Во всём виноват багаж...

Выйдя на улицу, Димон закрылся ладонью — ветер ударил в лицо хлёсткой пощечиной, но тут же стих. Холод не отрезвил до конца, но помог взять эмоции под контроль. Позади разговаривал по мобильному телефону Вяземцев. Звонок, очевидно, был важным. Алексей просигнализировал жестом, что просит дать ему две минуты и отошёл в сторону. Сенцов терпеливо ждал, прислушиваясь к голосу Вяземцева. Тот явно обрадовался полученному сообщению и благодарил кого-то за проделанную работу. Закончив разговор, Алексей, спохватившись, открыл салон автомобиля с пульта. — Извини, — сказал, присоединившись к Димону. — Надо было запустить тебя внутрь. Замерз? — спросил, наблюдая за тем, как парень, зябко ёжась, кутается в петли шарфа. — Нет, — соврал он. — Отвези меня домой, — сказал, уже опустившись на сиденье. Вяземцев кивнул, трогая машину с места. — Отвезу, раз обещал. Но если ты не против, по дороге заедем в одно место. Забрать кое-что надо. Два года ждал, пока завершат работу. Это нам по пути. Димон равнодушно пожал плечами. — Как скажешь, — настроение было паршивым. Хотелось побыстрее забиться в свою нору, лелеять разочарование, под горький дым сигарет и бесконечную прокрутку Rag'n'Bone Man. I'm only human after all. Я всего лишь человек, в конце концов…* Осуждать никого не станет. Но от глухой, едкой горечи индульгенция не спасла. Луи, Люсик — думали о бизнесе, Апостол — считал, что устраивает заодно и его счастье, совмещая «приятное с полезным». Мальвина всегда была заодно с Серёгой. Что думал Костыль — Санёк показал, отдав ключи Злюке и допустив его в их берлогу. Голос Алексея вырвал из безрадостных мыслей, вернув его взгляд к лобовому стеклу. Злюка указал вытянутым пальцем на двигавшийся впереди внедорожник: на заднем стекле машины переливалась неоном реклама одного из модных ночных клубов столицы. — Вам не хватает информационной раскрутки, — сказал Вяземцев. — Есть одна молодая зубастая команда рекламщиков, они этим займутся. Ты ничего не сказал по поводу моего предложения. — Всё уже решили за меня, — пробормотал Димон. Его ответ заглушил длинный сигнал — нетерпеливый водитель рейсового микроавтобуса, двигавшегося справа, требовал особых привилегий в движении по трассе. Вяземцев в своём духе сдвинул автомобиль ближе к маршрутке — уступать не любил. — Да пусти ты его, — Сенцов поморщился, слушая новую серию гудков. — Людей везёт. — Вот пусть и везет, соблюдая безопасность, согласно правил. Они для всех писаны. — А ты соблюдаешь? — Единственный грех имею — люблю погонять, но не в черте города. — Особо здесь не полетаешь. Вяземцев усмехнулся: — Могу подсказать парочку мест. — Автодром «Чайка»? Скукота. — А «Феофания»? — Тесно, развернуться толком негде. Лучше на Васильки гонять или по Бориспольской. — Рисковано, там «гайцов» хватает. Димон фыркнул, ненадолго оживляясь: — Пусть сперва заарканят. — Как продвигается мой эскиз? — спросил Вяземцев. Никак, — подумал про себя Димон. — Всё ещё думаю, — выдал вслух, вновь уходя за щиты. — Может, ещё встретимся? Прощупаешь меня дополнительно. Сенцов сполз на сиденье ниже, отворачиваясь. Вяземцев, заметив его реакцию, вздохнул. — Ёж — без рукавиц не возьмёшь, — проворчал тихо. — Обещаю, будет только разговор. Димон отвернулся к окну. Ответ не дал. Невежливо, но нервы вновь защекотало раздражением. Оттого, что сердце пустилось вскачь от одной лишь мысли о том, каково было бы пройтись руками по груди Злюки, оглаживая рельеф мышц. Успел прочувствовать, пока обжимались, как перекачанные гормонами подростки. Член потяжелел, отдаваясь почти болезненной чувствительностью в «желуде». Сенцов заёрзал, укрывая пах полой куртки. Что, Димон, уже готов оплатить воплощение мечты своей команды? Добро тебе уже дали. «Предатель ниже пояса» — тоже согласен. Осталось уломать упрямый голос, сидевший внутри и плевавшийся матами. Гаденькое чувство — уступчивость. Стелет мягко — спать жёстко. Автомобиль качнуло, резковатый маневр влево вытряхнул его из собственной головы в реал. Машина свернула в подворотню четырёхэтажного