Фейерверки

      Новогодняя суета всегда прекрасней любой суеты. Есть в ней что-то такое волшебное, захватывающее, но в тоже время по-семейному уютное. Новогодняя суета накатывает внезапно: сначала за окном начинает рано темнеть, но путь всегда освещают развешанные повсюду яркие мерцающие гирлянды или блестящий в лунном свете снег, потом дома начинает пахнуть теплом, свежестью, хвоей и мандаринами, которые обязательно килограммами тащат домой даже аллергики. Ну потому что надо. Какой Новый год без мандаринов?       В это время надо собираться семьями, друзьями, парами, накрывать столы, готовить яства, доставать из дальних углов новогодние украшения, мишуру, ёлочные игрушки, развешивать всё это по квартире, любоваться, радоваться, улыбаться. В это время надо впадать в детство, всей душой надеяться на счастье, загадывать желания и верить, что они обязательно сбудутся.       Антон перед самым Новым годом в празднике разочаровался. 30 декабря ровно в полночь от него ушла Ира. Со скандалом собрала чемоданы и уехала к подруге, пообещав перед этим, что никогда больше не вернётся. Антон сначала постарался набухаться сам, но вышло как-то безнадёжно, поэтому недолго думая он позвонил Диме, который тут же взялся за восстановление дружеских нервов и предложил Антону праздновать Новый год в тесной семейной компании Позовых и Шеминовых.       Шастун сначала наотрез отказался, планируя весь праздник пить, плакать, а потом повеситься на гирлянде, но 31 вечером вдруг приперся к Диме домой с бутылкой шампанского и банкой красной икры.       И вот сейчас Антон шагал по широкому коридору Позовской квартиры, будто по тонкому канату, натянутому между двумя небоскрёбами. В каждой руке он нёс по огромной салатнице с оливье, на сгибе локтя стояли тарелки, а под мышкой была зажата коробка с салфетками. Катя сказала нести по одному, чтобы не дай бог не уронить, но Антону было лень таскаться несколько раз до кухни и обратно, и он «упростил» себе задачу, забрав всё и сразу. Ну, кроме большой тарелки с фруктами: она не вмещалась в руки, а в зубах не держалась.       — Шаст, ты идиот?       Антон ничего не ответил, боясь потерять и так еле найденный баланс, но благодарно вздохнул, когда Дима забрал одну из салатниц и половину тарелок.       — Что сразу идиот? Новатор! — ухмыльнулся Шастун, переступая через порог огромной гостиной и ставя всё на овальный стол, который они с Димой и Стасом полчаса назад, проклиная все большие застолья, перетащили из кухни.       — Антош, возьми ещё блюдо с фруктами! — крикнула из коридора Катя, опасно раскачиваясь на стуле, чтобы достать с верхней полки запрятанные туда с прошлого праздника хрустальные фужеры, и Дима поспешил ей на помощь, пока Антон в темпе вальса направился на кухню.       На кухне было тепло, даже жарко, по дверцам шкафчиков были развешаны гирлянды и разбросаны дождики, даже одну из столовых ножек кто-то обмотал мишурой, а за окном темнело по-зимнему беззвёздное небо и мерцал в свете фонарей снег.       Антон на пару секунд замер, глядя, как кружатся крупные снежинки, падая на подоконник, потом на пятках повернулся к столу, взял в одну руку огромное блюдо с фруктами, а в другую объемную вазу с мандаринами и широкими шагами направился в коридор, по пути чуть не столкнувшись со Стасом.       — Давай фрукты. Дима сказал тебе помочь.       — Да я и сам бы справился, — фыркнул Антон, аккуратно сгружая блюдо на друга и обхватывая вазу с мандаринами обеими руками, и продолжил движение.       А потом поскользнулся на брошенной кем-то посреди коридора мишуре и упал на спину, неловко размахивая руками в попытке закрыть лицо от неизменно вызванного силой притяжения дождя из мандаринов.       — Ну рукожоооп… — процедил сквозь зубы Дима, забирая крепко сжатую вазу из рук Антона. — Найди себе кого-нибудь, кто тебя на руках носить будет. Я этого человека обоготворю.

