Во всём виноват багаж...

Воспоминание, которое Сенцов тщетно пытался вытравить из памяти, вновь вторглось в его сон непрошеным гостем. Время закрутило в воронку, выбросив его во двор старого трёхэтажного здания — бывшего общежития-малосемейки, переделанного после распада Союза в жилой дом, с рядом гаражей, растянувшихся вдоль ржавого забора. Железная створка ворот одного из них с лязгом открылась, впустив внутрь мать Сенцова — женщину «сухую» в теле, с затёртой невзгодами красотой на лице и поджатыми губами. — Дима! Ты что, звонки мои не слышишь? Опять уши заткнул своей дурацкой музыкой, — отыскав взглядом таких же зелёных, как и у Димона, глаз, сидевшего в гнезде из лысых шин сына, женщина сердито уперла руки в бока. — Сколько раз говорить, чтобы не уходил из дома, не сказав куда идёшь! Он, вытянув наушники мобильного, осоловело моргнул: — Что? — Я уже час тебе названиваю. Господи… — она, морщась, помахала рукой перед лицом, разгоняя плясавшую в воздухе пыль, — мышами-то как воняет. Сидишь здесь, как крот в норе. Вылазь, ты мне нужен. — Я хотел убраться, — он неохотно покинул свой насест, выключив старенький обогреватель из переноски. — Оставь, новый хозяин приберётся. Димон, разогнувшись, встревоженно уставился на повернувшую к полкам с закрутками мать. — Ты продаёшь гараж? — А зачем он нужен, если нет машины? Гараж нам без надобности. — Это память об отце, — оглушённый новостью, Сенцов зачастил. — Это место он любил больше всего! — Прямо-таки больше всего, — мать, перебирая банки, пожала плечами, — просто держал тут свой дырявый «Жигулёнок», на котором мы от силы десяток раз на дачу съездили. Лучше бы велосипед купил, меньше средств тянул бы из семейного бюджета. Памятью, Дима, сыт не будешь. Не оденешься, за квартиру не заплатишь. Михаилу нужны деньги на учебу, а цену за гараж дают хорошую. — Пусть Михаил за учебниками побольше сидит, — огрызнулся он, сжимая кулаки, — тогда и платить за каждый просранный им экзамен не придётся. Мать оглянулась через плечо. Худое лицо с гусиными лапками морщин у глаз прорябило упрёком. — Твоему брату нужна поддержка, да только, похоже, от тебя её не дождёшься. Вопрос уже решён, покупатель дал аванс. Продадим гараж, и ты тут пропадать перестанешь. — Будто меня где в другом месте ждут, — угрюмо выдал он, с закипающими слезами думая о том, что придётся искать новое убежище. — Что ты там шепчешь? — Ничего, — Димон отвернулся, смахивая с щеки бесполезное проявление слабости. Мать, вздохнув, возвратилась к инспекции солений. — Странный ты — ни в меня, ни в отца, как не с этой планеты, — проворчала под нос. Он промолчал. Достав с полки трёхлитровую банку с огурцами, женщина обтёрла с крутых боков пыль тряпкой и опустила закрутку в допотопную авоську. — Сходи к бабе Тамаре, — велела деловито, — она огурцы просила принести на оливье. И тебя угостит. — Я не люблю оливье. — Все любят, а ты нет. — А на моей планете его не жрут, — огрызнулся Димон. Она покачала головой, глядя на него с нескрываемым разочарованием. — Бери и неси, — сказала, сунув ему авоську. — Бабка тебя уже ждёт. Раз уж такой сентиментальный, пожалел бы мать отцову. Одна в своих хоромах трехкомнатных томится. Подластился бы к ней, глядишь, на тебя квартиру отписала бы. Димон равнодушно пожал плечами: — Михаила к ней пошли, он ластиться умеет. — Мишу она не любит, сама не знаю почему. Да и меня не любит, другую невестку, видно, ждала, — мать впустила в голос застарелую обиду, — а тебя «царица» всегда выделяла. — У бабы Тамары ещё трое внуков, кроме нас. Сама решит, кому что оставить. Мне от неё ничего не надо. — Ну да, куда как лучше в «двушке» ютиться. А женится Михаил, что делать будем? На паперть пойдём? Свою невесту куда приведёшь? — О моих невестах можешь не беспокоиться. Димон, поджав губы, нахлобучил на голову шапку, и выбрался наружу. Оказавшись на улице, он с тоской оглянулся на гараж, прощаясь с единственным местом, где чувствовал себя в безопасности и тут же настороженно метнул взгляд по