the sun of the dead

Помеченная им, с кончиков пальцев на ногах, волнами черных щупалец по чересчур бледной коже, что ввысь поднимались, огибая бедра, грудь, душили, казалось бы, хрупкую нежную шею, глаза слипались из-за темноты, а изо рта текла струя черной крови, словно грязь, пачкая. Равноправно — противовес? Алина смеялась наигранно, избавляясь от излишних следов, и если снаружи она чиста и светла, Санкта, сияя и улыбаясь, внутри солнца не было давно, лишь выжженный след и следы гари. По венам текла будто не кровь, а густая темная жижа, и ей почти всегда хотелось это проверить, все еще ли она обычный человек. Была ли им вообще? Но ты не обычный человек, Алина. Ты гриш. И далеко не самый простой. Старкова скабливает ногтями кожу, скуля от боли. Там вьется черной аккуратной вереницей строчка букв, складываясь в предложение. — Итак, что ты скажешь, Алина Старкова? — Это какая-то ошибка. Помнится, Мал говорил, беги прочь! Туда, где она будет свободна. Санкта Алина, она воссядет на трон из костей, обманывая и подчиняясь, грезя о побеге, двулично обманывая и пытаясь скрываться, планируя в деталях свое исчезновение. Внимание гриша теней преследовало с утра до ночи, окутывало плотной дымкой и пожирало, пожирало, пожирало. Сдайся мне, Алина. И оба понимали, врать бесполезно, погоня за ней сулит лишь большую гибель, а цена награды слишком высока, но не попробовать равно тому же что сдаться и предать свои идеалы. Будь ты проклят, Дарклинг. И упаси наших богов, не произноси его имени вслух, лишь в голове. Молчи. Ее возвращение лишь являлось вопросом времени, загадкой заранее разгаданной — и Александр клялся, что сам выйдет встретить ее, чтобы увидеть взгляд. Полный отчаяния. Стыда. Все такая же непослушная и бесстрашная, но почти покорившаяся, осталось еще немного. Она опустит карие глаза в землю, не в силах посмотреть. Страшно? Моли своих маленьких ангелов, Заклинательница Солнца, быть может, только они и спасут тебя от твоих кошмаров. Но ты все равно окажешься одетой в черные одежды, почтенно кивающей и строящей милую улыбку, жаль, тебе так не идет эта глупая ложь. Алина, ты играешь по своим правилам, а когда придет время моих — они уже станут нашими. Помяни мое слово. — Как убрать это? — протягивает руку, наверное, до конца не веря что осмелилась. Александр сжимает всегда слишком крепко, оставляя фиолетовое кружево синяков, впиваясь пальцами. Старкова ненавидит то, что именно на ее запястье красуется надпись — ей принимать за правду, что остаток жизни делить с монстром, невообразимо. Ее Александр спас ее от смерти, пробудил в ней силы и обнимал, прижимая к стене, шептал, что она прекраснее всех и ему еще не довелось видеть на свете такое сокровище. Этот Александр был совершенно другим, жестоким, властным и безапелляционным, не способным на нежность, но сердце-предатель шептало, что не все потеряно. По правде говоря, сердце — всего лишь главный орган для функционирования организма. Александр Морозов — да, соулмейт. Так говорит сердце. И верить ему нельзя. Он всегда отныне целует грубо и кусает любимый уголок на шее, лишь подтверждая, что она теперь принадлежит ему. Кончиками холодных пальцев оставляет леденящие прикосновения на узких бедрах, пока его Санкта пылает изнутри, распластавшаяся на черных шелковых простынях. Святая, она восседает отныне на троне, среди слепых глупых верующих и возносящих их с Александром на вершины, прямо к богу, людей. И смирится при таком раскладе казалось бы единственное верное решение. Но не сегодня, прости, не сегодня. Целуй его, солнца предательница, пока не стало слишком поздно. И забивай между тем аккуратный ножик прямо в спину дрожащими руками, содрогаясь от непрошеных слез. — Я просто хотела быть счастлива, а ты просто хотел меня и мое солнце. Каждый мой лучик, дарованный не тебе, ты вырывал силой. Мы были, все же, рождены друг для друга. Так давай и умрем вместе. Докажи, что ты еще можешь любить. Но уже не здесь, Александр. Врешь ли, Алина — спроси у вкуса крови на губах, следом падая вниз, и нет легкости в движениях — все же, твердила ведь, грация у святых с рождения, а у нее лишь унылая поблекшая надпись и неминуемая смерть, лежа рядом с своим соулмейтом.