it's the love shot

Если попытаться собрать все самые красивые и горько трагичные истории о том, как все началось, словно детские старые пазлы, с потертыми краями и помятыми кусочками, то можно получить драматично-кровавую легенду. И если начать повторять ее всем прохожим зевакам, заинтересованным и незаинтересованным, слишком серьезным взрослым да кучкующимся детишкам, репетировать интонацию, то получится даже целая сказка, что начнет гулять по маленьким переулкам и паркам разных городов. И однажды это бы стало книгой, когда один из “авторов” высыпал бы последние монеты перед пропахшим чернилами и красивыми оборотами изданием или же тайком пробрался ночью в печать, кутая печатный станок в темно-зеленый шарф. И эта книга бы так же трагично пропала в огне, спустя пару тройку веков, не сумев обойти надутых хранителей порядка. Так же, как и ее герои. Так было бы проще. Можно было бы просто искать себя в любимых персонажах и узнавать в моментах, закрыв глаза да затаив дыхание. Возможно, при таком исходе была бы обратная дорога из этой катастрофы оживших детских сказок, была бы надежда спастись или спокойно уходить тогда, когда это нужно. Но в этом и была вся суть проблемы – родиться в мире монстров из ночных кошмаров.

Стать одним из них.

Вампиры были всегда, никто не знает когда появился первый. Они упоминаются в древних рисунках, свитках, летописях. Про историю можно вообще молчать – она ими кипит. Вампиры были всегда, не скрывались и много враждовали с людьми. Они восстанавливали мир, нарушали его, истребляли людей, захватывали власть, сдавали позиции, проигрывали. Вечный круг ада, когда за любой недостаточно “естественный” цвет глаз казнили, а за связи клеймили грешником. Так длилось ровно до тех пор, пока почти тысячу лет назад церковь не встала на сторону вампиров, пока не был подписан новый мирный договор. Тогда был даже основан совет, что был судом и приютом всем вампирам. В совет входило несколько великих семей, чье новое поколение бралось за дела отцов, и несколько старых, как мир, вампиров, разделяющих взгляды создателей. Совет жил в содружестве с религией, но вразрез с правительством, что не раз пыталось действовать от его имени. Церкви давали больше опоры, с ними крепче совет мог стоять на ногах, с ними больше людей принимали вампиров. Это прекратило множество войн, но охота на нарушающих закон велась всегда, и совет был не совершенен и, сколько бы не бил себя в грудь, не мог никого защитить. Сколько бы они не клялись. Множество кланов по всему миру отвернулись от мнения совета, поплатившись за свою ненависть огнем. Но многие встали на его сторону, их вожаки заключили союз, по сей день вылавливая озверевших вампиров из отвернувшихся кланов. Годы сменяли друг друга быстро, старые обиды помнили лишь пожелтевшие листы старых книг. Вампиры жили бок о бок с людьми и одновременно врозь.

***

Яркие огни слепят глаза, голова кружится, а мир и не думает приостановиться, чтобы дать передышку. Все как в безумной карусели. Мимо проносятся дома, машины; сотни запахов вечерней улицы заползают в открытое окно порша, что пролетал по узким улочкам, невольно ловя взгляды молодежи, гуляющей и забывающей обо всем в эти летние вечера, когда, как они думали, были предельно свободны. Внутри многоэтажки не менее оживленно на нужном этаже звучит звонкий смех, повсюду множество красивых людей, старательно привлекающих к себе внимание. Улыбки и запахи всевозможных дорогих духов, смешанных в один невнятный дурман. Самый обычный и стандартный фуршет, на которых Хосок теперь обязан быть. Он добился немалых успехов, работая бок о бок со своим другом, помогая поднимать с колен некогда стоявшую в грязи компанию. Быть при всех секретарем Чоном, но втайне быть правой рукой и советником. Так играть было действительно интересно. Но Чон много лет потерял за бумагами, успев стать офисным червем и даже посадить