нового здания и остановилась у единственного подъезда с высоким длинным крыльцом. На фасаде размещалось сразу несколько табличек, указывающих, что в здании, кроме жилых помещений, располагались несколько фирм. — Я попрошу тебя подняться со мной, — Вяземцев, заглушив мотор развернулся к Димону, — хочу познакомить тебя с одним интереснейшим человеком. Он, как и ты, художник. Думаю, тебе понравится то, что ты увидишь. Знакомиться ни с кем Сенцов не желал, но взгляд Злюки был настойчив и он уступил. Подняться пришлось на последний этаж. Лифт в доме отсутствовал. Алексей шагал, ни разу не остановившись. Димон плёлся сзади, с завистью следя за неутомимым Вяземцевым. Похоже, стоит завязать с сигаретами и приобрести абонемент в спортзал. То-то повеселятся качки появлению в их среде татуированного тощего неформала — «дунь и ветром унесёт». — Нам сюда, — Алексей, остановившись на площадке, уперся ладонями в ограждение, глядя сверху вниз на ползущего по лестнице Сенцова. — Помочь? Могу взвалить на плечо, как раненого бойца. — По интернету уроки юмора брал? — выцедил он. — Соглашусь — не моё, — добродушно прожурчал Злюка. — Завязывай с никотином, Дим. — Как только — так сразу, — огрызнулся он, наконец добравшись до площадки. — Ну, чего ждём? Вяземцев, по-прежнему улыбаясь, нажал кнопку звонка у богатой двери из дуба. Им открыла немолодая женщина в длинной, расшитой цветами тунике и шелковых шароварах. Седые волосы, заколотые в пучок на затылке пронзала лакированная красная спица с болтавшимся на кончике медным колокольцем. Увидев Вяземцева, женщина, эмоционально всплеснув руками, заключила его в объятия. Миниатюрная почтенная дама доходила Злюке макушкой до груди и тому пришлось согнуться, чтобы принять поцелуй в щёку. — Здравствуй, Марта, давно не виделись. — Лёшенька, если и не виделись, то только по причине твоей хронической занятости, — женщина, отняв себя от широкой груди Вяземцева, провела узкой ладошкой по его плечу, — мы тебя с Петром Палычем всегда в гости ждём. А что это за милый молодой человек? Марта, отступив в сторону, мягко улыбнулась Сенцову. — Неужели это тот, о ком ты нам говорил? Юное дарование, создающее эскизы для тату? — Он самый. Сенцов нахмурился. То, что был причиной неких обсуждений его персоны, ему не понравилось, но от женщины веяло добротой и он перешагнул порог вслед за Вяземцевым. Из широкого коридора они попали в гостиную с просторной кухней, соединённой раздвижной стеной с помещением мастерской. Подняв голову, Димон не удержал тихого свиста, обнаружив, что часть крыши-шатра являлась окном в небо, состоявшим из полудюжины секций. По правую сторону размещалась широкая металлическая лестница, что вела на крышу с обустроенной для работы в тёплый сезон площадкой, сейчас засыпанной снегом. Сенцов подавил завистливый вздох, прикинув в уме, сколько могла стоить аренда подобной мастерской. Мечта… Мечта любого, кто во всем искал нужный ракурс, игру тени и света. Димон жадно втянул в себя запах красок и кофе. Последний плыл с открытой кухни, где уже вовсю крутилась Марта. Женщина сообщила, что у неё поспел пирог с вишнями и их ждёт отменное угощение. Он не слушал, залипнув на картинах. Те занимали всё пространство гостиной: висели на стенах, стояли на подставках, или просто копились у стен. Димон почувствовал себя ребёнком, попавшим в лавку со сладостями. В мастерской на мольбертах стояли несколько картин разного формата и стилей. Ноги сами понесли его к одному из больших полотен на стене. На краю безбрежного золотого поля пшеницы застыла краснощёкая крестьянка с серпом в руках: босая, в белой рубахе с поддёрнутым подолом. Тонкую талию обвязывал тканый цветной пояс, шею обхватывало ожерелье из ягод рябины. — Нравится? Мужской голос за спиной заставил его развернуться. Шагов присоединившегося к нему хозяина дома — подтянутого старика с живым взглядом карих глаз и аккуратно подстриженной бородкой, Димон не услышал. Опустив взгляд на обутые в мягкие женские тапочки ноги художника, понял почему. Одет тот был под стать своей