округе. На улице быстро темнело. По ноябрьскому небу плыли свинцовые облака. Поёжившись на холодном ветру, Сенцов поднял воротник куртки и потрусил вдоль серых многоэтажек в сторону дороги, рассекавшей массив на две части, держась подальше от открытых мест. Теперь передвигался только так — держась тени, ежеминутно оглядываясь через плечо и шарахаясь под защиту стен, стоило уловить поблизости сосредоточение подростковых компаний. Последние месяцы Димон жил с плотно засевшим внутри страхом. Старался не покидать квартиру без лишней на то необходимости и большую часть времени проводил, прячась в гараже во дворе дома. У него больше не было друзей, а последний приятель — Шептицкий, уехал в столицу, оставив его в полной изоляции. Впрочем, пугала его не изоляция, а люди. Димона с размаху окунуло в осознание неприглядной правды — мир вовсе не добр, а взросление — полный отстой. Сенцов пожинал плоды предательства, что раной распахнуло нечто, находящееся глубоко внутри и травило душу. То, что он не встраивался в эту вселенную — всегда знал, но сейчас чувствовал свою «инородность» как никогда. Добравшись до кольцевой остановки полной людей, Димон вздохнул с облегчением. Похоже, ему удалось избежать встречи с теми, кто задался целью превратить его жизнь в кошмар. Однако он ошибался. Одновременно с тем, как на горизонте возникла квадратная «морда» медленно ползущего троллейбуса, Сенцов увидел, как дорогу переходят четверо парней-старшеклассников. Пятый, немного отстав от квартета дружков, вёл на цепи мускулистого крупного «стаффа». Димон судорожно сглотнул. Лица были знакомыми, каждый успел по душе потоптаться. Пятёрка парней явно двигалась к остановке и один из них, выловив взглядом Сенцова, указал на него пальцем. Вся пятёрка оживилась, и ускорила темп передвижения. Тихо простонав ругательство, Димон отлип от скамейки и совершил стратегическую ошибку, повернув обратно в недра дворов. Следовало остаться на глазах свидетелей, но страх погнал его домой. Тяжёлая банка била по ноге, а Сенцов в панике ускорял шаг. Только бы успеть дойти! Позади послышались глумливые голоса, звавшие его по имени, присовокупляя уже намертво прилипшее прозвище — «Эмо-Давалка». Димон давалкой не был, но огрызаться не стал: сцепил зубы и ускорился, уходя от погони. Что выглядел в их глазах трусом — его волновало мало. Долгие изощрённые издевательства напрочь отбили желание казаться тем, кем от природы не являлся. Ни драчуном, ни задирой не был. Субтильное телосложение и отсутствие агрессии не оставляло шанса дать достойный отпор — если против него одного выступала обнаглевшая от безнаказанности «свора». Смелость растаяла после первого же избиения. Тогда отделался синяком под глазом и разбитым носом, позднее приходил домой с отметинами на рёбрах — бить его научились, не оставляя явных следов, после того, как прохаркал вместе с плевками крови на асфальт угрозу заявить в ментовку. Но сегодня его, похоже, ожидала иная «программа». За его спиной заливался лаем пес, которого активно науськивали на Сенцова. Свист и улюлюканье становились всё ближе. В спину глумливо орали, называя его пидором и фриком. К этим прозвищам так же успел привыкнуть. Скрипнув зубами, он прибавил темп, а свернув на тротуар соседней пятиэтажки, уронил банку. Стекло лопнуло, в стороны брызнул рассол. Сзади закричали: — Лови урода! Сенцов, не выдержав, сорвался на бег, сердце колотилось в горле, наружу вылетало сорванное дыхание. Он напрасно метал взгляд по сторонам, двор был пуст, двери подъездов надёжно перекрывали электронные замки. Помощи ему никто не окажет. Димон припустил быстрее, завернул за угол и рванулся к заброшенному долгострою магазина, решив спрятаться внутри. Заскочив в провал окна, спрыгнул на пол, покрытый мусором и жухлой листвой и тут же почувствовал острую боль в лодыжке. Пса спустили с цепи и стафф, в два счёта догнав его, сомкнул челюсти на ноге «дичи». Сенцов, закричав, повалился на бетон. — Попался, сука! — торжествующий вопль раздался