Красный

Стекло разрывается вспышкой от головки биты, влетевшей в тусклую лепешку - кислое, расплывчатое отражение вывески, - молнии стынут, они остаются неровным контуром поперек скривленной от напряжения моськи. Бита выползает из салона лениво, проскальзывает по капоту, пролетает по кругу и так же сочно целует окно, свистнув в паре сантиметров от бокового зеркала. Автомобиль выплевывает стекло, щедро заливая им асфальт, ссыпая его крошкой под тяжелые ботинки, - Минхо переступает с ноги на ногу и почти чувствует, как трещат под ним осколки, но его это мало заботит, когда он, отшвырнув биту на выпирающий зад тачки, одергивает рукава кожаной куртки и просовывает руки в салон, - на губах его один только скользкий дух выжранной за компанию дешевой дряни, от которой не получилось, не хотелось почему-то вдруг отказаться - одно «да», одно «господи, как можно быть таким невежливым, прощу прощения», «наливай, чем я думаю» и прибавка на горькую «Е» - королеву пищевых концерагенов, шлепает по нервам, больше, чем по здоровью - Минхо сам сожрет свою опухоль, да ему по бара-мать его-бану, но рубиновый ритол - харчок в темечко, нож в спину, он не считается с тем, что его травят на частных вечеринках. Ему не нравится, ему не сладко, он царапает ногтями замок бардачка и, корча рожицу из своего набора максимально недовольных и по-ребячески обиженных мордашек, думает о том, что с такими лицами, какими бесстыдно светили те зубастые твари два часа подряд без единой судороги в мышцах и сердце, ему, должно быть, рано или поздно пихнут стакан разведенной в воде гуаши и скажут «bon-сука-appetit», оттенок мерло из паршивых пальчиковых красок, ты не смотри так пристально, сладкий, это же блядские «дети Эдуарда», гранат, дикая и необузданная мощь, пей залпом, посошок, поминки, - похерам, кому какое то самое, собственно, если здесь тертая помада в сиропе. Жри, мразь, пока жрется. Мы же все знаем, каково оно, когда тиканье в башке не считается ни с одним годами выстроенным биоритмом - оно чмокает поперек белого энергетического шума, Минхо - тик, Минхо - так, Минхо не успевает вдарить по бардачку битой - не пугает самого себя бесчеловечным, уродским углом, под которым пришлось бы замахиваться, ибо за шкирку дергают так резко, что он не успевает втянуть голову в плечи - проезжается затылком прямо по раме дверцы. Минхо - энергия дзынь, он растворяется во вселенной и не слышит ни одного «кабум» под ребрами, потому что оркестр шпарит под коркой мозга громко по параметрам «слишком» - Минхо не знает, может, это просто он сам такой страшненький и бракованный, - он парится о том, что ловит в потоке собственного едва осознаваемого бурчания, когда перешагивает с глюка на глюк, оно не имеет смысла, потому что это все - вроде эха, вроде уже когда-то рассказанной, но прочно забытой или пропитой истории. Похоже, фильмы с крайней степенью драматизма иногда имеют честь не гиперболизировать лишнее, - и сердце Минхо, - рано или поздно они у всех забывают движения своего танго, - спит. Недвижимо и ровно. Если по органам кислород заносит пульсация болезненно елозящего в черепушке мозга - без проблем, катит, у Минхо не атрофировались мышцы и печень. — Как голова? — Ударился. — Если в детстве - заметно. Сейчас - похеру, — его откидывают на асфальт, он кое-как опирается об него рукой и приземляется задницей на хилую россыпь осколков у заднего колеса - до того места стекла долетает жиденько, - зарывается аж в поры, Минхо морщится и нашаривает биту, продолжая свободной рукой почесывать затылок. — Он тебе звонил раз десять или одиннадцать, потом присел мне на уши, как у него все плохо и не прет, как мало положительной, где вторая, где третья, Галли, где третья, достань папки, Галли, принеси пиво, — парень перед ним покачивается вперед-назад, прохрустывая осколки тяжелой подошвой ботинок, он перебивает самого себя щелчком зажигалки и шлепает жалкий огонек