зрение. Потому сегодня он был слишком взбудораженным, болтливым и, на свою беду, дерганным. И это дает свои плоды. Хосок случайно разбивает бокал, слишком неаккуратно и резко отойдя к стене ресторана, пропуская каких-то дам внутрь. Он даже не замечает, как случайно ударяет полупустым бокалом по стене, роняя на темный паркет осколки, на которые спустя пару секунд глухо падает пара алых капель, будто бы вдогонку. “Сам виноват”, - думает Хосок, встряхивая ладонью, и тянется уже было к полотенцу, но даже не успевает приблизиться. Его руку перехватывают чужие ладони, мягкие и еле теплые, с серебряными кольцами чуть ли не на каждом пальце. – Не стоит хвататься за полотенце так сразу, в коже могли остаться осколки. Это опрометчиво. - Парень напротив жмет плечами в подтверждение своих слов и подносит чужую ладонь ближе к себе, даже не обращая внимания, как чужая кровь начинает образовывать дорожки на его руках. – Не стоит... - Хосок ловит на себе взгляд винных глаз и даже сглатывает, замолчав. – Мистер Ю, попросите, пожалуйста, у персонала аптечку. Обыденная случайность. Темноволосый парень отводит взгляд от Хосока. Тон у него такой, словно весь этот фуршет ему давно наскучил и даже раненая рука не спасет положение. Чон же, переключаясь с алых глаз, принимается разглядывать парня перед собой. Дорогой и совсем новый костюм, тёмные, серебряные волосы и брошь на груди, и словно вырванная из контекста черная рубашка со странным белым принтом, совершенно не вписывающаяся в парадный вид. – Не доверяете красноглазым вампирам, секретарь? – А разве у меня есть повод для доверия? Ладони у него еле теплые, но не такие холодные, как ожидал Хосок, что до этого к себе вампиров не подпускал. Да и людей тоже на дистанции держал, потому что работе и бумажкам предан больше, вероятно. Не всегда так было, конечно, но как только Хосок стал подниматься по этой крутой и мрачной “карьерной лестнице”, многим пришлось пожертвовать. – Целая масса. - Вампир принимает из рук официантки небольшую коробочку. - Разве не вампиры с глазами цвета крови правят 6-ю странами Земли, включая Англию и Японию? Или то множество кланов, что оказывает поддержку компании. Разве среди них нет "теплоглазых"? Или ваша содружественная компания - спонсор. Их руководящие Ан Хеджин и Чон Хвиин и, как мне известно, с теплым цветом глаз. Но активно увлекаются благотворительностью. Парень напротив дергает бровями, словно это предел его эмоций и отпускает чужую руку. – А еще знаю Пак Чимина, что сейчас обработал и перевязал кровоточащую ладонь секретаря Чона, не обронив ни капли голодной слюны. Все еще нет оснований? Хосок пропускает мысль, что это достаточно специфичный способ представиться или познакомиться, даже хмыкает в ответ, аккуратно касаясь пальцами бархатного пластыря на своей ладони и все же кивает, благодаря. Чимин натянуто улыбается в ответ, но от этой улыбки не сквозит ни раздражением, ни презрением. Она скорее напоминает кукольную, словно Чону сейчас улыбнулась прекрасная фарфоровая марионетка с большим атласным бантиком на шее, что успела скрыться в стороне уборных. - Интересно. - Хосок мягко улыбается, пытаясь задушить этот смешок. Вампиры всегда отличались эксцентричностью и дерзкими манерами, но подобное ледяное спокойствие и даже отрешенность непривычна. Что это было, Пак Чимин? Чимин захлопывает дверь уборной, отбивая по дорогому на вид кафелю ритм каблуками ботинок. Все так же холодно хмыкает своему отражению и поправляет пальцами выбившиеся темные серебряные пряди волос. И так и застывает, словно обратившись в камень. На ребре ладони кровь того неуклюжего секретаря. Чимин следил за ним весь этот нелепый фуршет, на котором Намджун просил его быть вместо него, потому что Секретарь Чон громкий, импульсивный и много смеется. Его эмоции сменяют друг друга словно заведенный моторчик. Пленяет. Хоп, хоп, хоп, хоп, грусть, радость, удивление, печаль. В