Во всём виноват багаж...

      Звонок Вяземцева застал Вишневского за интереснейшим занятием — Люсик выбирал между кружевными трусиками бразилиана жгуче алого цвета и чёрными стрингами с шёлковым бантом, прикладывая то одну, то другую вещицу к телу блондинки-продавца с завидным «широким кругозором» и впечатляющими «двумя высшими образованиями» не менее четвёртого размера. Девица профессионально удерживала покер фэйс, не забывая засыпать Люсика информацией о модных брендах, преимуществах конструкции той или иной модели и материала. Люсик важно кивал и бесстыдно пользовался моментом, мысленно раздевая блондинку и облачая её то в одни, то в другие кружевные лоскутки. Скудностью воображения Вишневский никогда не страдал и в отличие от большинства представителей сильного пола, чувствовал себя в бабьем царстве, как рыба в воде. Бельё своим подружкам всегда выбирал сам, со знанием дела, и не мелочился. Помнил, что для конфетки важна надлежащая обёртка, лишь тогда «вкус заиграет, как надо». Мелодичный рингтон прервал его невинные удовольствия на самом пике. Вынырнув из будоражащих фантазий, Люсик полез в карман за мобильным. Увидев, кто именно жаждет общения, он изменился в лице, сунул трусики блондинке, и поспешил отойти в угол. Игнорировать бизнес-партнёров было не в его обычаях, а этот на нынешний момент был ещё и единственным. Вяземцев долгих бесед разводить не стал, пояснил, что требуется, и Люсик, проглотив удивление, ответил, что прибудет на место встречи в течении получаса. Осведомившись, где он находится, Алексей предложил сократить время прибытия вдвое. Директор «Козырной карты» безропотно согласился и отключился. К новому салону на Михайловской Вишневский прибыл в рекордные двенадцать минут. Алексей уже был на месте и вышел из своего автомобиля одновременно с ним. Мужчины пожали друг другу руки. — Зайдём внутрь? — осведомился Люсик. — Много времени я не займу, — пообещал Вяземцев. Вишневский сделал приглашающий жест рукой и направился к двери. Открыв замок, он пропустил Вяземцева вперёд. Алексей оглядел пустовавшее помещение. Его взгляд встретили рабочие кресла, столы с инструментарием, большая плазма над стойкой-подковой с вмонтированной в поверхность клавиатурой и компьютером: всё было готовым к приёму клиентов, но открытие салона так и не состоялось. Люсик думал о том же: повздыхал, поцокал языком и огорчённо протянул: — А такие были планы. Алексей, синимая перчатки, глянул на него через плечо. — Это ещё не конец. — Боюсь, что Серёга ясно дал понять… — …что продолжать наши деловые отношения не желает, — подхватил Вяземцев, — но он передумает. Вишневский отнёсся к его заявлению скептически. — Упрямее Апостола я людей не знаю. — Я — упрямее, — заверил Вяземцев. — И отказываться от сотрудничества не стану. — Но… — Люсик смешался, — мне позвонили, сказали, что договор аренды будет расторгнут. Вяземцев недобро усмехнулся. Он не сомневался, что звонок поступил от Грега, вот только Телли старался зря. С хозяином помещения он договаривался лично и договор заключили крепкий, так, чтоб без фокусов. — Так просто такие вещи не делаются, — успокоил твёрдо. — Ваше дальнейшее инвестирование продолжится. А сейчас я бы хотел увидеть кабинет флеш-мастера. — А-аа, — понятливо протянул Люсик и указал нужное направление пальцем. — Я подожду здесь. Окончание фразы прозвучало как вопрос. Вяземцев не стал предлагать ему присоединится и углубился в коридор. Нужная дверь оказалась не заперта. Войдя внутрь, Алексей застрял у порога, выдохнув эмоционально-мальчишеское «охренеть». Идя сюда, он думал, что увидит отдельно взятые рисунок или картину, Димон