мгновением позже. Его пнули ботинком в спину, кто-то добавил удар кулаком в голову. Перед глазами заплясали цветные кляксы, он закрылся локтем, сворачиваясь в клубок. Пёс, оставив его лодыжку, укусил за плечо, и вцепился в рукав. — Рви его, Меф! — проорал визгливый голос. — Фас, Меф! Фас! Ошалев от страха, Димон попытался вырвать руку из собачьих зубов и получил удар в поясницу. Его заставляли развернуться, «показать личико». — Пожалуйста, не надо! — отчаянно взмолился он. — Я ничего вам не сделал! — Ты — пидор долбаный! — тяжёлый ботинок пропахал бок. — Убирайся из нашего района! Его вздёрнули за воротник, вытряхнули из куртки, засадили кулаком в живот и снова толкнули на бетон. Димон упал, куцый свитер задрался, обнажая худую спину. — Ату, Мефестофель! Жри мразь! Челюсти стаффа сомкнулись на его рёбрах, и пёс принялся яростно рвать сажавшую голос в крике жертву, под смешки зверья на двух ногах… *** — Дим, просыпайся. Димон! Голос Шептицкого вырвал его из сна и он неосознанно отбил руку друга, трясущую его за плечо, едва не съехав со стула. Костыль вовремя подхватил его под локоть, усаживая обратно. — Ты чего орёшь, малой? Сенцов провёл дрожащей ладонью по мятой щеке, вытягивая себя из липкой мути кошмара. В голове всё ещё звучал собственный вопль, а в груди стыл холод. — Который час? — спросил сипло, унимая сотрясавшую тело дрожь. — Половина восьмого. Снова твоя страшилка приснилась? — Снова, — лгать не стал, Костыль уже привык к тому, что подрывался с постели по ночам под его вопли, после чего тащил сожителя на кухню — налить по пятьдесят, «для расслабона». О том, что видел Димон в своих кошмарах, Саня знал, сочувствовал, и терпеливо уверял, что рано или поздно плохие воспоминания перестанут его донимать. Димон не верил, но послушно соглашался. — Может, тебе и вправду попить чего, — Шептицкий, зевая, почесал задницу, обтянутую разношенными спортивками. — Успокоительное. Или к дяденьке дохтору сходить. — Чтоб в дурку сдали? — Димон, выровняв дыхание, тряхнул головой. — Сам вылечусь. — Как скажешь, — мирно согласился Костыль. — Над эскизами всю ночь просидел? Сенцов скользнул взглядом по разбросанными по столу флешам. Рядом стояла чашка и пустой кофейник. Бодрящий эффект кофе с некоторых пор действовал на него слабо. Как отключился, уложив голову на руки за столом гостинки, он не помнил. — Надо было поработать. В салоне слишком шумно, там толком не сосредоточишься. — И над чем сидел? — Шептицкий потянул к себе один из флешей, но Димон эскиз забрал, и засуетился, торопливо сгребая наработанное в папку. — Да так, обмозговывал одну идею, — соврал, краснея. — Всё с заказом Вяземцева возишься, — прозорливо сощурился Саня. — Загвоздочка с ним вышла, да? Крепкий орешек попался? — Что-то вроде того, — говорить об Алексее он не хотел. — Ну, ты чего-нибудь придумаешь, — Костыль похлопал его по плечу, — мы в тебя верим. Сенцов окаменел. Мы в тебя верим… Заодно и продали с потрохами. — За веру спасибо, — проговорил сквозь зубы, и, поднявшись, направился к двери вместе с папкой. — Кофе тебе сварить? — бросил ему в спину Шептицкий. — Не надо, — отказался он уже из коридора и заперся в ванной. Оказавшись внутри, Димон шагнул к умывальнику и отловил своё отражение в зеркале настенного шкафчика. В голове ещё шумело и его слегка мутило. Расшатались нервы, может, и вправду врач нужен. Кошмары не снились ему уже несколько месяцев и вот на тебе. Всё дерьмо вернулось, сковырнув слабую заплатку ложного забытья. Устроив папку на допотопной стиралке, он выкрутил кран. Стянул майку с джинсами и бельём, встал под душ. Прохладная водица была тем, что требовалось, чтобы привести мозги в порядок. Закрыв глаза, он подставил лицо струям воды, размазывая по телу гель с запахом грейпфрута. Ладонь прошлась по груди, животу, перекочевала на рёбра. Здесь «дорожки» шрамов были самыми грубыми. Апостолу с Костылём пришлось изрядно попотеть, придумывая, чем забить следы учинённого над ним изуверства. В результате Димон «расцвёл» экзотическими