***

      За окном взрывались фейерверки. Некоторые вдалеке, так, что видно было только далёкие отблески, будто кто-то обливал небо тонким слоем цветной акварели, а потом быстро стирал её, а некоторые так близко, что в номере аж окна тряслись, грозясь вот-вот просыпаться на пол тысячью осколков.       Серёжа на всякий случай отошёл от окна и покосился на равнодушного ко всей этой свистопляске Арсения, который сидел на чёрном диване и смотрел на него сквозь стакан с расплавленным янтарём.       — Пьёшь?       — Пью.       — Пить плохо, — ухмыльнулся Серёжа, плюхаясь рядом, но всё ещё наблюдая за вспышками за окном.       — Плохо тому, кого закодировали недавно, а не тому, кто залечивает таким образом душевные раны.       — Боже, какие мы ранимые, — фыркнул Матвиенко, глазами прослеживая путь какой-то искрящейся ракеты от пустыря рядом с отелем до лунного серпика. — И что это они зачастили? Надо и нам взорвать. Ты купил?       — Нет, — равнодушно ответил Арсений, даже не глядя на богатую палитру эмоций на лице друга.       — Почему?!       — А меня просил кто-нибудь?       — Я же тебе звонил! Когда ты сюда ехал. Ещё плохо слышно было, так я тебе в трубку орал, чтобы ты купил эти грёбаные фейерверки! Хоть одно бы развлечение было на этот чёртов Новый год! Так мало того, что мы из-за тебя в Воронеже застряли, ты ещё и пьёшь, как распоследнее унылое говно!       — Ты мне не звонил, — абсолютно ровным голосом перебил гневную тираду Арсений, вливая в себя остатки жгучего ледяного коньяка, и, чуть изогнув бровь, проследил за тем, как Серёжа суетно схватил телефон и принялся в нем копаться.       — Да как же не звонил? Кричал же, купи, мол, фейерверки, хлопушки там всякие. Шумно было, но ты ж ответил тогда, мол, ладно, куплю. Ещё ж удивился, что я тебе позвонил… Сейчас, сейчас покажу. Есть же у меня в исходящих…       Серёжа открыл исходящие вызовы и с какой-то тупой непонятливостью, как баран на новые ворота уставился на последние в списке имена. «Поз» исходящий, «Поз» неотвеченный, «Поз» неотвеченный… И вспомнил, как удивлённый Дима несколько раз переспрашивал у него, почему Серый просит именно его купить эти фейерверки, явно подразумевая то, что они празднуют по отдельности.       Нет, у Позова с Поповым совершенно разные голоса, но под монотонный шум проезжающих мимо машин с то и дело прерывающейся связью Серёжа, наверное, и маму свою не отличил бы от Шастуна, не зря же ему на «Громком разговоре» надевали наушники с такой громкой музыкой, от которой у другого импровизатора уже давно бы уши в трубочку свернулись.       — Я же говорю, ты мне не звонил, — равнодушно пожал плечами Арсений, даже не смотря на экран Серёжиного телефона, пока Матвиенко упорно боролся с желанием постучаться лбом о столешницу.       — Надо ему звонить, — наконец обречённо произнёс Серёжа.       — Кому?       — Кому, кому… Позу, конечно. Слёзно упрашивать поделиться фейерверками, которые он наверняка купил по моей просьбе.       — Нифига он тебе сейчас не отдаст. До Нового года пятнадцать минут. Потом взорвёшь тут всё к чёртовой матери, а пока тащи шампанское — будем понижать градус. И да, телевизор включи…

***

      — Да не включается, блин! — Проворчал Дима, одной рукой силясь заставить работать пульт от телевизора, а другой поддерживая сидящую у него на коленках Савину, пытающуюся почистить один из упавших на Шастуна мандаринов. — Что вы с этим пультиком вообще делали?       — Его Демид скушать пытался.       — Не скидывай всё на сына, ты им орехи колол!       — Ну было один раз. Я думал, он крепкий, выдержит. Скотч есть? Я случайно надпись «С Новым годом» порвал.       — Посмотри на тумбочке. Где шампанское?       — На столе уже. Кать, когда ты уже эти фужеры принесёшь?       — Домываю. Не кричи так!       — Понесёшь сюда, ни за что не давай их Шастуну! Слышишь? Ни за что!       — А где, кстати, Антон?       — Да здесь я, здесь. Курить ходил.       Суета сует закончилась минут через десять, когда все собрались в гостиной и расселись вокруг овального стола. Катя расставила бокалы, Дима придирчиво выбрал шампанское, Стас с Дариной принялись ликующе переключать каналы заработавшим, наконец, пультом, Савина пыталась отобрать у Демида недочищенный мандарин, а Антон просто с улыбкой следил за этим всем, думая, что может и хорошо, что этот Новый год он празднует без девушки.       — Всем тихо! Обращение президента.       И все послушно замерли, глядя на экран. Даже дети ненадолго успокоились, схватив вручённые им Катей непроливайки с соком.       А потом начали бить куранты и суета возобновилась. Дима в спешке открыл шампанское, забрызгав им пол и быстро разлив по бокалам, которые все молниеносно выхватили и начали думать, что же такое загадать. Такое, чтобы обязательно сбылось. И Антон думал.       Антон думал, надо что-нибудь глобальное, типа мира во всем мире, думал, надо материальное, чтобы деньги, квартира, машина новая, думал, что-нибудь по-детские наивное, вроде исполнения всех желаний, вечного счастья. Счастья, счастье…       Найти бы в этом году своё счастье. Настоящую любовь, чтобы навсегда, навечно, беспамятно.       А потом вспомнил случайно брошенные Димой слова и ухмыльнулся.       И чтобы любовь моя тоже во мне души не чаяла, прямо на руках носила.

