Взаимность

— Разденься, — бескомпромиссно приказала Жанна, и Ванитасу вмиг показалось, что всепоглощающий лесной холод, все еще ощущаемый по всему телу, особенно сильно в онемевшем лице, ногах и пальцах рук, подобрался к самому сердцу. В следующее мгновение Ванитас удумал воспользоваться постоянно используемым в роли щита сарказмом, но не сумел: онемение сдавило дыхание, призванное к жизни той же стужей, что все никак не желала отступить прочь, или твердым, не терпящим пререканий взглядом Жанны. Либо тем и другим разом. Ванитас вполне предпочел бы дрожать в отсыревших, стоило чуть пододвинуться к огню, вещах, стерпеть дрожь, горячку и даже смерть, только не беззащитность и не насмешку. Но было видно, Жанна не позволяет, и Ванитас по давно въевшейся в подсознание привычке, подчинился тому, чья сила и воля превосходили его собственные. К тому же — Жанна сама подала пример, так спокойно распутывая перед Ванитасом шнуровку собственного наряда, будто он уже был ее мужчиной. И Ванитас ощутил одновременно два рода боли: первая расплылась по застывшему телу, когда по нему скорей побежала кровь; сердце застучало сильнее, стоило Жанне снять с себя что-то новое; вторая порождалась невыносимым страхом того, как Жанна отреагирует на то, что представляет из себя Ванитас без платья. Он предлагал провести вместе ночь, твердо зная, его оттолкнут, откажут, и не придется ничего делать. Слова давались легко, не то что каждая расстегнутая пуговица. Но ничего другого не оставалось, как пересилить себя, хотя было невыносимо смущаться сильнее женщины, которой ты сам заявлял, что хочешь ее. Ванитасу оказалось мучительно неуютно демонстрировать себя ей — такой по-совершенному прекрасной. Стоило раздеться до пояса, как Ванитас немедля прикрыл плечи обнаруженной в хижине простыней. Это только чтобы спастись от холода, неуверенно лгал он себе, стоило Жанне, облаченной в одну сорочку, приблизиться к нему, почти прижаться, заставляя ощущать свое дыхание на лице. А не чтобы спастись от беззащитности, от стыда, от собственной неопытности в любви, будто тем же щитом прикрытой в начале знакомства напористостью и эксцентричностью. — Давай согреем друг друга, — предложила Жанна, давая ответ на все его прошлые заигрывания и предложения, так тихо, что он едва различил ее слова перед тем, как их губы соединились. Я не могу отказать ей в этом, понял Ванитас, с наслаждением отдаваясь глубокому поцелую, от которого холодное онемение в груди медленно растворилось, как кусок сахара в чае. Я не могу отказать себе в этом, понял он, стоило ей оторваться, чтобы совсем избавиться от одежды. Мне нужно, чтобы мне отвечали. Я лгал, когда говорил, что нет. Я не заслужил этого ласкающего, почти восхищенного взгляда, считая, что такой девушке как Жанна может быть важно нечто настолько бренное, как красота. Ей нужно другое, то же самое, что и мне, понял Ванитас, снизу вверх глядя на ее тело, прекрасное в бликах огня, словно выточенное из совершенно гладкого куска мрамора. И Ванитас понял, что поднимется с пола уже опытным мужчиной. Эта мысль совсем согрела его. Если Жанне нужно то же, что и мне, подумал он, я отвечу ей. Смотри и ты, решился он, слегка расслабляя руки, позволяя ткани опасть вниз, открывая чужому взгляду все больше носимых на себе отметин. Смотри на то, что от меня осталось: срезанных полос кожи, выжженных, вырванных инструментами в лаборатории, изуродованных ужасными швами, свободных от чужой метки — не сделать прежними, безупречными и гладкими, способными восхитить своим прикосновением женщину, не вернуть. Все остальное я готов отдать тебе, Жанна. И тогда Ванитас изумленно понял, что это взаправду именно так и есть.