — Предпочитаю думать, что моя ненависть идет им во благо, — возражает он. — Я напоминаю им, что они вовсе не божий дар человечеству. Я хихикаю и снова сосредоточиваюсь на арене. Уилл и Ал несколько секунд стоят друг против друга, в их движениях появляется неуверенность. Уилл смахивает светлые волосы с глаз. Противники поглядывают на Сехуна, как будто ждут, что он остановит схватку, но он стоит, скрестив руки на груди, и не реагирует. В нескольких футах от него Пак смотрит на часы. Еще через пару секунд топтания на месте Чанёль кричит: — Вы что, развлекаться сюда пришли? Вздремнуть никому не надо? Деритесь, черт побери! — Но… Ал выпрямляется, опускает руки и спрашивает: — Нам начисляются очки или как? Когда закончится схватка? — Когда один из вас не сможет продолжать, — отвечает Пакчан. — По правилам Бесстрашия, — добавляет Сехун, — один из вас также может сдаться. Чанёль смотрит на Сехуна, сощурившись. — По старым правилам, — уточняет он. — По новым правилам сдаваться нельзя. — Смелые признают чужую силу, — возражает Сехун. — Смелые не сдаются. Сехун и Чанёль еще несколько секунд глядят друг на друга. Передо мной словно два типа бесстрашных: великодушный и безжалостный. Но даже я знаю, что в этой комнате властью обладает Чанёль, самый молодой лидер Бесстрашия. Капли пота проступают на лбу Ала; он вытирает их тыльной стороной ладони. — Это попросту нелепо. — Ал качает головой. — Какой смысл избивать его? Мы в одной фракции! — Неужели ты думаешь, это так просто? — усмехается Уилл. — Давай, вперед. Попробуй меня ударить, копуша. Уилл снова поднимает руки. В его глазах появляется решимость. Он правда верит, что может победить? Один хороший удар в голову, и Ал его вырубит. Если, конечно, сможет дотянуться. Ал пытается нанести удар, и Уилл пригибается. Его шея блестит от пота. Он уклоняется от очередного удара, ловко обходит Ала и со всей силы бьет в спину. Ал кренится вперед и поворачивается. В детстве я читал книгу о гризли. Помню картинку, на которой медведь стоял на задних лапах, вытянув передние, и ревел. Именно так Ал выглядит сейчас. Он бросается на Уилла, хватает его за плечо, чтобы не дать ускользнуть, и сильно бьет в челюсть. Я вижу, как свет гаснет в глазах Уилла, светло-зеленых, как сельдерей. Его глаза закатываются, тело обмякает. Он выскальзывает из хватки Ала и мертвым грузом оседает на пол. Холодок бежит у меня по спине и распирает грудь. Глаза Ала широко распахиваются, и он приседает рядом с Уиллом, похлопывая его по щеке. В комнате воцаряется тишина, все ждут, очнется ли Уилл. Несколько секунд он не подает признаков жизни, а только лежит на согнутой руке. Затем моргает, явно оглушенный. — Подними его, — приказывает Пак. Он жадно смотрит на распростертое тело Уилла, как голодный — на сытный обед. Его губы кривятся в жестокой ухмылке. Сехун поворачивается к доске и обводит имя Ала. Победа. — Следующие — Тао и Кай! — кричит Чанёль. Ал кладет руку Уилла себе на плечи и утаскивает его с арены. Кай хрустит костяшками. Я пожелал бы ей удачи, но что толку? Кай не слабый, но намного более хрупкий, чем Тао. Надеюсь, рост ему поможет. Напротив меня Сехун поддерживает Уилла за талию и выводит из комнаты. Ал мгновение стоит у двери и смотрит им вслед. Уход Сехуна заставляет меня встревожиться. Оставить нас с Чанёлем — все равно что доверить детей няне, которая на досуге точит ножи. Кай поправляет волосы. У него черные волосы, красиво уложенные назад. Он снова хрустит костяшками. Похоже, он нервничает, и неудивительно — а кто бы не нервничал, увидев, как Уилл рухнул на пол тряпичной куклой? Если все конфликты в Бесстрашии решаются схваткой до победного конца, что эта часть инициации готовит мне? Мне предстоит стоять над поверженным противником, сознавая, что это я его избила, как Ал, или лежать беспомощной грудой, как Уилл? Жаждать победы — эгоистично или отважно? Я вытираю потные ладони о брюки. Я возвращаюсь к