общем, идеальный экземпляр для Чимина. Пак подносит ладони ко рту, размазывая полузасохшие дорожки и капли по губам. Слизывая их после вместе с гигиенической помадой, прикрыв глаза, игнорируя медленно появляющиеся клыки. В голову ударяет слабо отдающаяся боль и сильное смущение. Все это так знакомо с самого детства, разные оттенки человеческой жизни, разные эмоции. Раньше ты их не ценишь, не всегда замечаешь, но отдаешься им без остатка и без благодарности, а теперь летишь как мотылек на свет лампы. То, что вампир сейчас делает, не сказать, что правильно и верно. Но Чимину так сильно захотелось ощутить эти чувства. Ощутить, как опасность бурлит в венах, проникая в сердце адреналином, и этот страх, эта радость. Для него ведь это изысканный экстаз, прекраснее оргазма. Чимин не испытывал своих эмоций уже очень давно, поводов практически не подворачивается, а Хосок ими бурлит и плещет. Чимин - наркоман, сегодня это окончательно подтвердилось. Пак наваливается на раковину перед собой, сжимая края в руках и даже не замечая, что от сильной вампирской хватки поползли сети трещин. Хосок то расслаблен, то напряжен, возможно даже, как струна, натянут. То счастлив запредельно, что даже сам Чимин смеяться начинает. Только этот смех чужой, чей угодно, но уж точно не Пака. Не он его хозяин. А теперь ему больно, видимо кто-то пожал порезанную ранее ладонь. Но что-то не так точно. Парень не знает, сколько времени он провел в уборной, но его пошатывает. Чувство эйфории и странная апатия окутывали все его тело. Это точно не его. Пака уже почти отпустило от эффекта после чужой крови, но не до конца, и это тоже сейчас чужое. Чимин уверен. В ресторане почти не осталось гостей, лишь пара общающихся между собой компаний и одинокий Чон, сидящий на веранде и с надутыми губами следящий за ночным Сеулом. - Вы пьяны. Чимин наваливается на ограждение перед собой, убирая темные очки с глаз на голову. - Нет, просто устал. А я думал мой спаситель как золушка сбежал, сразу как пробило 12. - Забыл оставить туфлю на лестнице, пришлось вернуться. - Чимин разворачивается к Чону, тратит лишние секунды на то, чтобы сфокусировать опьяненное внимание на секретаре, облизывая губы. - Но вы пьяны, я это знаю. Составьте мне компанию, а я поймаю вам такси. - Не обращайся ко мне уважительно, ты старше меня. - Хосок выдает пародию на неодобрительное фырканье, но это выглядит слишком нелепо и смешно. - Это не так, мне всего лишь 22. Хосок опять хмыкает, потягиваясь за столом. - Когда ты родился? - 13 октября 1896, - чеканит Чимин, сам испытывая легкое отвращение и задумываясь насколько постарел. - Ты старше меня, как я и говорил. - А в ответ лишь кривая ухмылка, эффект от крови закончился, последние волны, как песчинки в песочных часах, опадают на дно, и Чимин вновь превращается в пустую фарфоровую куклу с мертвым взглядом и неубедительно искренней улыбкой. - У нас, вампиров, не по годам считается, а по тому, во сколько лет был обращен. Даже если бы я встретил вампира, обращенного за десятки лет до нашей эры, но в возрасте 20 лет, то я был бы ему хеном. - Ты попробовал мою кровь, - подмечает Чон, словно вообще не слушая вампира. - Случайно. - Конечно. - Хосок улыбается, но как-то по-доброму. Чон медленно встает со своего места, аккуратно разглаживая складки на пиджаке. - Ты свободен завтра, Пак Чимин? Хочу поблагодарить за спасение своей руки. - Секретарь поднимает вверх ладонь, покрутив той. - Я уже попробовал твою кровь. Разве тебе нужна другая благодарность. - Но Хосок молчит, смотрит выжидающе, чуть склонив голову и убрав свои руки в карманы брюк, и Пак в ответ хмыкает только. - Ничего не могу сказать на счет завтра, но я свободен сейчас. - Тогда может ко мне? Я в юности работал баристой, могу сварить самый вкусный в твоей жизни кофе. - Только ради кофе. - У меня серьезные отношения с работой, конечно ради кофе. - И