экстравагантной «боевой подруге» — в яркий охровый шёлковый халат с кистями, поверх домашних штанов. Он кивнул, подтверждая — было что-то в безыскусной будничности картины светлое и тёплое. — Чья работа? — Неизвестно. Девятнадцатое столетие породило множество художников-самородков, что так и не добыли славы. Но есть достаточно аргументированные подозрения, что это ученик Маковского, а возможно, что и он сам. Манера точно его. Петр Павлович, — спохватившись, представился хозяин. — Имею сомнительную честь считать себя художником и уж точно — реставратором. — Дмитрий, — Сенцов осторожно пожал пальцы с узлами раздутых суставов. — Просто Дмитрий. — Пока без регалий, — художник лукаво усмехнулся. — Только пока, — подал голос из кухни Алексей. Сбросив пальто, Вяземцев помогал Марте выставить на поднос кофейник с чашками. — И кончай прибедняться, Палыч. Хозяин наш щедрый, на весь мир известен — Пётр Павлович Каверзин. Талант, каких поискать. Его картины висят во всех модных галереях Европы, и за океаном тоже имеются. А реставрировать картины к нему приезжают и из Дрездена, и из Милана. Последние две работы выполнял для музея Орсе. — Ну, как реставратор я куда известнее, чем как художник, — хозяин дома, усмехнувшись, хлопнул в ладоши. — Что ж, гости дорогие, прошу оценить, чем нас моя несравненная супруга потчует. Засиживаться в гостях у незнакомцев Сенцов намерений не имел, но его слабый протест слушать не стали. Усадили за стол у большой кадки с фикусом и подсунули блюдце с куском пирога. В животе у Димона предательски заурчало. Марта рассмеялась, похлопав его по коленке. — Ваш молодой организм требует надлежащего уважения к его потребностям, Дмитрий. Сенцов смущенно пробормотал извинения. Вяземцев, сидевший рядом, улыбался в чашку. Для Злюки единственного поставили чай. — Так чем именно вы занимаетесь, Дмитрий? — спросил Каверзин, отдав должное пирогу и сунув в рот трубку с мундштуком из кости. — Не возражаете против дымка? Старая привычка. Гости не возражали. — Делаю эскизы для тату, — Димон поставил чашку на блюдце. — Не так значимо, но мне нравится этим заниматься. — Скромный, Палыч, не только ты, — Вяземцев откинулся на спинку стула, вытянув и скрестив длинные ноги, расстегнул тугой ворот рубашки. — У парня явный талант, но он это отрицает. Не любит классическую манеру исполнения. Димон исподтишка следил за Злюкой, тот явно чувствовал себя здесь как дома, раскрываясь с иной стороны — выглядел домашним, умиротворенным, будто любимый внук в гостях у деда с бабулей. — Ну, рамки того, что называют классикой сейчас весьма размыты. Мы живём в интересное время, молодые люди. Время без границ и закостенелости. — Каверзин, закатав рукав халата, продемонстрировал уже подплывшее старое тату женского лица. — Набил это в восемьдесят третьем в Вене. Вяземцев с любопытством нагнулся, вглядываясь в татуировку. — Это ты, Марта? Женщина замахала рукой, смеясь: — Хорошо хоть ниже шеи набивать меня не стал. Первоначально планировалась я вся, и, разумеется, в костюме Евы. Каверзин раскатал рукав обратно. — Если и носить на себе второе лицо, то только любимое, — сказал, притягивая к себе и целуя руку жены. — Тридцать пять лет вместе — целая жизнь. — Мой Мешка*, — женщина улыбнулась, собирая сеточку морщин у голубых глаз. Сенцов смущенно отвёл взгляд, почувствовав укол зависти. Эти двое были по-настоящему счастливы. — Я могу немного побродить? — спросил, кивнув подбородком в сторону мастерской. Каверзин, пыхнув ароматным дымом, сделал приглашающий жест: — Смелее, молодой человек. И не стесняйтесь спрашивать. Димон выбрался из-за стола с облегчением. Вяземцев не обманул — посмотреть в мастерской художника и вправду было на что. Каверзин не только писал и реставрировал картины, но и занимался лепкой, а также восстанавливал предметы старины. Через открытую дверь-стену Сенцов попал в зал с двумя длинными столами, уставленными старинными чашами и вазами. Тут же стояли копии с росписью в скифском и античном греческом стиле, с дотошным отображением мельчайших деталей