***

      Серёжа на обращение президента кривлялся и ехидничал, повторяя заезженные фразы.       — Дорогие россияне, в этом году было хреново, в следующем будет лучше. Но это не точно. И так каждый год!       Арсений усмехнулся, сдувая пыль с найденных в номере стаканов и краем глаза поглядывая на эмоционального друга. Может и хорошо, что они опоздали на поезд и остались в Воронеже, потому что в другом случае Арс бы напросился на какой-нибудь корпоратив. Бегал бы, улыбался широко, но фальшиво, кричал, шутил, вслух отсчитывал секунды до Нового года, пытаясь закрыть этим напускным весельем дыру в душе, затолкать в неё побольше мишуры, игрушек, огней, шампанского, чтобы не пугала своей пустотой, а светилась изнутри, как новогодняя ёлка.       А когда били куранты, Арсений стоял со стаканом в руке и болезненно сжимал его, с тоской вспоминая, как буквально несколько лет назад праздновал Новый год с женой и дочкой, с меланхолией смотрел на пролетающие за экраном телевизора московские панорамы, на Серёжу, который с мечтательным видом загадывал наверняка что-то непрактичное, например, чтобы завершить в этом году свой долгожданный обмен скрепки на квартиру, или чтобы Позов фейерверками поделился…       Куранты били девять, десять…       Найти бы в этом году кого-нибудь, кто меня никогда не оставит, будет любить наивно и безвозмездно. А я уж обязательно отвечу тем же. Да что там, я этого человека на руках носить буду! ***       — Да. Представляешь, звонит мне такой и орет прямо в трубку: «Фейерверки не забудь купить!» Я его, естественно, спрашиваю: «Какие фейерверки? Я домой еду.» Ну он не расслышал, кажется, переспросил, а потом снова начал мне талдычить: «Купи, купи. Какой Новый год без фейерверков?» Я посмеялся, конечно. Ну, думаю, пьяный. Что с него взять? Но хлопушки эти всё-таки купил. Сейчас покушаем, пойдём взрывать?       Дима в красках рассказывал Стасу какую-то историю, одновременно накладывая себе салат, но потом прервался на телефонный звонок и, пока отвечал, чуть не покатился со смеху.       — Алё. Серый? Фейерверки? Ну, купил. Да, да. А зачем подъезжать? Давайте вместе. Да, мои не против. Да чё там, праздник ведь. Давайте тогда через полчаса как раз на том пустыре рядом с вами. Окей? Давай, пока.       Антон в разговор не вслушивался. В памяти его всё ещё летало то отчаянное желание, произнесенное под бой курантов. Он вдруг подумал, кого бы действительно хотел видеть рядом с собой, когда просил материализовать свои мысли, и испугался возникшего перед глазами образа. Потому что человек этот очень близко ему знаком, потому что кто-кто, а он никогда бы не подумал об Антоне кроме как о хорошем друге.       Разбитое Ирой сердце прошло на удивление быстро, потому что оно и не билось никогда. Они будто весь этот год готовились к тому, чтобы разойтись, и Антон не принял это только потому, что произошло все слишком быстро, да ещё и накануне такого светлого праздника. Что-то во всем этом было не правильно, не так. В том, что Ира чаще пропадала на работе, реже звонила, в том, что Антон вдруг понял, что ему чуждо находиться в их общей квартире, что целуя её, он видит глаза совсем не тёмного каре-зеленого цвета.       Отчаянно захотелось курить. Антон пошарил в кармане узких джинс, достал пачку сигарет и разочарованно потряс, вслушиваясь в лёгкое шуршание, свидетельствующее о пустоте.       — Дим, — Антон легонько толкнул друга в плечо, привлекая внимание, — сигареты есть?       — Посмотри на балконе. Рядом с пепельницей должны лежать.       Но на балконе лежала лишь полная пепельница и две стерильно пустых пачки. Антон глубоко вдохнул морозный воздух, ощущая покалывание в лёгких, и выдохнул так тяжело, будто на него вдруг свалились проблемы всего человечества.       Да причём тут человечество? Ему бы со своей разобраться: неожиданной, тайной, с большими морозно-синими глазами.       Антон вышел с балкона, решительно направившись в коридор, где стремительно и суетливо натянул на себя куртку и вставил ноги в высокие ботинки.       — Шаст, ты куда?       — За сигаретами. Я быстро.       Дима удивлённо изогнул бровь, недоверчиво глядя на так резко свихнувшегося друга.       — Кто их тебе продаст через пятнадцать минут после Нового года? Антон, да стой…       — Ничего, я всё равно сбегаю. Тут не далеко, — крикнул Шастун уже из подъезда, на ходу застёгивая молнию.       — Да стой, у нас же ещё есть…       Фразу Дима не закончил: обращаться было уже не к кому. Недовольно покачал головой и закрыл дверь.       — И куда этого идиота понесло без шапки и перчаток? — удивлённо спросила выглянувшая в коридор Катя.       Позов пожал плечами.       — К Ире, наверное, побежал. Мириться. Собирайтесь, пойдём фейерверки взрывать. Заодно и их подхватим, если вдвоём придут.