Чимин странно фыркает в ответ, а Хосок берет себе задачу отыскать более живую реакцию у этого парня. И ведь ни на секунду не сомневается в своем успехе, словно наивный ребёнок. Первая мысль, возникшая в голове Чимина, стоило Чону впустить его в свою квартиру, что тут намного уютнее, чем в доме клана. Да, Намджун никогда не был против отдельно живущих членов, а дом всеми силами старался наполнить красотой и жизнью, обставляя его и всячески украшая. Но стены их “аббатства” пропахли кровью и различным раритетом, никогда не успевающим покрыться пылью, но разящим кусачей ненужностью и холодом. Там не хватает жизни, и за сотню лет никто другой никогда не пытался исправить этого. Намджун и Джексон ночуют на работе чаще, чем дома, вечно по уши утопая в своих расследованиях. Тэхен предпочитает чужие кровати и городское общество, упиваясь вниманием. Мунбель и Сола живут в доме, но не вылезают из своего “гнездышка”, оккупировав этаж. Лишь один Чимин бродит по этим огромным пустым этажам и комнатам, босыми ногами ступая по холодному кафелю, волоча за собой длинный подол развязанного кимоно и пытаясь справиться с давящими стенами, воздухом и одиночеством. Хотя последнее прекратило трогать парня лет 20 назад. У Хосока все иначе. У Хосока с порога в нос бьет запах жизни, стоит только двери распахнуться. Внутри не замерший во времени музей, как дома, внутри тепло и интересно, а еще пахнет почему-то пряностями. Разные грамоты, бумаги и фотографии висят на стенах, подушки скинуты с дивана и валяются на полу, железные миски в прихожей тоже перевернуты и возле одной сохнет маленькая лужа. Хосок извиняется за беспорядок, говоря, что гости у него последний раз были лет десять назад, быстро скидывает дорогие ботинки и оставив Чимину тапочки, скрывается в недрах квартиры. Пак медленно погружается в чужую жизнь, рассматривая все вокруг себя, по привычке поднимает подушку и ставит ее на законное место на диване. После он слышит стук когтей по паркету и более громкие разговоры Хосока, обращенные не к вампиру, а к маленькой собаке, выбежавшей из-за угла пулей на незнакомый запах и опешившей перед Чимином, лишь через несколько секунд облаявшей того с головы до ног, словно говоря, что она тут хозяйка. - Идем. - Чон выглядывает из-за стены, пока Чимин следит за неспокойной собакой. Под стать хозяину. Хосок заводит Пака на кухню, где открывает двери на просторный балкон, на котором стоит небольшой плетеный столик и три таких же небольших кресла. Сам же открывает вытяжку ловким, заученным движением, включая лишь свет, да открывает одну из полок шкафа, где покоилось множество баночек со специями и пряностями. - Тут все перестраивалось сотню раз, когда купил. Где-то даже сносились стены. И все ради того, чтобы никого не водить, оставлять беспорядок и ночевать в офисе. - Чимин флегматично хмыкает, садясь в одно из кресел на балконе. - У тебя уютно. Бывают местечки и похуже. - Говоришь так, словно часто бываешь в таких. - Чимин улавливает слабый запах кофе, повисший в воздухе, и жмет плечами. - Говорю так, потому что живу в таком доме. Спустя минуту перед Паком на столик опускается маленькая кружка, от которой приятно пахнет корицей и ванилью. Сам Чон садится почти напротив, спиной к городскому ночному пейзажу и смотрит в красные глаза, отпивая свой напиток. - Ты из клана Намджуна? Или просто его друг? - Я тот, с кого его клан начал свое существование. Не считая самого хена, естественно. - Чимин пробует кофе маленькими глотками, облизывает губы от пенки и подмечает, что это правда лучший кофе, что он пробовал. - Откуда ты? Почему с Намджуном? Айщ. - Чон отворачивается и виновато как-то улыбается. - У меня нездоровый интерес к вампирам, особенно если выпью. Но Чимин опять усмехается фальшиво и взмахивает рукой, мол не страшно, спрашивай что хочешь. - Как ты сказал, я должен тебе за руку. С Намджуном я потому, что он меня с