рисунка. У стены с балконной дверью, выходившей на террасу, висели антикварные гравюры и литографии под стеклом. Заинтересовавшись, он подошёл ближе. Взгляд притянула к себе старая ксилография, изображавшая плывущий по реке пароход. Рядом висели две гравюры с зеркальным отражением древних карт Земли. По соседству снегирь клевал мерзлую калину, свисая головой вниз с грозди. Димон потянулся к вычурной раме, провёл по рельефу декора и, заметив одиноко стоявший в углу мольберт, повернул к картине. Полотно укрывала плотная ткань. Осторожно подняв край, он обнаружил небольшую картину размером пятьдесят на пятьдесят, без рамы, с портретом мальчишки-подростка, одетого в короткие шорты и растянутую майку. Русоволосая голова с кудрями опиралась на согнутую руку, устроенную на прижатой к груди коленке. Рядом с парнишкой сидел большой полосатый кот. Сенцов отступил от картины. За мольбертом на стене были прикреплены несколько фото. Два из них были снимками парнишки с кудрявой головой лет пятнадцати-шестнадцати. А третье — снимком самой картины. Вот только едва узнаваемой — на фото полотно сверху донизу пересекали ядовитые потеки. Лицо на портрете утратило черты, будто оплывшая свеча. Кислота. Димона рефлекторно передёрнуло — картина была практически уничтожена. Обернувшись к полотну, он осторожно провёл по портрету. Под пальцами ощущались неровности там, где Каверзин искусно, миллиметр за миллиметром восстановил работу художника. — Тяжёлый заказ. Сенцов, встрепенувшись, оглянулся. Каверзин, попыхивая трубкой, стоял за его спиной, глядя на картину. — Дважды я был готов сдаться. — Случайность? — Нет, картину повредили намеренно. — За такое я бы… на заборе вешал. Художник усмехнулся. — Этого вандала не накажешь. Больше двух лет над ней работал, один из сложнейших моих проектов. Но это для друга, тут время значения не имело. Он её ждал, и я рад вернуть её обновлённой. Хотя… иногда думаю, что, возможно, лучшим было бы оставить всё, как есть и заставить Алексея смириться с потерей. — Так это… Димон оборвал сам себя, вновь взглянув на фото парнишки на стене. Теперь стало ясным, зачем оно там висело. По нему художник и восстановил утраченное лицо того, кто позировал художнику. Та же улыбка, те же глаза… Глаза и губы Вяземцева-подростка. — Алексей, — подтвердил его догадку Каверзин. — А художник?.. — Один чрезвычайно талантливый и несчастный молодой человек. Когда-то я имел честь быть его учителем. Нам с супругой Бог детей не дал. Я имел чаяния видеть в нём своё продолжение. Но он выбрал иной путь. Услышав оклик Марты, старик аккуратно поставил картину обратно на мольберт. — Вернёмся, — предложил, протянув руку. — Алексей беспокоится, хотя и старается не подавать виду. Рад, что он решил прервать своё одиночество. Никто не должен вечно жить прошлым. Димон нахмурился. — Мы не… — «…пара» — не договорил. Похоже, Каверзин был весьма близок Алексею, тогда почему считал, что они могут быть вместе? Был столь либерален во взглядах, что с лёгкостью поощрял внебрачные связи, да к тому же с лицом своего пола? — Мне пора идти, — выдавил, засуетившись. — Было приятно познакомиться. — Приходите ещё, Дмитрий. И приносите свои работы, я с радостью знакомлюсь с новыми видами искусства. На приглашение он не ответил, спеша к выходу. На Вяземцева наткнулся у порога гостиной, Злюка искал его и ухватил за локоть. — Куда ты? — Мне нужно домой, — нервно выдал он, — но прерывать ваше общение не стану. Доберусь сам. — Я отвезу. — Я вызвал такси, — соврал Димон, вытягивая из кармана мобильный. — Меня уже ждут. Не настаивай, — предупредил, впуская в голос твёрдость. — Не надо. Вяземцев разжал пальцы. Сенцов, пройдя мимо Марты, поблагодарил женщину за угощение и покинул квартиру. Каверзин присоединился к Алексею, застав того в угрюмом созерцании картины на стене с изображением яростного танца волн. — Моя жалкая попытка подражания Клоду Верне, — художник встал рядом. — Лёшенька, ты знаешь, как мы с Мартой любим тебя. — Знаю, — выронил он глухо. — Мы рады, что ты познакомил нас с Дмитрием… — Я