***

      — И что опять нашло на этого идиота? — протянул Серёжа, обращаясь к только что захлопнувшейся перед ним двери, за которой минуту назад скрылся Арсений. Редко у кого возникает резкое желание побродить по полупустым холодным улицам незнакомого города через пятнадцать минут после Нового года, но Арс такой человек… Мягко говоря, своеобразный. Себе на уме. Да попросту сумасшедший!       Матвиенко покачал головой, вспоминая, что недавно договорился встретиться с Димой, и спешно оделся, закидывая в карман телефон и ключи от номера. Успеть бы ещё догнать это чудо в перьях, заблудится ведь.

***

      Антон вздрогнул, когда небо разрезала яркая вспышка и заворожённо уставился туда, где раскрывали свои бутоны и моментально увядали огромные огненные цветы.       Что-то там Дима говорил про фейерверки… Кажется, Сер…       Додумать Антон не успел. Неаккуратно наступив на поразительно ровный лёд, отклонился как в замедленной съёмке и, неловко подвернув под себя ногу, упал назад, больно ударившись вовремя подставленными локтями.       — Ааай, блять! Блять, блять, блять…       Словарный запас на время покинул его, заменившись сплошными эмоциями, но моментально вернулся, когда Антон попытался встать, опираясь на какую-то подозрительно вялую и непослушную правую ногу. Трёхэтажная матерная конструкция, снабжённая лихо закрученными метафорами, заглушилась очередным фейерверком, который теперь уже не казался столь прекрасным. Скорее издевательским, будто кто-то от души радовался Шастуновским неудачам.       Антон снова попытался встать, опираясь на обе руки и левую ногу, но потерял равновесие и упал, шипя от разочарования. Вторая матерная конструкция оказалась на этаж ниже и в ней преобладали эпитеты, но всё равно стало чуть легче.       «Ну и чёрт с ним!» — подумал Антон, повалившись спиной в снег, и уставившись на небо.