того света вытащил, хотя я не просил, так что я его заноза в заднице в наказание. В следующий раз спрашивать будет, а не включать спасителя. А сам я из Японии, родился там и рос с семьей, пока не переродился. - Перерождение, я так понимаю, твое покрыто множеством тайн и мрака, - Хосок поджимает губы в улыбке, указывая на свои глаза. - Тайн - нет, мрака - да. Не ладил с братьями и сестрами совсем, издевались надо мной, как хотели. Одна их шутка однажды зашла слишком далеко, и вот я, сломанная умирающая кукла на асфальте, глотаю последние глотки воздуха в своей жизни, как я думал. Но появился хен, а потом я сорвался на семью, просто потому что не сдержался. Заклеймил сам себя из-за злости. - У вампиров так повелось, что в первый год после обращения, их глаза могут менять цвет. И зависит это не от перепадов настроения, а от того, настолько кровожаден вампир и как много убил за свой первый год. Самые жестокие и несдержанные имеют красные глаза, после как по убыванию оранжевые и желтые. Затем серые и угольно чёрные, такие вампиры голодали в свой первый год и скорее всего, кормились у главы клана просто чтобы не умереть от жажды. - Я слишком часто стал встречать мудаков с серыми глазами и слишком прекрасных красноглазых. - Парень встает из-за своего места, возвращаясь уже с парой бокалов и небольшой бутылкой вина. А на явную насмешку в чужом взгляде лишь пожимает плечами и обворожительно, как подмечает Чимин, улыбается. - “Прекрасных красноглазых”? Прекрасных вампиров нет, но подкат, считай, засчитан. - Пак хмыкает, вертя на своем пальце кольцо. - А я, может, серьезно? - Тогда ты дурак, романтизирующий боль, - Пак ловко расстегивает пуговицы пиджака, откидываясь на спинку кресла. - И это отвратительно. - Почему? - Люди придумали своих вампиров, романтизировали их преступления и вечную жизнь. Написали сотню романов, где прекрасные девушки и парни заперты в расцвете своей юности, горят на солнце и всегда голодные до крови. Бессмертные, навечно прекрасные, не знающие усталости или слабости. Но это ведь неправда. Правда в том, что мы все те же люди, и мы не мертвы, чтобы не чувствовать ничего. Нет в бессмертии ничего романтичного, лишь смотришь, как мимо тебя проносятся года, как люди рождаются, стареют, умирают. Как начинаются войны, как они заканчиваются. Не везет тем, кто оставляет какую-то слабость к людям после своего обращения. Мне вот повезло, - Чимин криво усмехается, выпивая залпом бокал вина, что протянул ему ранее Хосок. - Друзей у меня не было, любимая сестренка умерла враз со мной, а всех родственников я убил. Даже не особо пытался попробовать их кровь на вкус, дерьмо есть не в этой жизни. Раньше я думал, что мы платим одиночеством за вечную жизнь. Но потом я увидел, как за неделю Тэхен сменил пять пассий, чуть ли ни по одной на день недели. Видел, как он легко живет и флиртует, как смеется в чужих компаниях или целует незнакомцев. Тогда я отчего-то вспомнил, как он проплакал весь день на пороге старенького дома престарелых, когда другие пожилые люди понимающе и жалостливо гладили его по голове. Его единственный друг умер в возрасте 86 лет, и он прожил такую прекрасную и полную жизнь. Этими словами пытался успокаивать себя Тэхен каждый гребаный день, но все равно заливался слезами и крушил все вокруг. Или еще, - теперь уже Чимин, впервые за вечер, подается вперед к Хосоку, протягивая пустой бокал, который, сопровождаемый легкой улыбкой второго, быстро наполняется. - Намджун. Душа любой компании, доверие вампиров, доверие людей, несмотря на желтые глаза. Харизму шестью веками не испортишь, конечно. Да сам дьявол не устоит перед шармом этого старого хрена. Но сколько тайн за задворками его души. Старуха с косой столько раз разбивала ему сердце, что уже просто бесполезно пытаться собрать из его осколков что-то дельное. А он, добродушный дурак, продолжает влюбляться, но он слишком ценит