на кончик сигареты. Тот ложится как-то косо и непослушно, спаливает ее дотла так, что начинает нести дешевым табаком. — Блядский доллар-стор, — Минхо тыкает пальцем в капризную зажигалку. — А ты меня не слушал. Я сказал брать сувенирную. Ту, что подороже. В форме гитары - ништяк. Это же долбанный «безумный Макс», она же жахает прямо из... — Чтобы смотреть любо-дорого было? — Чтобы жгла нормально, увалень, — стонет Минхо, наблюдая за неизменно прохладным ко всему лицом парня, растянувшегося перед ним во весь рост, незатейливо выпрямив плечики - сколько стараний с его-то изгаженным позвоночником - все, чтобы смотреть снизу-вверх, хотя куда уж массивнее, если Минхо практически лижет лбом пол. — Убери и не позорься. — Сдохни уже и перестань компостировать мне мозги, — выдыхает Галли, когда зажигалка, наконец, фырчит по-хорошему и выплевывает искру, годно зацепившуюся за край сигареты. Парень выпускает дерганый, неровный дымок на растерзание ветру, после чего подозрительно щурится на развалившуюся у его машины обнаглевшую тушу. — Не говори, что это одно из твоих, ну, этих. Прозрений. — Ты разбил бы мне лицо, не будь оно так. — Разбил бы тебе лицо? — Я разнес твою машину, — Минхо пожал плечами. — Может, как обычно, и разойдемся? — Не спрашиваю. Но платить будешь. Просто обидно. — Сам не ожидал. — Минхо, ты доверяешь этому больше, чем мне? — Галли переступает с ноги на ногу и почти на брюки парня, протирающего задницей асфальт, стряхивает с кончика сигареты пепел. — Я насчет этого. Насчет машины я не обижаюсь. — Нет? — Просто злюсь. — Сильно злишься? Галли задумчиво хмурит тонкие брови, чешет коротко подстриженный затылок, свободной рукой перехватывая сигарету почти с дамской элегантностью, он давится шмотком слюны со вкусом завтрака, выжранного из почти просроченного пакета зарплаты с прошлой недели, а это много что - почти желе. Галли сплевывает под ноги, а когда замечает измученный, блестящий взгляд, стучит себе по ребрам, чтобы угомонить вой сердца - одинокий волк на цепи, полный сострадания к припадошным кускам мышц. Он кривит мордашку, драматично качает головой не в ответ на один из тучи конченных вопросов, а самому себе, вроде как вылепливает почти из воздуха этакое символическое порицание. В этом столько «фу, Галли, ты такая мразь», что его почти кучевряжит, но он все равно зажимает сигарету губами и делает фирменный бросок вперед с размаху через пятку. Тяжелая подошва неизменно находит свой отпечаток на чужих ребрах, Минхо давится воздухом и заваливается на бок, обнимая себя, бедного и несчастного прозренного. Дешевая гадалка, гребаный выкидыш-маразматик, мать Тереза в кружевном белье у зеркала - в его уникальных талантах столько самолюбования, что Галли почти мнит себя святым, - куда уж дальше катиться в зад, - когда наказывает его за мизерные проделки из разряда тех, на которые он никогда бы не пошел, не визжи на ушко инстинкт самосохранения, никак не сочетающийся с желанием сдохнуть, запрятанный глубоко в мешках под глазами в сетке кровавых трещинок лопнувших от повышенного давления капилляров. Минхо, откровенно говоря, драл смертные грехи, он во все дыры долбил душевное освобождение. Желание втягивать воздух и перерабатывать его в энергию, почти эйфорическое и стабильное не считается с философией, ложью или правдой. В глазах загнанного животного нет ничего, кроме убийственного желания выжить. Как посмотрит на вас человек, залезающий в петлю над табуреточкой с подпиленными ножками, если вы наставите на него пистолет? В этом так много «ты что, гашенный?», что Минхо почти смешно. Он задрался подклеивать эти блядские ножки. Перевязывать их изолентой, вбивать гвозди, которые так и жаждали повылетать из чертовых стен и повтыкаться в его плоть, сметать металлическую стружку, будто ее могло воткнуть под мясо по молекулам, унести кровотоком и вбить эдаким алюминиевым ежом поперек артерии. Минхо уже