реальности, когда Кай бьет Тао в бок. Тао ахает и скрипит зубами, как будто готовится зарычать. Тонкая прядь черных волос падает ему на лицо, но он ее не отводит. Ал стоит рядом со мной, но я слишком сосредоточен на новой схватке, чтобы смотреть на него или поздравлять с победой, если он, конечно, этого хочет. Я не уверен. Тао ухмыляется Каю и без предупреждения нагибается, вытягивая руки. Он с размаху ударяет Кая в живот, сбивая с ног, и прижимает к земле. Кай извивается, но Тао тяжелый, его не сдвинуть. Тао бьет, и Кай дергает головой, уклоняясь от удара, но он бьет снова и снова, пока кулак не попадает Каю по челюсти, носу, губам. Я машинально хватаю Ала за руку и сжимаю что есть сил. Мне просто нужно за что-то держаться. Кровь течет по щеке Кая и брызгает на землю. Я впервые в жизни молюсь, чтобы кто-то потерял сознание. Но он не теряет сознание. Кай кричит и высвобождает одну руку. Он бьет Тао в ухо, заставляя его потерять равновесие, и выворачивается. Встает на колени, держась рукой за лицо. Из его носа течет темная тягучая кровь и заливает пальцы. Кай снова кричит и отползает от Тао. По его вздрагивающим плечам ясно, что он рыдает, но я с трудом что-то слышу сквозь пульсацию крови в ушах. «Пожалуйста, потеряй сознание». Тао пинает Кая в бок, отчего тот растягивается на спине. Ал высвобождает руку и крепко прижимает меня к себе. Я стискиваю зубы, чтобы не расплакаться. Я не жалел Ала той первой ночью, но я еще не жесток; от вида Кая, обхватившей руками грудь, мне хочется броситься между ним и Тао. — Хватит! — воет Кай, когда Тао заносит ногу, чтобы ударить еще раз. Он протягивает руку. — Хватит! Я… — Он кашляет. — Я сдаюсь. Тао улыбается, и я вздыхаю от облегчения. Ал тоже вздыхает, его грудная клетка поднимается и опускается рядом с моим плечом. Чанёль идет на середину арены, нарочито медленно, и встает над Каем, сложив руки на груди. — Прошу прощения, что ты сказал? — тихо спрашивает он. — Ты сдаешься? Кай с трудом поднимается на колени. Когда он отрывает руку от земли, на полу остается красный отпечаток. Он морщит нос, чтобы остановить кровотечение, и кивает. — Вставай, — произносит он. Если бы он закричал, мне бы не показалось, что меня вот-вот вывернет. Если бы он закричал, я понял бы, что крик — худшее, что он собирается сделать. Но он говорит тихо и обдуманно. Он хватает Кая за руку, рывком поднимает с пола и тащит к двери. — За мной! — приказывает он остальным. И мы повинуемся. Река ревет у меня в груди. Мы стоим у перил. В Яме почти никого нет; сейчас середина дня, хотя кажется, что наступила нескончаемая ночь. Если бы вокруг были люди, не думаю, чтобы кто-нибудь помог Каю. Во-первых, мы с Чанёлем, а во-вторых, у бесстрашных другие правила — правила, которые допускают жестокость. Чанёль толкает Кая к перилам. — Перелезай, — приказывает он. — Что? Он произносит это так, как будто ожидает, что он уступит, но его широко распахнутые глаза и пепельное лицо говорят об обратном. Пак не пойдет на попятный. — Перелезай через перила, — повторяет Чанёль, медленно произнося каждое слово. — Если сможешь провисеть над пропастью пять минут, я прощу твою трусость. Если не сможешь, я не позволю тебе продолжить инициацию. Перила узкие и металлические. А еще холодные и скользкие от водяных брызг. Даже если Каю хватит смелости провисеть на них пять минут, он может просто не удержаться. Либо он решит стать бесфракционницей, либо рискнет жизнью. Я закрываю глаза, представляю, как он падает на острые камни внизу, и содрогаюсь. — Хорошо. — Ее голос дрожит. Он достаточно высокий, чтобы перекинуть ногу через перила. Его ступня трясется. Он опускает носок на уступ и перекидывает вторую ногу. Глядя на нас, он вытирает ладони о брюки и хватается за перила так крепко, что костяшки ее пальцев белеют. Затем он убирает одну ногу с уступа. И вторую. Я вижу между прутьями ограждения его лицо, полное решимости, со сжатыми губами. Рядом