краски человеческой жизни, чтобы предлагать другому бессмертие. И помяни мое слово, Сокджин умрет рано или поздно, долгая и яркая пленка его жизни оборвется, и он исчезнет. И эта боль уничтожит Намджуна. Сожжение заживо без огня. Что такое костры для вампира, манна небесная! Каждый из нас мечтает о смерти, потому что за свои преступления и убийства мы уже наказаны самой тяжелой и невыносимой пыткой из всех существующих. Моральное удушье от непокорных отголосков забытой человечности - эмоций. - А ты типа ничего не испытываешь? - Типа да. - Копирует его Чимин, криво усмехаясь. Он поднимается со своего места, навалившись на ограждение рядом с Хосоком. Он вообще-то не настолько болтлив с незнакомцами, но рядом с Чоном словно отпускает. - Самостоятельно нужно очень постараться, чтобы хотя бы родить во мне искреннюю улыбку. Я просто, это звучит пиздец дерьмово, но я словно стал камнем лет тридцать назад, на то возможно причины были. Но я уже не уверен. Мое единственное спасение - человеческая кровь, я ее сейчас ведь пью не потому, что голодный, а потому что превратился в гурмана-торчка, только так эмоции и чувствую. - Чужие. - Подмечает Хосок, осушая свой бокал и Чимин жмет плечами. - Увы. - Может тогда стоит искать хоть что-то в этом мире, что заставит тебя улыбнуться, а не сидеть в четырех стенах, превращаясь в красивую мраморную статую. У твоих это, кажется, выходит лучше. Да и вместо того, чтобы воровать кровь, можно просто ее просить. - Все еще трогает? Ну извини, кто знал, что ты окажешься таким вкусным. - Так я вкусный? - Хосок ухмыляется довольно, откидывая голову назад. - Льстит? - Чимину отвечают лишь одними губами, растекающимися в улыбке, короткое “да”. - Господи, смотреть невозможно на эту довольную рожу. Напомни, ради чего я сюда приехал.. - Хочешь еще? - Что? - Настолько не в тему вставленным звучит его вопрос, что Пак даже немного хмурит брови. - Хочешь, говорю, еще моей крови? На твою грустную физиономию смотреть устанешь, а я сегодня поразительно гостеприимный. - А что, обычно на десять замков запираешься? - И Хосок ухмыляется в ответ. - И хожу серее тучи, весь в бумагах, звонках и кофе. - Ах, я и забыл, что сегодня был среди людей и вампиров, у которых кинк на смерть от переутомления в офисе. - В голове у Чимина почему-то появляется образ серьезного Чона, в очках да серой водолазке и убранными назад волосами. Между ухом и плечом телефон, взгляд хмурый, сосредоточенный, а вокруг планы, проекты, отчеты… Горячо. - Ладно. Не каждый день люди добровольно свою кровь предлагают. - Вот и правильно, бери пока дают. И посмотрим хоть, как выглядит твоя улыбка. И… Что ты делаешь? Чимин, который только что стоял статуей рядом, скинул за секунду пиджак на соседнее кресло и, перекинув ногу через Чона, сел на его колени. - Если вино мне настроение не поднимает, это не означает, что в голову оно не бьет. А я не хочу упасть, когда еще почувствую твое опьянение. - Я трезвый. - Я вижу. - Должен ли я что-то знать о яде вампира, прежде чем ты присосешься? - Хосок отчего-то кладет свои руки на чужую талию, даже не замечая этого. Только очередной косой взгляд красных глаз. - Ну что? Я похож на человека, что каждый день дает себя кусать вампирам? Так что должно быть? - Будет тоже самое, если выпьешь залпом пол литра вина. Ну и член скорее всего встанет. - Тогда ты зря сел ко мне на колени. В ответ Чимин хмыкает уже привычно и склоняется к чужой шее. Вдыхает чужой и одновременно уже знакомый человеческий запах, позволяет клыкам выйти наружу, параллельно расстегивая пару верхних пуговиц чужой белоснежной рубашки и расслабляя галстук. Это не всегда может спасти от лишних пятен, но дотошного до чистоты Чимина все равно коробит, и уж лучше идти на поводу у внутреннего чистолюба. А после всех этих односложных манипуляций он медленно прокалывает острыми зубами чужую кожу, и не привыкший к боли Хосок тихо