никакой с того, чтобы поворачивать вентиль газа, мало ли, его обжаренную тушку выкинет однажды из хаты вместе с окнами. Он сдирает ребром ладони чужую засохшую кровь из-под подбородка, кривя при этом лицо на параметрах «брезгливость максималити», робко так поднимает взгляд на Галли, стыдливо проезжается по его ровным, несравнимо с позвоночником, ногам, Минхо думает о том, как это все смотрится вблизи, когда пальцами массируешь коленные чашечки и дышишь в ширинку - этот прибабах у него кусачий, морщит от него стабильно и бесповоротно, так что он отворачивается, прерывисто выдыхая пар в несколько залпов - губы сжимаются почти судорогами, он катастрофически не может это держать в узде. Минхо видит в лавине стекла, рухнувшего наземь, отражение дерганной пламенной точки в чужих руках, в какой-то момент чувствует себя танцующим язычком огня, с горем пополам выплюнутого из дешевой зажигалки. Минхо не знает, к кому обращаться, - собственный язык не поворачивается, а Галли, отпихивая его в сторону носком кроссовок, открывает дверцу авто и стряхивает с сиденья осколки. Куда деваться - надежда и самоуверенность той степени, от которой впору лечиться, делают свое дело тогда, когда не надо, а не прямо сейчас. Чужая нога проносится в полуметре от лица Минхо, вот это все безобразие из напряженной голени и места за коленкой с душедробительным названием, которое он вдел мельком в книжке по разделке мяса, - тот вдруг думает о том, что он вполне себе не против увидеть однажды поперек ночи то, как эти размашистые ступни невероятных размеров выбивают из него душу. Как эти ладони - по-детски местами припухлые, но в остальном тяжелые и угрожающие по своим габаритам, почти наугад нащупывают его сонную артерию. Это - единственная смерть, которую Минхо не полетел бы с разгоревшимся в заднице реактивным двигателем самосохранения предотвращать. Единственная смерть, которой он, весь из себя и все такое - был достоин сдохнуть. Минхо понимает, что в какой-то момент вся жизнь стала чередой глупых вопросов и ответов. Афиша на весь следующий день - это дешевое развлекалово вроде лотерейных билетиков, которые чешешь ребром монетки, скрестив пальчики. Куда пихать целый серпантин из кишок, любезно вытащенных больным в ломке у загаженного и пыльного подъезда, куда девать бешенство, наплеванное больной бродячей собакой в южном районе, куда девать шальную пулю, рванувшую обратно к хозяину поперек влетевшего в безнадежные выходные очередного задания по дряхлой, почти формальной подработке? Да без проблем - проспать в офисе, пристрелить блохастую мразь и не выходить на работу неделями, отклоняя звонки от Ньюта, будто у того хватало времени и денег на то, чтобы безвозмездно содержать еще одну невменяемость члена его основной штурмовой команды. Пакеты поступают ровно день или два, а когда Минхо начинает наживаться на чужой щедрости, то тут уже немного финита, потому что идет перестройка графика и биоритмов, потому что это не великодушие босса, а заранее проплаченные прерогативы. Потому что Ньют - монополист, а не святоша. Потому что у Ньюта время - деньги, а не возможность вырваться из лап совершенно естественного процесса. Минхо не крестит пальчики. Он становится настолько суеверным, что вообще избегает перпендикулярных прямых. Умение предсказывать собственную смерть критично дебильным и невыгодным вариантом из всех, крошит его маленькие, бедные мозги, поэтому когда Галли через пару поворотов тормозит слишком резко, башка течет кругом так плавно и тягуче, что свет от фонарей расплывается за покрошенным лобовым стеклом наподобие нефтяного пятна. Сил душевных хватает только на аналогии, неосознанные, бесконтрольные и бьющие прямо в мясо - Минхо вспоминает терпкий привкус пищевого мазута, коим разбавляют дешевую барную дрянь, - Галли кормит им бомжей и пропитывает половые тряпки, чтобы отдраивало полы до фундамента, до посыпки блядского бетона. Он