был способен создать и первое, и второе, но обнаруженное оказалось куда масштабнее. Картиной, собственно, стал весь кабинет. Сбросив первичное ошеломление, Вяземцев прошёл в центр комнаты и прокрутился вокруг собственной оси, вылавливая деталь за деталью. Он оказался в фантасмагорическом мире Дмитрия Сенцова, что одновременно пугал и восхищал. «А недавно… я провёл ночь, расписывая стены… и очнулся только тогда, когда рядом появился Апостол с Костылём. Я конченый псих…» — в сознании всплыло и тут же растаяло лицо Димона, кутавшегося в сигаретный дым. — Да ты не псих, — пробормотал тихо, — а алмаз, требующий огранки. — Я говорю ему то же самое, но он не верит. Услышав за спиной голос Апостола, Вяземцев развернулся. Серёга стоял, уперев плечо в косяк двери, сунув руки в карманы тёртых джинсов. Второй свой звонок Вяземцев сделал на мобильный Апостола. Что тот придёт, уверен не был, но, видать, любопытство победило упрямство. — Ты знал… про его провалы? — спросил он. В глазах Апостола мелькнуло и тут же пропало удивление. — Значит, он тебе рассказал. — Отношения перешли на новый уровень, — уклонился от прямого ответа Алексей, одновременно сообщив куда большее. — Ясно, — Серёга оторвал себя от косяка и шагнул внутрь. — Димон считает себя сумасшедшим, но он гений, а не псих. Самоучка, с невероятными чутьём и пониманием внутренней сути того, что видит. Знал бы ты, как за него Эмиль ухватился, просил остаться, был готов оплатить его учёбу у настоящих художников, но Димон сказал, что это всё не его. — Эмиль? — Эмиль Дебаре — гуру в нашем деле. Познакомились на одной тематической выставке, он увидел работы Димы, те, которые он хранит для себя, и ухватился за парня, как клещ. Пригласил в свою школу в Онфлёре, оплатил перелёт и проживание. Упрашивал мальца остаться, но он не хотел повисать у чужака на шее. — Это на него похоже. — А ты считал, что Димон из тех, кто присасываются к чужим деньгам? — сухо осведомился Апостол. Вяземцев комплексовать по поводу своей ошибки не собирался. — Я так о Димоне не думаю. — Но предполагал, — не дал увильнуть Апостол, — потому велел собрать на него досье. — Стегать меня не надо, — Вяземцев набычился. — Сам знаю, где облажался. — Ну, напомнить лишним не будет. Алексей вызов не принял — ссоры не искал и снова залип на драконах. — Что они терзают? — вырвалось у него. — Думаю, это аллегория души, — предположил Апостол. — Диму рвут на части собственные демоны. — Это не демоны, — не согласился Алексей. — Страх и надежда — чисто человеческие компоненты. Серёга покосился на него с интересом. — И что победит? — Страху я победить точно, не дам. — Вяземцев в себе был уверен. — А уверен, что справишься? И что в процессе переделывания Димона не устанешь, не махнешь рукой и не оставишь его ещё более изломанным, чем он был до тебя? — Я не собираюсь его переделывать. Есть иные методы. Апостол скептически изогнул брови, всем видом выражая — «плавали, знаем, не верю». Вяземцев рассердился. Но вместо того, что убеждать его в чистоте своих намерений относительно Димона, заговорил о другом: — Вашей команде нужна моя помощь. Без вливания средств вы не выдержите конкуренции, и о новых горизонтах придётся только мечтать. Не нужно отказываться от выпавшего вам шанса. — Никто и не отказывается, — голос Серёги похолодел. — Мы просто найдём иного спонсора. — Не найдёте. Ваше направление развивают на свой страх и риск, и конкуренция всё растёт. Останетесь на прежнем месте — и рано или поздно ваша команда распадётся. Твои друзья станут искать новые перспективы. Голым энтузиазмом сыт не будешь. Апостол угрюмо слушал. Знал, что