Не твое

      Мамина сторона.       Папина сторона.       Ужасен. Отвратителен. Отец. Мама. Не ты. Ты смотришь на свое отражение и видишь двух людей, не себя. Правая сторона тела мамина. Левая папина. И шрам, оставленный мамой из-за папы. Шрам … общий. И мамин, и папин, не твой. Тело тебе не принадлежит. Закован в наследие родителей, заточен в своем теле, тебе не принадлежащем. Используешь лед — думаешь о доброй маме. Смотришь на огонь левой стороны — ненавидишь отца.       Сидишь перед зеркалом в своей комнате и смотришь, смотришь, смотришь в отражение. И не видишь себя. Видишь папу и маму, не себя. Закрываешь рукой левую сторону — скучаешь по маме. Видишь папину сторону — ненависть выжигает сердце. Герои не плачут и не ненавидят. А ты ведь хочешь быть героем? Не знаешь. Мама хотела, папа мечтал. И ты вроде бы хочешь. Да только желание не твое. Оно мамино. И папино. А ты сам не знаешь, чего хочешь. Знаешь, чего желает отец. И видишь, о чем тихо мечтает мать. А ты ведь не так уж сильно и хочешь быть героем. И сражаешься ради мамы, точно не ради отца. Ты хочешь иметь свое тело. Не мамино и не папино. Свое. Принадлежащее только тебе. И рукой проводишь по шраму. Настолько уродливому, что к горлу подступает тошнота. Рубцы от ожога красивыми быть не могут. И этот шрам не твой. Это папин шрам, мамино наказание. Да только менее противным он от этого не становится.       Задираешь футболку. И смотришь, смотришь, смотришь на мамину кожу, папину кожу. У них даже цвет тела разный. У них тела разные. И у тебя два ненавистных друг другу тела, скрепленные воедино. Мамина кожа чуть бледнее папиной. Она всегда прохладная и холодная и никогда не загорает. Папина смуглее, легко покрывается шоколадным загаром, и всегда теплая. Разницу в тоне почти не видно на лице, и хорошо видно на теле. Поэтому ты щедро мажешь папину сторону кремом от загара. Чтобы не видеть границу не своих тел.       А волосы не только цветом разные. Мамины мягкие и легко укладываются, а папины жесткие и постоянно топорщатся. И ты их старательно приглаживаешь каждое утро, выпрямляя, неаккуратно расчесывая. Иногда больно дергаешь. И злишься на непослушные папины волосы. А потом натягиваешь на два не своих лица безразличную маску и уходишь в академию.       Иногда тебе кажется, что маска трескается. И тогда уголки губ разъезжаются в разные стороны. Папина сторона улыбается, а мамина грустит. Мамина сторона всегда печальна. Папина же обычно злится. А потом ты долго трешь лицо и снова натягиваешь маску. Чтобы хоть маска была твоя.       И глаза не твои. Серый — мамин. Бирюзовый — папин. Они даже смотрят как-то по-разному. И видят тоже по-разному. Маминому иногда приходится щуриться, чтобы увидеть некоторые вещи. Однако отец не допустит, чтобы у его сына творения были очки.       Ты сидишь напротив зеркала и уже не смотришь. Просто молча достаешь лезвие и крутишь в руках. Снова поднимаешь футболку и делаешь новые шрамы. Ровно по границе маминой и папиной стороны. Ты находишься там же. На этой границе, разделяющей людей, полных ненависти друг к другу. А ты место, где две ненависти бьются друг об друга. И ты опять себя режешь. Да только эти шрамы твои. Ни мамины и ни папины. Они твои. Потому что сделаны тобой не из-за мамы или папы. Не мамой и не папой. А тобой. Эти шрамы не сравнятся ни с увечьями, оставленными после жестоких тренировок отца, ни с ожогом мамы. Эти шрамы твои. Личные. Они единственные, что в этом теле принадлежит только тебе. *** А Изуку берет и целует. Сначала мамину, а потом и папину сторону. Нежно проводит по шраму рукой, оставляя невесомые поцелуи и на нем. А потом осторожно касается губ. И тихо шипит. Потому что губы тоже разной температуры, слева горячие, а справа холодные. «Это, наверное, странно целоваться с такими губами», — думаешь ты. А потом не думаешь, просто пытаешься сделать собственное тело своим же. Ни маминым, ни папиным. Принадлежащим только тебе. Мама видит в тебе отца. Папа видит в тебе мать. Ты смотришь на себя в зеркало и видишь маму и папу. А Изуку видит просто Шото. Красивого, умного, сильного, любимого.       «Это твое тело, Шото, и ничье больше»