***

      Арсений не любил пьяниц. Ему вообще не нравились люди, которые не знали меры, пусть это была мера в спиртном, сказанном, сделанном. Но по иронии судьбы единственный человек, которого Арсений по-настоящему любил, понятия не имел о том, что такое мера. На руках у этого человека вечно висело такое количество украшений, что позавидовала бы любая цыганка, смеялся этот человек так, будто звонкий смех действительно продлевал жизнь на многие годы, взгляд у него был всегда такой чистый и прозрачный, что видно было все находящиеся на дне эмоции, и за все прожитые двадцать шесть лет он так и не выпал из детства.       А ещё этот человек, кажется, понятия не имел, когда стоит уйти из чужих мыслей. Но в этом уже был виноват Арсений.       Падал снег, грохотали фейерверки, сверкали гирлянды, смеялись в тёплых квартирах люди, отмечая праздник, а Арс плёлся по холоду через незнакомые улицы, зябко кутаясь в широкую куртку. В голове у него кружились стайками беспокойные яркие мысли, и он просто хотел их заморозить или выгнать в тёплые края. Главное, пусть улетают.       Тёмная длинная фигура, идущая навстречу Арсению, вдруг неловко взмахнула руками и завалилась на спину. Попыталась встать и снова упала. Ночную тишину разрезала громкая матерная тирада под аккомпанемент взрывов.       Арсений не любил пьяниц, но как же знакомо звучал голос этого высоченного неудачника. Интересно, что он здесь забыл в такое время? Они же должны были лететь куда-то с Ирой. Может, что-то случилось?       Арсений подошёл ближе, беспокойно нахмурившись, но, при виде распластавшегося в снегу Антона, непроизвольно улыбнулся и вместо обычного приветствия резко, но с какой-то непонятной нежностью в голосе выпалил:       — Шаст, ты идиот?       Антон удивлённо повернулся на знакомый голос и вдруг широко-широко улыбнулся.       — Нет. Просто фейерверки красивые, а отсюда видно лучше.       — Всё ясно, — укоризненно вздохнул Арсений, и этот вздох никак не вязался с улыбкой на его лице. — И сколько же ты выпил?       — Всего один шампань бокальского, — уверенно произнёс Антон. — Ой, то есть… Походу я ещё и головой ударился.       Усмехнувшись, Арсений сел на корточки рядом с парнем и с удивлением отметил, что борется с желанием распластаться рядом.       — Шаст, вставай, отморозишь ведь себе всё.       Антон обречённо вздохнул и попытался подняться, шипя и поскуливая при опоре на больную ногу, но больше не срываясь на матерные тирады.       — Что такое? — беспокойно спросил Арсений, взглянув на мученическое выражение лица парня, и молниеносно оказался рядом, закинув его руку себе на плечо.       — Да ничего. Ногу, кажется, подвернул, — Антон попытался стоять самостоятельно, но всё равно с благодарностью взглянул на поддерживающего его Арса.       — Тебе, наверное, в травмпункт надо.       Шастун в ответ лишь отмахнулся, болезненно поморщившись при попытке встать на обе ноги и пройтись пару шагов.       — Да что зря людей тревожить? Будто я ногу раньше не подворачивал. А эластичный бинт Дима наложит. Он же всё-таки врач.       Арсений удивлённо посмотрел на Антона, пытаясь выявить симптомы сотрясения, а потом осторожно спросил:       — Так он вроде был стоматологом?       — Стоматологом и остался, — почему-то горько усмехнулся Антон, сильнее наваливаясь на Арса, чтобы отряхнуть облепленные снегом штанины, — только с таким другом как я надо быть универсальным врачом.       — И куда же тогда?       — Как куда? Позов с Шеминовым фейерверки собрались взрывать на пустыре рядом с отелем. Я посмотреть хотел. Тебе разве не интересно?       Арсений скептически взглянул на друга, но потом понял, что тот не шутит, и в каком-то немом исступлении изогнул брови.       — Ни за что, Шаст. Сейчас пойдём в ближайшую больницу или к тебе домой. Ногу всё-таки перебинтовать надо…       — Да ладно тебе, Арс… Новый год же! Не хочешь, я сам дойду.

***

      Арсений стоял на своём до конца и всегда знал, что будет лучше для окружающих и для него самого. Он на сто процентов был уверен, что перевязка необходима и что Шастуна надо спешно тащить домой, но у Антона такой был протяжный и печальный взгляд…       Боже, Шаст, какой же ты ребёнок. И никогда я на это не поведусь.       Но через двадцать минут ковыляния по влажному снегу и скольжения по льду в попытках найти равновесие они стояли на том самом пустыре.       А в небо летели тысячи разноцветных огоньков и разбивались там, превращаясь в огромные яркие букеты. И сердце щемило от осознания какого-то невероятного счастья, которое вон там, за углом. Только повернуть, пройти пару шагов, дождаться, пока минутная и часовая стрелка сойдутся на цифре двенадцать.       Дима стоял с широкой улыбкой, обнимая за талию Катю, которая держала за ручку маленькую Савину. Стас целовался с Дариной, держа на руках Демида, Серёжа радостно что-то кричал, запуская фейерверк за фейерверком, а в промежутках разряжая хлопушки с разноцветным серпантином.       Арс смотрел, как Антон с по-детски счастливой улыбкой наблюдает за разноцветными взрывами, и сам улыбался нежно и открыто, как ни в один Новый год до этого.       А Антон просто стоял и думал о том, что ни подвёрнутая нога, ни замерзающие руки, ни тоскливые мысли ни за что не смогут испортить эту ночь.       И оба, кажется, догадывались, что загаданные ими желания были исполнены. Главное, не упустить свой шанс.