каннами, выполненными в весьма реалистичной манере. Вот только цвет, по просьбе Сенцова, изменили с жёлтого на тёмно-алый, такой же, какой была его кровь, которой он щедро разрисовал бетон в «заброшке». О том, что случилось на самом деле, он не сказал никому, кроме Шептицкого. И Костылю велел молчать, под страхом потери его дружбы. Матери наплёл сказку, что подвергся нападению бродячих собак, а синяки заполучил, неоднократно падая, в попытке отбиться от напавшей на него стаи. Если мать ему и не поверила, то виду не подала. Ту же песенку пропел и приехавшему опросить его в больницу участковому. Твёрдо стоял на своём и доблестный полицай тем и ограничился. Забот товарищу в погонах и без него хватало. Нет заявления — нет преступления. На районе — тишь да гладь, премию не снимут. Приехавших через несколько дней журналистов, прибывших снять репортаж о нападении бродячих собак на семнадцатилетнего подростка, мать сама выгнала взашей из палаты. Михаил ни разу брата в больнице не посетил, а когда тот в бинтах вернулся домой, отловил в коридоре и выцедил в ухо, что Димон своё наказание заслужил. И добавил с угрозой, чтоб держал язык за зубами. Через несколько дней Михаил обзавёлся новой кожаной курткой, модными ботинками и укатил в соседний Харьков, где кутил неделю по клубам. На какие деньги гудел брат — Димон не спрашивал. Дураком не был, ответ на свой вопрос знал. Одно хорошо — больше его не трогали. Не из страха, Михаил был мастером шантажа и содрал с виновных заоблачные «отступные» — обнаружилось, что бить Димона — дорого, поэтому его оставили в покое. Окончив школу и сдав экзамены, Сенцов-младший покинул родной город, чтобы никогда туда не возвращаться. В дверь постучали, вытряхивая его из собственных мыслей. Костыль напомнил, что в их «апартаментах» Димон обитает не в одиночестве, и не только ему нужен душ. Смыв с себя гель и почистив зубы, Димон обмотал бёдра полотенцем, и вышел наружу. На кухне обнаружился гость, появившийся в их квартире, пока он пребывал в ванной. На табурете у стола сидел странно скукоженный Луи. Блондин грел руки на боках чашки с кофе, уставившись в пол. Димон, пропуская мимо себя в ванную Саню, вопросительно стрельнул бровями. Тот в ответ пожал плечами. И сам таким блондинчика никогда не видел, однако Луи по жизни был неразговорчив, и в душу Шептицкий к нему не полез. Костыль скрылся в ванной, а Сенцов зашёл на кухню. — Привет, — бросил осторожно, снимая чистую чашку с сушки. — Какими судьбами в наших краях? Луи жил на другом конце столицы. В их скромной обители появился на его памяти во второй раз. Блондин потянул носом, только крепче сжав кружку побелевшими пальцами. — Я без машины, — сказал без эмоций, — подкиньте в салон. Портмоне потерял, денег на такси нет. Чё-ёррт, — сгроссировал он раскатисто, впивая пятерню в разлохмаченные волосы, — и как же меня угораздило? Вся жизнь — под откос! Димон нахмурился: Луи — бабника, флегму, лентяя, а иногда и заносчивого сноба — он уже знал, а вот депрессирующего Луи ему видеть ещё не приходилось. — Что произошло? — Димон опустился на табурет. — Загулял, ключи потерял? — В жопу я попал, Димон. В глубокую. — Обокрали, что ли? — Самое ценное увели. — Да с кем не бывало? Сбросимся, если что. Ущерб минимизируем. Луи издал невнятный звук — то ли плач, то ли смешок. — Не минимизируется, поверь. Водка есть? — спросил жалобно, подняв на него больные, покрасневшие по венчику века глаза. Красивые, голубые как небо. — Опохмел нужен? — запах перегара Димон учуял ещё на пороге кухни. Поднявшись, он шагнул к настенному шкафчику, открыл дверцу. — Водки нет, но в заначке у Костыля коньяк был. — Подойдёт. Достав упрятанный за банками с чаем «Арарат», Димон поставил на стол стопку и наполнил её до половины. — Если что — я тебе жизнь спасал, — сказал, усмехнувшись. — Костыль думает, что я про его заначку не знаю. Луи потянулся к стопке, поднял трясущейся рукой, опрокинул в горло и жестом попросил повторить. Димон не отказал, но предупредил: — В салон тебе лучше сегодня не ехать. Колотит тебя конкретно. Отоспись у нас, потом в салон приедешь. Деньги на такси, и ключи я оставлю. — Золотой ты парень, Дим, — с тоской протянул Луи. — А я тебя, сволочь такая, презирал. Сенцов вздёрнул брови. Откровенность была не из приятных. — И чем же я тебе в суп нагадил? — Гомиков не люблю. — Ясно, — сухо выдал он, темнея лицом. — Всё это херня полная, — Луи отправил в путешествие по организму новую порцию коньяка и со стуком опустил стопку на стол. — Человека за иное ценить нужно, — он попытался пристроить локоть на столе, промахнулся, ударил себя в коленку и зашипел. — Едрён батон… — Ладно, мне одеваться надо. Сенцов поднялся. Подумав, оставил ему бутылку и ушёл в спальню. Услышанное от Луи оставило неприятный осадок. Он ошибочно считал, что тому было наплевать на совершенный им каминг-аут. Как оказалось, Димон ошибался. Как же тогда на самом деле к нему относились остальные? Так же втайне презирали, из вежливости делая вид, что его ориентация их не никаким боком не цепляет? Впрочем, поиметь своё с Димона не отказались, как только на горизонте замаячил «радужный» Вяземцев со своими перспективами. В спальню, насвистывая бодрый мотивчик, ввалился Костыль. Подмигнув успевшему натянуть на себя джинсы и свитер Димону, сбросил полотенце и принялся рыться на полках шкафа. Сенцов скользнул взглядом по широким плечам друга, прошёлся по спине, ягодицам. Саня никогда не интересовал его в сексуальном плане. Смотрел на него, трезво оценивая, что тот был развит на зависть, и член имел побольше его собственного. Мохнатые крупные яйца виднелись между раздвинутых ног — Шептицкий был не из стыдливых. Сам Димон натурой предпочитал не светить. — Что с Луи стряслось, узнал? — спросил Костыль, выныривая из шкафа с выбранной одеждой. — Не сказал. Вроде как денег и ключей от дома лишился. Шептицкий насмешливо посвистел, натягивая трусы. — Говорил же ему, чтобы прекратил шляться по клубам на окраине. Видать, где-то вороватую шлюху подцепил. — Я предложил ему у нас остаться, выспаться. — Правильно сделал, — согласился он. — Увидит его таким Апостол — и скальп снимет. Сказал, что если Луи ещё раз с бодуна в салоне появится, точно из команды вылетит. И трёпку ему напоследок устроит отменную. — Серёга на расправу скор. — Ага, и с последствиями. Натянув джинсы и худи, Костыль поторопил Димона на выход. Оба опаздывали, а этого Апостол так же не любил. В салоне их уже ожидал Апостол с Мальвиной и двое клиентов. Сенцов скользнул за стол с эскизами, а Костыль сел подновить тату старому клиенту. Сереге соврали, что Луи приболел и остался дома. Апостол, к счастью для Луи, был слишком занят набивкой «рукава» в стиле треш польки, и проверять болезненное состояние любившего отлынить от работы блондинчика не стал. Мальвина вскоре ушла к себе с появившейся в салоне клиенткой, а Димон, провозившись с флешем для Апостола, отправился в закуток с открытой кухней заварить чай. От него не укрылся угрюмый взгляд Апостола, которым тот проводил свою подружку. — Наши голубки поссорились, — пояснил Димону освободившийся Костыль. — Серёга сказал, что они полночи ругались. — И по какому поводу горшки били? — полюбопытствовал он, передав Шептицкому кружку с чаем. — Родители Мальвины пригласили их в гости, а Апостол отказался. В прошлый раз её батя гнул тему по поводу брака, и дело едва не закончилось дракой. — Так почему не поженятся? Они ведь давно вместе. — Апостол говорит, что сейчас не время. И не печать в паспорте людей соединяет. — Ага, — Димон втянул носом тянувшийся из чашки терпкий запах бергамота, — не печать, а общая жилплощадь. Костыль весело фыркнул. — Хочешь сказать, мы с тобой в браке? — Дай-ка подумать, — он поднял глаза к потолку, — посуду я за тобой мою, одежду и твою и свою стираю, глажу тоже я, готовка на мне любимом. А на прошлой неделе я тебя в своей постели обнаружил, в ухо храпел, как боров. Наверное — да, Шептицкий, я за тобой замужем. Дело за малым осталось — детей