Вяземцев говорил правду, но упрямства ему было не занимать. — Я могу представить, что ты обо мне думаешь, — продолжил Алексей. — Вот только ты в корне не прав. Я не зазвездившийся мажор и не утративший совесть нувориш. Свой бизнес я поднимал с нуля. Знаю, что такое работать по четырнадцать часов в сутки, падать и подниматься. Со временем я обзавёлся солидным запасом цинизма, но совести не утратил. И, как оказалось, всё ещё хочу самого простого счастья — себе, Димону. Нам обоим. Вместе. — И мир во всём мире, — пробормотал Апостол. — И это тоже, — согласился Вяземцев вполне серьёзно. — Продолжим наш диалог? Серёга почесал кончик носа: — Я подумаю. — Но предложенный вами бизнес план не имеет необходимого размаха, — его сдержанность Вяземцев игнорировал, гнул своё. — Вам нужна собственная школа, участие в профильных мероприятиях: активное потребление ивент продукта — и команда «Козырной карты» заткнёт вашего гуру-француза за пояс. — Ну, стилю Димона уже можно присваивать собственное имя, — Апостол хмыкнул. — Вот только не думаю, чтобы он обрадовался такой активности, — Серёга знал Сенцова куда лучше его воздыхателя. — Дима — не любитель публичности. О причине фонтанирования энтузиазмом Алексея Апостол не спрашивал. Знал, какую романтичную чушь услышит. Чего не ожидал, так это того, что услышит её от такого, как Вяземцев. — Просто обдумай моё предложение… Звонок на мобильный оборвал его речь. Алексей потянул мобильный из кармана. Звонила Юля — подружка Рогозина. Вяземцев забеспокоился. Он и сожительница Севы общались редко, позвонить та могла лишь по особому случаю. — Надо ответить, — сказал он и выбрался в коридор. Серёга огляделся, и, сев на вертушку у светового стола, потянулся к стопке флешей. Рисунки принадлежали Димону и, очевидно, были плодом его бессонной ночи, как и рисунки на стенах. Манера у Сенцова действительно была своя, уже узнаваемая как клиентурой, так и ценителями тату-искусства. Референсами Димон почти не пользовался — вдохновением служили собственные глаза и богатая фантазия. Апостол поднял верхний рисунок. Диковинный цветок на нём рождал из себя получеловека-полушмеля. Наивное острое личико, большие глаза, кошачьи уши. «Новорожденный» протягивал тонкие руки к солнцу, жизнерадостно улыбаясь. За спиной трепетали две пары прозрачных узорчатых крылышек. Такой фей мог бы служить иллюстрацией к детской книге, но следующий рисунок заставил Серёгу поежиться — с листа на него смотрел незнакомец. Видна была лишь правая часть лица, левую закрывала костлявая кисть скелета, сквозь которую виднелся широко распахнутый кровавый глаз-дыра, внутри которого горело пламя. В сознании мелькнула запись с камер. Незнакомец был не так уж незнаком. С рисунка на него смотрел брат Димона. Апостол повёл плечами, избавляясь от охватившего его дурного предчувствия. Возвращение Вяземцева оторвало его от рисунка. — Я должен уйти, — сообщил Алексей с хмурым лицом. — Что-то произошло? — Непредвиденные обстоятельства. Продолжим разговор позже. — Я сброшу адрес, — Апостол опустил рисунок, потянувшись за телефоном. Вяземцев толкнул дверь, но у порога вновь застрял. — Ты знаешь, что стало с теми, кто натравил на Диму пса? — спросил он, развернувшись. Сергей покачал головой: — Ответственности они не понесли. — А имена? — Это к Костылю. Он знает больше. Хочешь мести? Димону это не нужно. — А вот мне — очень даже, — пробормотал Вяземцев. Дверь закрылась. Апостол поскрёб подбородок под бородкой, подкрутил ус. Его взгляд вернулся к рисунку с лицом старшего Сенцова. Серёга сгрёб его со стола и поднялся. *** Подружка Рогозина открыла двери, едва Алексей