Пуля

            Том Марволо Гонт не позволял себе плакать.             Это было ниже его достоинства: он откровенно ненавидел слёзы не только свои, но и близких к нему людей. Не в его порядках размазывать сопли-слюни по лицу.             Так он считал с самого детства, когда после лихорадки сестры зарекся быть её подушкой для плача — или нытья, как посудить.             Вот только принципы иногда совершенно не работают — особенно, когда ты держишь бездыханное тело сестры на руках.             Абигейл умерла от обычных чертовых маггловских пуль. А ведь её никто не заставлял — она бежала из больницы на места борьбы, бросая иллюзию на лимонную мантию. Не думая о том, что это опасно, конечно же. Том никогда ей не перечил, разрешал даже это, делая вид, что не знает (хотя она не особо и спрашивала).             И как её на факультет Салазаров вообще понесло? «Шантажом и провокацией», — улыбалась Абигейл раньше, когда её спрашивали об этом.       — Малфой, — Том коснулся рисунка Уроборос через рубашку, — Сметвик.             Том смотрел на умершую Абигейл и не мог заставить себя успокоиться.             Больше этого всего всё равно не будет. И Абигейл тоже не будет: она не улыбнётся ему, он не обведёт поцелуем каждую родинку на её шее, не будет сидеть у её ног, пока она перебирает его волосы.             И медальон Слизерина холодит кожу особенно сильно. Абигейл обещала сделать его крестражем и отдать ему на хранение, когда решится убить человека, но не успела.             Он бы… он бы её возродил — правда возродил, даже если бы ему понадобилась бы на это вся жизнь, вся вечность.             В камине появляется Малфой. Он оглядывает комнату, взгляд его дергается и останавливается на мертвой Абигейл и полумертвом Томе.       — Дело дрянь.             Вслед за ним вылетает Сметвик. Вот он уже спокойствием не пахнет, бросаясь к Тому.       — Это ты сделал? Как ты мог? — с рукопашным боем у целителя всё не так хорошо, как хотелось бы, но если твоя мишень не двигается, не сопротивляется и выглядит помятой, то это не особая проблема.             Малфой оттаскивает его, отстраняет от Тома и вглядывается в лицо Абигейл, своей названой сестры.       — Пуля, — говорит Том с подбитой губой, — Гребанная маггловская пуля, Абраксас!             Он вздрагивает. Том вдруг всхлипывает, и Абраксас затаив дыхание, привлекает Тома к себе, позволяя расползтись по дорогущей рубашке двум пятнам.             Не время было ему видеть плачущим их вечно серьезного, спокойного лидера.             Но Абигейл… Абраксас помнит её, как все, когда-либо её знавшие. Абигейл было очень сложно забыть.

хххх

            Впервые они встретились на Распределении. Девочку, распределившуюся к ним на факультет, привлекла к себе Вальбурга Блэк, что не осталось проигнорированным до тех пор, пока Вал не зыркнула на всех с выражением лица «Я знаю лучше, что мне делать». Взглянув на сокурсницу, Абраксас сделал также: поманил к себе брата этой девчонки.       — Эти двое: Гонты. Малфой, можешь считать меня сумасшедшей, но этот пацан шепнул моему брату в поезде, что его «ручная змейка» совсем распоясалась, а девочка почувствовала Зов, когда я достала свой Набор — ты знаешь, наша семья выкупила некоторые артефакты у Гонтов, — сказала Вальбурга ему после.             Абраксас её сумасшедшей назвать не мог, он знал Вальбургу достаточно долго, чтобы понимать, когда она водит за нос, а когда действительно говорит правду.             Так у двоих детей-полукровок появились Покровители.             А через четыре года в Тайной Комнате у него на затылке — ровно там, где заканчивается линия волос — появилась татуировка змеи, пожирающей свой хвост.

хххх

            Сметвик накладывал на Реддл заклинание за заклинанием, не веря, и Абраксас тронул его за плечо: Гиппократ, не стоит. Мы не может бороться.             А Гиппократ мог. Пускай во время учебы они с Абигейл не были близки, он сошёлся с ней на практике в Мунго, когда она, не дрогнув, вылечила раны журналиста, крайне неодобряющего политику её брата.             «Он пациент в моих руках, не репортёр и не соперник брата. Да, мне было бы спокойней, если бы мне попался не он, но разве не в этом работа целителя?».             Сметвик проникся этой речью и даже попросил её познакомить его со своим братом. Через полгода Гиппократ обзавелся тату Уроборос на плече.             Это стало их — его с Абигейл — общей идеей: разделение, основанное на чисто физических факторах, связанных с чистотой крови, преподавание основ селекции в школе и иное-иное-иное. Они говорили подолгу, спорили во время ночных дежурств, но оставались одними из тех немногих, кого работа в Мунго не сжирала без остатка.