могу её увидеть? — оборвал Алексей, разворачиваясь к старику. — Ты сказал, что работа закончена. — Пойдём. Каверзин направился в мастерскую, Вяземцев следовал за ним. Остановившись перед картиной, хозяин мастерской передал её в руки Алексея. — Дмитрий ею так же заинтересовался, — сказал, наблюдая за Вяземцевым. Тот не отрывал глаз от портрета, сжав губы в одну тонкую линию. — И того, кто для неё позировал, узнал. — Что ты ему сказал? — Что картину писал мой талантливый ученик. — Каверзин, похлопав его по плечу, ушёл, оставив его наедине со своими мыслями. Его уход остался незамеченным — Алексей всматривался в картину. В сознании развернулся виток прошлого. Алексей сидел на широком подоконнике загородного родительского дома, улыбаясь кому-то в глубине гостевой комнатушки. За его спиной развевались лёгкие занавески, ветерок доносил внутрь сладкий запах цветущих яблонь и жужжание пчёл-медоносов. Рядом вспрыгнул и развалился меховым воротником кот, отзывавшийся на гордое имя «Барс». Он потянулся погладить мохнатого друга, потёр мягкое ухо. — Замри. Голос мужчины — звонкий, сильный остановил его руку и он послушно окаменел, растянув губы в улыбке. В серых глазах с сизой сердцевиной у зрачка пульсировала смесь веселья и провокации. — Вот так? — он уложил острый подбородок на руку. Молодой синеглазый мужчина со светлыми волосами, одетый в тщательно отглаженные брюки и белую рубашку, стоял у мольберта, заложив одну из чистых кистей за ухо. — Именно, — сказал, закатывая рукава и выкладывая на подставку мольберта тюбики с красками. — А теперь не двигайся. — Это тяжело… — проныл он. — Лёш, — мужчина нахмурил брови с деланной суровостью, — будь серьёзным. Выдержишь позицию и обещаю сводить в кино. Юный Вяземцев присвистнул. — На свиданку зовешь? Мужчина, поперхнувшись, заалел щеками и оглянулся на дверь. — Тише, балагур. Услышат родители и надумают чего нет. Алексей насупился: — Пусть думают что хотят, — заявил с вызовом. — Мне всё равно. — А мне нет, Лёш. Не рви мне сердце, — попросил с затаённой тоской. — Нельзя, мал ты ещё. Не нужно тебе этого. — За меня не решай. И я уже давно не маленький! Алексей, вспыхнув, соскочил с подоконника, вспугнув кота. Пролетел мимо потерянно прошептавшего его имя мужчины в двери и хлопнул ими так, что обвалилась с потолка штукатурка. Слепой от слез, злой на весь мир. Вылетев на крыльцо, он едва не сшиб сестру, несущую в руках поднос с ещё горячим печеньем и стаканом молока. Лера, ахнув, отшатнулась, спасая поднос, взметнула длинной косой. — Дурак! Гляди, куда летишь! Алексей окатил сестру прищуром — куда та своё подношение несла, догадался сразу. И оглядел с головы до ног, отмечая подкрашенные глаза, помаду матери на губах-бантиком, обтягивающий топ и короткую юбку. — К нему идёшь? — А тебе то что? — она повела оголёнными плечами. — Я отцу скажу, что ты за ним хвостом увиваешься и глазки строишь! — Мне можно, Лёшик, мне уже восемнадцать, — Лера гордо вздёрнула нос, — а собачонкой за ним ты, а не я бегаешь! — Не ходи к нему, — он шагнул к ней, сжимая кулаки, — не ходи, Лерка, — проскулил тихо. — Он не твой! — А чей? — она опешив, отступила. Он не ответил, бросился по ступеням в сад, удержав за зубами отчаянное «Мой!» Первая любовь эгоистична, знает лишь «хочу» и не знает «нельзя». Стряхнув наваждение прошлого, Вяземцев опустил картину. В кармане мягко мяукнул вызов. Вытянув мобильный, Алексей посмотрел на текст сообщения. Дочитав, сжал челюсти и двинулся к выходу. Каверзины ворковали у стола с пирогом. Марта с нежностью гладила супруга по седым волосам. Увидев появившегося из мастерской Алексея, женщина улыбнулась. — Ещё пирога, Лёшенька? — Спасибо, но нет. Мне надо идти. Неожиданный гость прибыл. — Визит приятный? — Не думаю. Вяземцев, подойдя, склонился к руке Марты, поцеловал кончики пальцев, унизанных вычурными перстнями, благодаря за радушный прием, и покинул дом Каверзиных, унеся с собой часть своего вернувшегося прошлого. *Димон вспоминает песню Human в исполнении Rag'n'Bone Man. * мишке (литовский) — медведь.