выжал кнопку звонка. Не тратясь на долгие приветствия, Вяземцев кивнул и переступил порог квартиры. — Где он? — спросил, размотав шарф. — В кабинете, — Юленька утёрла распухший от слёз нос. — Он велел никого не звать, но я… — Ты всё правильно сделала, — перебил он, поставив на пол пакет с логотипом известного супермаркета. — Можешь дать пару стаканов? И минералку, — бросил уже ей в спину, — если есть. Я купить забыл. Юленька исчезла в кухне. Из гостиной на смену дочери выглянула маман подружки Рогозина — крашеная блондинка не первой свежести, с цепким взглядом и провинциально ярким, не по годам, макияжем. — Добрый вечер, — вежливо поздоровался Алексей. — Добрый, — буркнула та и снова исчезла. Это Алексея вполне устраивало. Вести куртуазные беседы он сейчас был не расположен. Юленька вернулась из кухни с двумя стаканами и бутылкой «Боржоми». Её руки заметно потряхивало, заставляя стекло на подносе позвякивать. — Всё будет в порядке, — Вяземцев поспешил перехватить у неё её ношу. — Я его таким никогда не видела. И всё это из-за какой-то собаки… Она осеклась, увидев его неодобрительный взгляд. — Не какой-то, — упрекнул он, — а из-за Кэша. У мужчин свои ритуалы, что помогают переживать потери, но Сева знает, когда следует остановиться, так что заканчивай со слезами. Беременным нервничать нельзя. Щёки Юленьки порозовели, ладонь рефлекторно накрыла выпуклость живота, пока еле заметную. — Будь добра, дай моему другу то, о чём он так мечтает, — Вяземцев подхватил пакет. — Стань ему хорошей женой, роди ребёнка, чьё бы семя его не зачало, и ты войдёшь в семью, где тебя будут любить и уважать. Юленька вздрогнула, но глаза не отвела. О том, что её ложь вылезла шилом из мешка, догадывалась. Может и не была умницей, лишь красавицей, но и полной идиоткой не являлась. — А ты… — выдала с вызовом. — Тоже… уважать будешь? Знаешь, что он в завещание тебя вписал? Оставил половину тебе, половину мне — на жизнь с ребёнком. — Мне от Севы ничего не нужно. — Тогда почему тебе целую половину? — Не наглей, Юль, — устало попросил он. — Всеволод жив, незачем сейчас этот разговор заводить. Обрывая их общение, Алексей вошёл в гостиную, и, обласканный с дивана змеиным взглядом престарелой «Юленьки-два», поднялся на второй этаж. Кабинет Рогозина располагался в тупике лестничной галереи. Толкнув дверь, он переступил порог. Кабинет был погружён в полутьму. Единственным источником света служил экран компьютера, стоявшего на полу. Рогозин сидел рядом, опираясь спиной на кресло, одетый в мятые пижамные штаны и домашний халат. Подняв небритую мятую физиономию, Сева послал ему смазанный мах руки. — Привет, — Алексей закрыл дверь локтем. — Плохо выглядишь, старик. — Я тебя не звал. — А я сам позвался. Меня кликать не надо. Вяземцев сгрузил пакет на кресло и вытянул упаковку с пивом. Поднос устроил тут же на полу и опустился рядом. Рогозин вновь уткнулся в экран, на котором носился Кэш с мячом. Алексей узнал дачу Рогозиных. На заднем плане мелькнул сам Вяземцев, перебиравший шампуры на мангале. Рогозин вёл съемку. — Прошлое лето, — узнал он. — Твой день рождения. Мне жаль, что ты потерял пса, — Алексей повернул голову. — Зла не держи. Лицо Севы, не отрывавшегося от записи, исказила гримаса. — Ты за дворняг не в ответе, — он потянулся к угнездившемуся на ноуте стакану и залпом опрокинул в себя остатки тёмно-янтарного содержимого. Ополовиненная бутылка медового Jack Daniel's стояла рядом. Вяземцев проследил за ним, неодобрительно хмурясь. Мешки под глазами Севы красноречиво свидетельствовали о том, что тому давно следовало остановиться. Не молоденький уже, но горевать