родить, — завершил совершенно серьёзно, — чтоб алименты с тебя содрать. Саня заржал конём не доенным: — Я ж пьяный в хлам пришёл, сам не понял, как к тебе в постель завалился. — Спасибо, что меня не «забеременел». Димон замолчал. Дверь салона открылась, запуская внутрь Вяземцева. Костыль, проследив его взгляд, выдал улыбку во все зубы. — Мне начать ревновать, жёнушка? — Помолчи, Костыль. Отставив чашку, Сенцов смотрел, как Алексей жмёт руку Апостолу, будто старому другу, а потом, отыскав его взглядом, замирает. Похлопав Димона по плечу, Шептицкий направился к гостю. Димон с места не тронулся — воевал с дыханием и усмирял бой сердца. Того, что присутствие на его орбите Вяземцева неизменно запускало его пульс в галоп, уже не отрицал. — Привет. — Алексей подошёл ближе, приветливо улыбаясь. — Есть свободная минутка? — Конечно есть, — бодро ответил за него Костыль, слонявшийся рядом. — Клиент у него только после обеда. Сенцов, подарив другу многообещающий взгляд, нарочито аккуратно отставил чашку. — Смотря для чего, — сказал сдержано. — Можем поговорить не здесь? — Нет, — отказал он, игнорируя Шептицкого, активно жестикулировавшего за спиной Злюки. — Говори здесь. — Ладно, — покладисто согласился Вяземцев. — Хочу пригласить тебя кое-куда, — он полез во внутренний карман пальто и выудил квадрат пригласительного, — небольшой корпоратив в честь открытия компании. Мне нужен умный и интересный сопровождающий. — Могу я пойти, — встрял Костыль, очевидно считая себя отменным юмористом. — Я подхожу по всем параметрам. — Саня, — пророкотал Апостол, не отвлекаясь от клиента, — тебе что, заняться нечем? Так я найду чем занять. Шептицкий, подняв руки, улыбаясь, ушёл к своему креслу. Димон смотрел на Злюку, но за пригласительным тянуться не спешил. — Почему я? — Если скажу, что для меня это важно и мне нужна помощь, сработает? Сенцов покосился на глянцевый квадрат. — Насколько важно по шкале от одного до десяти? — Одиннадцать, — не задумываясь, ответил Вяземцев. — Я всё поясню, если согласишься. Поколебавшись, Димон всё-таки поднял руку, но взять конверт не успел — дверь в салон распахнулась, ударив в стену. Злюка инстинктивно шагнул к Сенцову и переместил того за свою спину. Димон и возмутиться не успел, как был затиснут в угол и закрыт широкими корпусом. Ни дать, ни взять — рыцарь и принцесса. Роль дракона досталась сыпавшему искрами брутальному брюнету в кожаном костюме с мотоциклетным шлемом в руке. Застыв на пороге, байкер обвёл салон прищуром и застрял на Апостоле. — Где Луи? — выплюнул сквозь зубы с угрозой. Серёга снял себя со стула. — В чём дело, Шабаш? Байкер не ответил, оглядывая помещение. — Луи! — заорал, не сходя с места. — Тебе от меня не спрятаться! — Луи здесь нет, — Апостол стянул с рук перчатки, повёл плечами, не менее впечатляющими, нежели у самого Шабаша. — Не буянь, Сеня, я этого не потерплю. Байкер ткнул пальцем в его сторону. — Скажи своему дружку, что ему лучше самому объявиться. Потому, что если я его сам найду… ноги за ушами в узел завяжу. — А в чём дело-то? — полюбопытствовал Костыль, отступив на всякий случай к Апостолу. Шабаш не ответил. Развернувшись, здоровяк вышел за дверь. Апостол с Шептицким направились за ним. Димон, недовольно подвинув Вяземцева, поспешил за друзьями. На улицу вышли все четверо, чтобы увидеть, как Шабаш садится на Harley-Davidson IRON 883, от колес до рогатки руля обрызганный едючей зелёной краской. Костыль, увидев живописно уделанный байк, присвистнул. Краска была свежей. — Это ведь не Луи его так, да? — оглянувшись на остальных, с надеждой спросил он. — Если Луи — то ему конец, — пробормотал Сенцов. Развернувшись к Вяземцеву, он взял из его рук пригласительный и предложил связаться позже по телефону. Задерживаться Злюка не стал, понял, что в дальнейшем разговоре будет лишним. На прощание Алексей потянулся к Димону, мягко сжал тёплые пальцы парня, вызвав слабый румянец на его щеках, и отправился к своему автомобилю. стафф* — американский стаффордширский терьер.