со мной Ал засекает время. Первые полторы минуты у Кая все хорошо. Он крепко держится за перила, и его руки не дрожат. Я начинаю думать, что он может справиться и показать Паку, как глупо было в нем сомневаться. Но затем волна разбивается о стену и белые брызги окатывают спину Кая. Он ударяется лицом об ограждение и вопит. Его ладони соскальзывают, и теперь он держится одними кончиками пальцев. Он пытается ухватиться получше, но у него мокрые руки. Если я ему помогу, Пак заставит меня разделить его судьбу. Позволю ли я ему разбиться насмерть или обреку себя на участь бесфракционницы? Что хуже: бездействовать, когда другой умирает, или стать изгнанником, ничего не добившись? Мои родители легко ответили бы на этот вопрос. Но я не мои родители. Насколько мне известно, Кай не плакал с тех пор, как мы здесь оказались, но сейчас его лицо морщится, и он всхлипывает так громко, что заглушает рев реки. Еще одна волна разбивается о стену, и брызги покрывают его тело. Одна из капель попадает мне на щеку. Его руки снова скользят, и на этот раз одна из них отрывается от перил, так что он висит на кончиках четырех пальцев. — Давай, Кай! — кричит Ал на удивление громко. Он смотрит на него. Он хлопает в ладони. — Давай держись. Ты можешь. Держись за перила. Хватит ли мне сил, чтобы не уронить его? Стоит ли вообще пытаться, если я знаю, что слишком слаб и не могу ему помочь? Я знаю, что это за вопросы: оправдания. «Здравый смысл способен оправдать любое зло; вот почему для нас так важно не опираться на него». Это слова отца. Кай взмахивает рукой, нащупывая перила. Больше никто его не подбадривает, только Ал хлопает в свои большие ладони и кричит, не сводя с него глаз. Жаль, я так не могу; жаль, мне не пошевелиться; я лишь смотрю на него и недоумеваю, давно ли стал столь отвратительным эгоистом. Я гляжу на часы Ала. Прошло четыре минуты. Он чувствительно пихает меня локтем в плечо. — Давай, Кай, — говорю я. Мой голос не громче шепота, и я прочищаю горло. — Осталась минута. На этот раз у меня получается громче. Вторая рука Кая находит перила. Его руки трясутся так сильно, что мне кажется, будто сама земля содрогается подо мной, отчего все перед глазами качается, просто я не замечаю. — Давай, Кай, — произносим мы с Алом, и, когда наши голоса сливаются, я начинаю верить, что мне хватит сил ей помочь. Я помогу ему. Если он опять соскользнет, я помогу. Очередная волна разбивается о спину Кая, обе ее руки соскальзывают с перил, и она вопит. Я тоже издаю вопль. Он словно доносится со стороны. Но Кай не падает. Он хватается за прутья ограждения. Его пальцы скользят вниз по металлу, пока голова не исчезает из виду; остаются лишь пальцы. На часах Ала горит 5.00. — Пять минут прошло. — Он почти выплевывает эти слова в Чанёля. Чанёль смотрит на свои часы. Неторопливо, наклоняя запястье, а у меня тем временем скручивает живот и не хватает воздуха. Я моргаю и вижу сестру Риты на мостовой под железнодорожными рельсами; руки и ноги согнуты под неестественными углами; я вижу, как Рита кричит и плачет; я вижу, как я отворачиваюсь. — Хорошо, — произносит Пак. — Можешь подниматься, Кай. Ал направляется к перилам. — Нет, — отрезает Чанёль. — Он должна подняться сам. — Нет, не должен! — рычит Ал. — Он сделал, как вы велели. Он не трус. Он сделал, как вы велели. Ёль не отвечает. Ал перегибается через перила, и ему хватает роста, чтобы дотянуться до запястья Кая. Он хватает его за предплечье. Ал тянет его наверх, его лицо красное от досады, и я бросаюсь вперед, чтобы помочь. Как я и подозревал, я слишком маленький, чтобы от меня был прок, но я подхватываю Кая под мышку, когда он оказывается достаточно высоко, и мы с Алом перетаскиваем его через ограждение. Он падает на землю, его лицо все еще в пятнах крови после драки, спина насквозь мокрая, тело дрожит. Я опускаюсь рядом на колени. Он поднимает взгляд на меня, затем на Ала, и мы вместе переводим дыхание.