втягивает воздух. Не слишком сильно, но достаточно, чтобы первая пара красных капель скопилась у ран и скатилась на язык. И вампира словно током бьет, потому что он постепенно увеличивающимися волнами начинает чувствовать чужую эйфорию, расслабленность, и ноги сразу ватные. Чимин думает, что был прав. Если бы он сейчас стоял, то точно бы упал. Пары капель, как тогда хватит на пару часов, но если выпить больше - больше почувствуешь, а Паку буквально дали открытый доступ без особых ограничений. Хосок же глаза прикрывает, ощущая мурашки, пробегающие по телу, когда Чимин в те же раны клыки вонзает и кусает больше. Шипит от слабой боли, ощущая как вампир буквально пиявкой присасывается на секунд пять, а после оба в унисон тихо стонут. То ли Хосок, не выдержав сам, заразил и Чимина, то ли второй от наслаждения со своей планеты отзывается. Чимин еще несколько секунд медленно слизывает чужую кровь, лакая словно кошка, больше отдаваясь охватившим ощущениям, и, приложив пальцы к укусу, выпрямляется. Смотрит на Хосока и улыбается. Перепачканным, правда, кровью ртом и губами, но так нежно и даже пьяно, что Хосок замирает и невольно посмеиваться начинает. А Чимин его смешки подхватывает, красным взглядом прожигая. - Не смейся, я теперь твое зеркало. - Но парень не прекращает, и вампир его больно щипает за руку, не рассчитывая толком сил, от чего даже сам хмурится, а Чон возгласом отзывается. - Блять, прости. А Хосок думает чего-то, что улыбка у Чимина красивая. И зря он конечно закрылся, а еще благодарит бога, что додумался ляпнуть, предложив свою кровь. Это того стоило. А еще, отчего-то подается вперед и накрывает своими сухими губами чужие прохладные и окровавленные, целуя осторожно, нежно, пока на языке чувствуется металлический вкус своей же крови. А Чимин отвечает, даже углубляет поцелуй, пару раз случайно цепляя острыми клыками чужие губы и тут же зализывая раны. -Только ради кофе, Хосок. Помнишь? - Чимин пытается вернуть ледяной тон, но все равно слабо улыбается, потому что Хосок сдерживает ухмылку. - Я соврал. - Похуй. Пак хватает Чона за галстук, притягивая к себе и оставляя незаметные следы крови на черной ткани, потому что минутой ранее зажимал плоды собственной работы. Целует с напором, даже умудряется столкнуться зубами в порыве и жмется ближе, плотнее. Обвивает руками Хосока, который теряет последние капли затухающего здравомыслия. Он не в том возрасте, чтобы бояться секса, но все равно в этих кровавых поцелуях было что-то, с треском уничтожающее последние красные лампочки: "осторожно", "опасно", "стой". А может быть дело в яде, да тесноте в штанах, которую так верно Чимин пророчил, но Чона различными ощущениями с нехилым размахом бьет. Словно сильными разрядами тока в 220, который под кожу уходит. И сам вцепляется в чужую рубашку, не глядя ловко пуговицы расстегивает. У Чимина сердце колотится, как бешеное, от простого желания, что воздуха с трудом хватает, сам завелся и еще так четко и ярко чувствует Хосока, что даже не прилично. Но он потом убьет себя долгими и до ужаса темными днями всебекопания, потому что и Чон был прав сегодня, и Тэ, в принципе, тоже. Но последний знать не должен, хотя все равно узнает. А сейчас один человек и вампир целуются, как ненормальные, как будто в этих поцелуях весь кислород, совсем себя не контролируют, пытаясь словно жажду утолить, но безрезультатно. Чимин на эмоциях со всей силы вцепляется в чужую рубашку, что плачевным треском отзывается, разорванными кусками свисая, зато наконец-то доступ к горячему телу открывает. Пак за это мысленно извиняется, даже прикусывает и оттягивает чужую губу как-то слишком нежно и думает, что потом хоть десять таких же безвкусных белых рубашек купит. Хосок мстит, в стену балкона вжимая, немного, правда, с выходом промахнувшись и чудом найдя силы встать на ватные ноги. И Чимин больно, как думает Чон, ударяется спиной о