Рогозин право имел — Кэш умер прошлой ночью, так и не выйдя из наркоза после проведённой операции. В своей собаке Сева души не чаял: баловал, любил, и пёс платил ему тем же. Людям бы такую верность. Последнее Алексей произнёс вслух, сам того не заметив. Сева поднял голову, глянув на него мутными глазами. — Люди… — выдал брезгливо, — сволочи по своей сути. И я… сволочь. — У Кэша не выдержало сердце. Ты сам говорил, что непорядок с мотором у него был ещё с рождения. Заводчика стоило бы засудить за то, что продал тебе больного щенка. — Я бы от Кэша всё равно не отказался. — Как и я от Макса. Старый мешок с костями портит воздух и рыгает по углам, но я готов простить ему все его недостатки. Рогозин его шутку не поддержал: — Сволочь я из-за иного. Из-за Романа. Вяземцев замер, не донеся банку до губ. — Причём тут Роман? Ты его едва знал. — И тем не менее он приехал ко мне просить о помощи, когда твой отец подал то безобразное заявление в милицию. Просил меня стать его адвокатом. — Почему тебя? Сева криво поднял уголок губ. — Видать, моя слава бежала впереди меня, — сказал едко. — А возможно, считал, что я смогу убедить двоюродного брата остановиться. Я отказал ему, сослался на то, что не хочу вляпаться в семейный скандал. Он знал, что я откажу, но моё предложение свести его с иным адвокатом даже слушать не стал. Перед отъездом Роман оставил мне письмо. — Письмо? — Вяземцев прокатил кадык по горлу. — Для тебя. Но я его тебе так и не отдал. — Почему? — Потому что боялся, что ты не выдержишь. Ты помнишь, что натворил после его смерти? Решил последовать за Романом. Взваливать на тебя ещё и его откровения — было бы слишком жестоко. — Ты не имел права его читать. — Лицо Алексея побелело, желваки выступили под кожей. — Где письмо? — Есть ли смысл бередить старые раны? — Это мне решать, — сцедил он сквозь зубы. Старый ты мерзавец, Сева. Как ты мог столько лет молчать и прятать письмо?! — Я его уничтожил, — Рогозин отвёл взгляд. Очередная ложь. Вяземцев поставил пиво на пол. — Отдай письмо, Всеволод. Ты дёргаешь носом, когда блефуешь. Рогозин некоторое время сидел не шевелясь, прежде чем грузно поднялся. Подойдя к столу, он дёрнул на себя верхний ящик и вытянул спрятанный под бумагами пожелтевший конверт. Вернувшись, он подал его Вяземцеву. Алексей протянул руку, пальцы дрожали. Прикоснуться к письму означало разнести в клочья с таким трудом выстроенный барьер между ним нынешним и прошлым. Вернуть себя в мучительное самокопание и тоску. В груди заныло, острая боль перехватила горло спазмом, что отпустил, только когда он с хрустом смял конверт в кулаке и поднялся. Рогозин смотрел на него глазами больного пса: знал, что его поступок Вяземцев не простит. Но и хранить то, что давно и изощрённо истязало его совесть, больше не желал. — Роман сожалел о том, что поддался влечению. Алексей, успевший добраться до двери, остановился. — Он любил меня, — бросил он глухо, не оборачиваясь, — это было не влечение, Сева. — Разве? — Рогозин рисковал нарваться на кулак, но всё же продолжил: — На сколько он был старше тебя, Лёша? На добрый десяток лет? — И что с того? — Чтобы любить, нужно не только укладывать в койку. Необходимо иметь нечто общее вне постели. Он был взрослым мужчиной, а ты — мальчиком. Что вас объединяло, кроме секса? — Напомнить о разнице в возрасте между тобой и Юленькой? — Именно потому люблю лишь я, — честно признал Рогозин. — Юльке от меня нужно иное — стабильность, обеспеченность. Дом и возможность выдаивать мой карман. Я не заблуждаюсь, в отличие от тебя. Романа влекла твоя молодость, доступность, с тобой он видел себя таким, каким был до