хххх

            Том закрывался в своей комнате, готовил похороны и не ел толком. Раньше его, замученного отчётностями, вытаскивала наружу Абигейл, заставляла поесть, поспать и писала под его диктовку. Ей было не жалко тратить своё время на него — и, о Мерлин, она тратила, когда целовала его в лоб, в губы, в скулу, проходя все ниже-ниже-ниже, пока — ох — не доходила до самого главного.             Возможно, дело в том, что они — Гонты, но в их отношениях не было ни грамма напряженности. Они просыпались в одной постели (Том раньше), жили в одном доме и во время его дебатов она шептала пошлости на парселтанге.             Как бы Том не старался, он не может выкинуть её образ из своей головы. Том помнит её. Закрывает глаза — и сестра его стоит рядом, глядя на него карими глазами.             Эбс.             Она плетет ему венок из флокса, плюща и терпкой полыни в окружении полевых цветов — и они меркнут рядом с ней.             Абигейл.             Она держится за его плечи, когда Том надевает на палец певереллово кольцо и целует нижнюю губу.             Мирена.             В Тайной Комнате змеи сползаются к ней, и сидит она на змеином троне: он готов вечность сидеть вот так, у её ног.             Ни Абраксас, ни Сметвик, какими бы они не были хорошими друзьями, его не поймут. Мало кто вообще может его понять: кто поцелует свою сестру с таким чувством правильности, будто вы женаты сто лет?             И вдруг Том думает: Вальбурга. Есть ведь Вальбурга. Совершенно безумная — блэковская — ведьма с блэковским же женихом.

хххх

            Они встречаются на следующий день. Вальбурга сидит в кресле, разливает кофе по чашкам и интересуется у него:       — Томми, друг мой, я надеюсь, ты не погоду пришёл ко мне обсуждать?       — Нет, Вальбурга, — он пытается улыбнуться, но, судя по её выражению лица, выходит так себе, — Я хотел обсудить с тобой Абигейл.             Вальбурга вздыхает.       — Крошку Эбс, твою первую и, думаю, единственную настоящую любовь? Давай обсудим её, я совершенно не против.       — Вальбурга, ты ведь понимаешь, что…       — Томми, я ведь никогда об этом не распространялась, — шепчет Вальбурга, — Если бы я захотела, то вся магическая Британия была бы вкурсе через несколько минут, но тебе повезло: я слишком уважаю её, тебя и эти чувства. Я даже понимаю её, в какой-то степени, — она как-то грустно улыбается в чашку, — Когда я целую своего брата, это кажется таким логичным, таким правильным.             И тогда Том ей рассказывает. Все рассказывает: как их мать связала себя магическим браком с магглом — подумать только, Гонт! — как они жили в приюте, как собирались в школу на последние гроши, данные Дамблдором, как он украл их личные дела и узнал фамилию матери, как они нашли Тайную Комнату, как она отказалась продавать что-либо из Хранилищ и так далее. Он рассказал все, не таясь.             Вальбурга слушала, раскрыв глаза, и — не поверите — у главной стервы Слизерина, школы и страны в целом по щекам бежали слёзы.             Блэк смахнула их и просто обняла Тома крепко-крепко. И шепнула: «Она сделала бы также».             Том не плачет. Том своё отплакал.       — Знаешь, Том, это жестоко: спрашивать такое сейчас, но могу ли я попросить тетю Кассиопею сделать расчёты? Мне хочется, чтобы род Гонт жил, во что бы то ни стало. Вопреки.             Она усмехается, снимая перчатку.       — Ты ведь наверняка знаешь: подобное — подобным. Змея ест змею.             На указательном пальце — личная власть — на манер кольца тончайшей вязью выведена змея, заглатывающая свой хвост. Символ рода Гонт.       — Хорошо, Вальбурга. Я согласен.             Они молчат какое-то время.       — Том, я не хочу тебя обидеть, но что будет, если ты женишься? Будешь ли ты любить её хоть на грамм?       — Дамблдор как-то сказал мне, что зачатые под действием Амортенции не могут — не умеют — любить, — Том крутит перстень на большом пальце, — Я любил. Теперь не смогу, извини, что так прямо.             Вальбурга прерывисто кивает.             Они расходятся, но не прощаются — через неделю похороны.

хххх

            Том видит её — такой — второй раз после того, как забрал не дышащую со стрельбища. Абигейл до сих пор мертва, и его это ничуть ни радует.             К ней приходят прощаться самые разные люди: начиная сокурсниками с перстнями в полторы стоимости его скромного поместья, заканчивая врачами Мунго, офисными клерками, как-то сюда заносит министра и даже Дамблдора. Они говорят ему какие-то слова, но всё проносится мимо ушей.             Мать Абраксаса, леди Урсула, произносит речь, после которой все леди впадают в слёзы.             Вальбурга не соглашается даже попытаться — она на похоронах плачет больше всех, несмотря на своё снисходительное по отношению к Эбс поведение.             Том говорит своё последнее слово спокойно, передавая очередь Абраксасу, и целует её не в лоб, как люди до него, а в губы: прикасается ртом к синим мертвым губам. В последний раз.             Они с Орионом Блэком встречаются взглядами, и Орион кивает ему, прижимая Вальбургу к широкому плечу. Понимающе. Спокойно.             И гонтово кольцо навсегда останется на её тонком пальчике — на месте обручального.

хххх

            Том Марволо Гонт не позволяет себе плакать по многим причинам, но утирает непрошеные слезы сыновей и меняет окраску их одежды, чтобы развеселить. Рядом сидит Малвин Гонт, и на сыновей она не бросает и взгляда. Взгляд её устремлен куда-то за пределы поместья (разросшегося, как плющ) своего мужа, и порою в отражении в её глазах он видит иные — голубые, смеющиеся.             Том не умеет любить, но любит Морта и Маттиаса отцовской любовью, любит поговорить по душам с Вальбургой, любит спорить до синевы со Сметвиком, любит золотистый шик и обитателей Малфой-менора, наверное, любит даже Малвин — по своему.             «По-своему» — хорошее слово, ведь его возможность на искреннюю любовь, любовь без остатка, растаяла после смерти его старшей — на пару минут — сестры.