стену, рукой резко хватаясь за нее, от чего по той трещины поползли, да маленькие камушки еле слышно на пол упали, пока парень языком по еле теплой шее ведет. А Чимин, сука такая, только выдыхает сладко, да ногами чужой пояс обвивает. Жмется к Хосоковому своим стояку, прогибаясь насколько это вообще сейчас возможно, и стонет тихо. Огромных трудов стоит отцепить чужую руку, при этом не отрываясь от своего занятия ни на секунду, да закинуть ее куда-нибудь в район своих плеч. Пора с балкона наконец-то до уйти да соседям лишнего шоу не устраивать. - Безэмоциональный, говоришь? Камень бесчувственный? - Хосок выдыхает это куда-то в ухо, чужую сережку в хряще ранее нежно прикусывая и играясь. - Только кофе, говоришь? Кофе вкусный, да. - И по квартире вдруг эхом шлепок раздается, на что Пак дергается слабо от неожиданности, и чужую шею ближе к затылку прокусывая нарочно, бережно слизывая после капли крови, из небольших ранок стекающие, пока его не прерывают, впечатывая в мягкий диван. Здесь уже начинается основная часть шоу, слишком спонтанно начавшаяся, но словно весь вечер мучившая никому не приметными прелюдиями. А в тепле квартиры (или из-за нового укуса, но, как чувствует парень, не последнего за ночь), что все равно успело выветриться из-за открытого балкона, Хосок вдруг и сам смягчается. Касания горячих ладоней по чужим бедрам медом растекаются, медленно остатки одежды стягивая. Дальше сотни прикосновений и тысячи влажных поцелуев по всему телу, ощутимое давление где-то между ног, всевозможные метки обоих, туманный взгляд алых глаз. Хосок, смотря в те, увязает и теряется, как за тридцать лет жизни ни с кем не умудрялся. Но взгляд Чимина околдовывает, и сопротивляться ему не хочется. Они оба требуют больше и берут, пока воздух не накаляется настолько, что становится просто невозможно дышать. Хосок наваливается всем телом, вжимая вампира в диван. Влажные тела, возбужденный взгляд из-под прикрытых ресниц, бархатная кожа, безмолвное согласие на все, пока руки Чимина описывают мышцы вверх от торса к шее. Пока Хосок целует опьяняюще, заставляя выгибаться, царапать свою спину и плечи, да жалобно скулить и приглушенно стонать в чужие губы. Пак запрокидывает голову назад и издает новый протяжный стон, выгибаясь и извиваясь под чужими ласками, пока Хосок из него весь дух вытрахивает, крепко чужие бедра удерживая и двигаясь так, что ножки дивана скрипом по паркету отзываются. Чимин содрогается от оргазма, что подступил невозможно близко. У него перед глазами целые фейерверки и умопомрачительные ощущения впервые за шестьдесят лет точно. Чимина потом повторная волна настигает, потому что действие от крови не закончилось, а Хосок следом кончает, и Пак задыхается в чужом оргазме, ртом воздух хватая. Поджимает пальцы на ногах и жмурится до звезд перед глазами, весь трясясь и слишком сильно всеми конечностями прижимаясь к человеку, чудом кости не ломая. Чимин сидит сверху на Хосоке, не считая нужным накинуть что-то из одежды, выводит онемевшими пальчиками по груди перед собой известные лишь вампиру узоры и опять каменным лицом прожигает до костей. А Чону оторвать взгляд от тела вампира совершенно не получается, он готов любоваться им хоть всю ночь, наплевав, что завтра его вроде как ждет работа. Чимин же наклоняется вперед, в изгиб шеи губами утыкаясь, оставляя на ней влажные поцелуи. - Завтра, я так понимаю, отгул? - Мысли читаешь. - Пак ухмылку в себе давит довольную, пока Хосок зевает, голову отворачивая. - Я, кажется, понял, почему Тэхен так много и часто трахается. - Собираешься пуститься теперь во все тяжкие? Но Чимин в ответ вертит головой, поправляя рукой спутанные серебряные волосы. - Нет, но еще раз заглянуть на чашку кофе было бы замечательно. - А Хосок рядом смеется, поднимаясь с дивана и прямо так, голым, идет через всю квартиру куда-то, опять о чем-то переговариваясь с собакой, юлящей в ногах.