своего грехопадения. Но насколько долго вы бы пробыли вместе? Что ещё смогли бы разделить через время? — Этого я уже не узнаю, — в тон Вяземцева вскользнул лёд. — Благодаря отцу. — Леонид пытался тебя защитить. — Рогозин вздохнул. — Таков долг родителя. — Вот и ограничился бы тем, что уже совершил — набил Роману морду. Но он пошёл дальше, решил его уничтожить и своего добился. — Ты знаешь, что у Романа была интрижка с его преподавателем? — задал другой вопрос Сева. — Что с того? — Преподаватель годился ему в отцы. А до этого у Романа был ещё один взрослый любовник. Он тяготел к отношениям со старшими мужчинами. — Только давай без оценки его «статуса». — Ты не подходил Роману. Ваши отношения закончились бы, как только он нашёл того, кого искал. Взрослого партнёра… — Хватит, Сева, — оборвал он. От слов Рогозина становилось всё тяжелее, словно тот вколачивал гвоздь за гвоздём в крышку гроба того, что считал для себя святым. — Хватит. Рогозин замолчал. Алексей покинул кабинет. Подхватив стакан, Сева рухнул в кресло. Как он спустился вниз, сел в машину и выехал из двора — из памяти Алексея слизало напрочь. Вбитый автоматизм водителя, а не Вяземцев вывел автомобиль на трассу. Письмо он сунул в карман, но проколесил несколько кварталов, прежде чем выбрался из потока живого железа, сдал к обочине и остановился. Рука полезла в карман за конвертом. Он включил освещение салона, вытянул мятый листок, вырванный из тетради, разровнял его на оплётке руля и впился в строки. Дыхание оборвало на половине письма, до конца текста добрался, не осознавая, что беззвучно сотрясается плечами, давя зубы в тщетной попытке удержать постыдные слёзы. Что смывал солью со щёк — свою наивность или сожаление о потере, не сказал бы и сам. Рогозин был прав, но лишь отчасти. Роман сожалел об их связи и просил прощение. Лучше выбрал бы что-то одно, но Роман хотел быть честен с самим собой и с влюблённым в него мальчишкой. Смяв письмо, Алексей отбросил его на соседнее сиденье и что было силы сжал руль до хруста в костяшках пальцев. На лобовое стекло падал снег, укрывая от него шумную трассу и темневшие впереди высотки новостроек. Время текло, не осаживаясь в сознании. В себя его привёл резкий сигнал по соседству. Алексей завёл мотор. Дворники очистили белую пелену. Автомобиль вернулся в поток автомобилей, неся Вяземцева туда, где он мог обрести покой или с той же вероятностью его потерять. Под дом Сенцова он прибыл уже в темноте. Припарковав машину перед подъездом, Алексей опустил стекло, впуская ночной холод в салон, закрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Есть ли у нас нечто общее, Димон? Или же я снова ошибся и нас связывает только постель? Вяземцев поднял веки, устремив взгляд к верхним этажам высотки. В квартире Сенцова и его дружка горел свет. Если ли у нас всё по настоящему, ты выйдешь, Димон. Ты меня услышишь… Он погрузил себя в темноту, проваливаясь в безвременье. Хлопок двери сопроводил скрип кожи соседнего сиденья. — Лёша… Вяземцев одеревенело повернул голову. Димон смотрел на него встревоженными глазами. Губы Алексея посинели, Вяземцева трясло мелкой, неконтролируемой дрожью. Левый рукав, плечо и волосы Злюки усыпало налетевшим внутрь снежком. — Ты меня услышал… — он повалился на парня, утыкаясь лицом в его плечо. — Я знал, что услышишь, — выдохнул, слепо тычась губами в длинную шею. Димон неловко обнял его, позволяя ледяным ладоням пробраться под растянутый свитер к теплу тела. — Пойдём со мной, — сказал, ловя будоражащее прикосновение губ к чувствительному участку за ухом. Вяземцев кивнул. За Димоном он пойдёт, куда бы тот не позвал.