Танец с оттенками свободы

      Небо… В этот восхищающий и возмущающий восторженных англичан день именно оно было основоположником июньского парада. Создавалось впечатление, что над головами парит холст, пусть и с небольшими неровностями, сдвигами в форме, но настолько красивый, что так и манит глаза таинственным излучением осмотреть каждый его миллиметр. На нем пестрели бежевый и бледно-бледно-амарантовый оттенки небесной акварели, которые так достопочтенно добавил художник, посланный, наверное, самим Богом. Краски эти то сливались воедино, то снова размазывались по дуновению ветра. А внизу можно было запросто заприметить простирающуюся на всю округу поляну. Кое-где, конечно, трава была выжжена испепеляющим солнцем, которое не переставало набирать обороты с каждым днём, но несметных богатств у этой местности было значительно больше. Эти дары проявлялись в качестве пышных жёлтых цветов, от которых благоухал сладостный запах травы, будто после дождя земля отдала им все свои жизненные соки. Позади виднелся правильно очерченный горизонт, за ним — незримый холм, на котором расположились кустистые деревья.       Ах, какой чудесный настой бодрого, свежего и терпкого воздуха витал в атмосфере, он просто не мог не будоражить умы мимо идущих. В сердце этой не слишком уж часто посещаемой глуши в глаза бросалась одинокая девушка лет шестнадцати. Она была словно одна из тех диких орхидей, растущих в другом уголке мира, поражала своей миловидностью и привлекательностью, хотя по виду и стилю одежды её можно было бы назвать простушкой, если бы не происхождение и чистота крови. Она была обладательницей густых, эффектных и просто блестящих волос цвета молочного шоколада с нотками лёгкой небрежности в них, что не отталкивало, а, скорее, наоборот, придавало им некий шарм. А весь образ дополняло легкое воздушное платьице, окрашенное в обсидиановую палитру. Спереди, на уровне груди, оно имело лёгкую, ничем не вычурную драпировку и сводный подол, прикрывающий колени. И в завершение позолоченный браслет, подаренный кузеном на её недавний день рождения. В данный момент она парила бабочкой, её локоны спутались в тонкие жгутики, а лицо было раскрасневшимся, как налитое солнцем спелое яблоко. Но это, по сути, не волновало юную Андромеду, наслаждавшуюся теплом. Со стороны её движения и манипуляции были настолько слаженны и грациозны, будто бы она репетирует танец на один из тех светских приёмов, что так любят устраивать аристократы магического мира. Но нет, она всего лишь переминалась своими тоненькими ножками с пятки на носок и своеобразно кружилась в водовороте собственных эмоций. Волшебница испытывала опьяняющее чувство свободы, разлившееся по каждой клеточке ее тела. Она была орлом, вольным делать всё, что вздумается, без стальной клетки в виде опущенного во мрак и пыль старинного особняка Блэков, без даже пут и непосильных ей якорей в виде родителей и сестер. И, конечно же, без главного прогнившего насквозь гвоздя, который так тщательно и умело раздирал ей сердце все эти долгие годы манией о чистоте крови и обязательствах человека, имевшем её в своих венах. Ведь каждый момент в жизни должен быть незабываемым, необыкновенным и наполненным любовью. Каждый день должен быть пропитан смыслом, восхитительными полетами и чем-то, ради чего ты до сих пор ещё не прекратил своё жалкое существование. То есть всё это кирпичик за кирпичиком выстраивает твоё бытие. Теперь же только она вольна сама переписывать свою судьбу, а древний хаос по типу всего, что мешало Мэде свободно вдохнуть в себя наркотик свободы в свои легкие и почувствовать сладкую истому до кончиков пальцев, переходящую в наслаждение, она вырвет и кинет в воздух на волю упругого, непредсказуемого ветра. Потому что ветер забывает, он лишь условие для наших внутренних требований.       Многие, конечно, могли предположить, что она бездушное существо и сущая эгоистка, которая и не скучала ни по одному члену её теперь уже старой семьи. Но она сильно, аж до дрожи в костях в её хрупком теле, скучала по сестре, которая и была во многом её спасательный кругом и лучиком света среди вечных серо-бурых дней, и её имя — Цисси. Она была оплотом невинности, ангелочком, сошедшим с небес, растапливала самые скверные и тёмные сердца, дарила людям улыбку и лёгкость во всех, даже самых чёрствых душах. Мэде так хотелось стиснуть её в своих крепких объятиях и не отпускать никогда в жизни, забрать с собой в невиданную даль, защитить от той жестокой жизни, что уже уготовила ей её мать, заключив помолвку младшей дочери с этим отвратительным, мерзким типом Малфоем. Его семья всегда была помешана лишь на деньгах, успешном бизнесе и продолжении своего рода, а жёны для них были словно ходячие инкубаторы для детей, это старшая Блэк знала наверняка. А вот Белла, будучи скромницей в далёком детстве, стала до ужаса невыносимой и злобной девкой. Всегда и во всём она стала потакать родителям, а слова, летевшие пулями из её рта направо и налево, так и сочились каким-то змеиным ядом. Она стала увлекаться тёмными чарами, не имела больше ни капельки сострадания и человеческих эмоций, кроме ненависти, само собой. С ней они пресекли общение уже как год, а непростительные слова, которые она выкрикивала Мэде, когда та собралась сбежать с родительского дома, окончательно перечеркнули жирной чертой все хорошие воспоминания об этом человеке.       Неожиданно подул прохладный ветерок, и ни с того ни с сего слизеринка резко прекратила свой изящный танец, впав в мистический ступор. Андромеда заворожённо глядела на одну лишь точку поверх того самого загорелого холмика, откуда через пять секунд появился её возлюбленный — Тед. Она вглядывалась в него, такого родного, любимого, пусть и слегка неряшливого парня. Между тем он обнял её, и она ощутила, как её сердце, по привычке, пропустило кульбит. Затем Тонкс запросто подхватил Мэду на руки и унес далеко-далеко от реалий мира сего. Таким образом, они вступили на новую жизненную дорогу, не омрачённую ничем, кроме их страстной и всепоглощающей любви.