на языках, как сладкие терпкие шарики вроде тех, что группируются и стайками лепятся к стенке стакана, а потом, высыхая, не ржавеют с переходом в темно-малиновый, а белеют, как щечки при смерти, как копеечная гуашь, как руки Минхо, когда Галли тянется через него, чтобы открыть дверцу. Его выкидывают, как бродячую псину, а он не может не смотреть вслед горящей автомобильной заднице, уползающей за горизонт. Розы сплавляются в мрамор - покатое убожество в трещинах и пятнах, где концентрируется краска из пипеток. Минхо знает, как работает бизнес в руках Ньюта, как в дорогие пакеты для продажи напихивать дурь, к которой намертво приклеиваются мозги, как кровь дешевую и болезненную разбавлять консервантами и ароматизаторами. Можно сколько угодно прятать папки, большому боссу, который на деле у́же большинства головорезов в плечах и бедрах раз в старое доброе дохера, - ему не нужно строить из себя мессию или волшебника, не у него одного башка на плечах цветет, все в курсе, как долго нужно «пасти» товар для элиты. Каждый съеденный кусок может забраковать состав продукта так, что будь здоров, но с этим, впрочем, справляется Тереза - лакомая фигурка и щенячья мордашка, Минхо, правда, жалеет, что от его лица, особенно в последнее время, впору лопаться зеркалам, он бы уж лучше строил из себя проститутку-диетолога, чем сидел ночами в запертых на уверенную пару замков квартирах, просовывая иглы под кожу незнакомцам, которые в папках выглядят лучше, чем в жизни, с закрытыми глазами и взбухшими венами. Мизерные крысиные «сливы» требуют с него дополнительной подготовки, это убивает время. Но альтернатива - она убивает Минхо. Это вообще почти ирония, видеть во сне приставленный к голу в какой-то подворотне нож, а не себя в зеркале, любовно накручивающим глушитель, потому что дорогой скот обитает в районах, где считают каждый вздох. Это все, впрочем, за редким исключением. Галли редко когда выползает на самые каверзные и психикодробительные «выгулы» персонала - Ньют поручает ему бар, просто потому что этот черт со всей своей барменской душниной и привычкой чесать языком под нужным градусом в него гармонично вписывается. Просто потому что Галли единственный, кто крутит пальчиком у виска, и этого достаточно, чтобы тень ночная по имени Томас сгинула - это так работает, когда особенно дорогой по квалификации персонал, который еще и на душу пришелся кроме всего прочего, требует лишний пары глаз, просто Ньюту исключительно повезло иметь под рукой ходячий прессинг, единственную рожу, кроме собственной, которую Томас способен увидеть в собственных кошмарах. У Минхо, должно быть, отсохла эмпатия, но этот полуживой гаденыш, живодер, таскающий домой часть привилегированных запасов без бабушкиных настоек и кровавой харчой в пищевых добавках, это убожество, мелькающее на горизонте то куском бесхребетного мяса, то жуткой пародией на человека, - ни гроша не стоит. Если бы у Минхо были об этом силы думать, он ничего хорошего бы не надумал, потому что осточертела санта-барбара, которую обеспечивает и подпитывает Томас одним только фактом своего существования на земле родимой и двуногими загаженной. Он - единственное, что заставляет Ньюта менять планы. Ньют - единственный, кто способен пинать график Галли, сгибая его под любым углом. Единственный, кто достает такую дрянь, какую этот лобастый может жрать. Это не столько личные предпочтения или дело принципов, - он не жалуется на то, как пашут его органы, но от него отдает не болезненной кислинкой, но какой-то горькостью. Минхо не знает. И было бы время знать, он бы знал. Если бы Галли не справлялся, он бы знал. Все их свистопляски состоят из массы людей, обрамленной одними такими отродясь Томасом, Ньютом, Минхо и Галли. У Томаса бзики, значит у Ньюта тоже, и наоборот оно тоже работает как вылизанные шестереночки в общем убогом по сути своей механизме. У Томаса бзики, значит, его имечко вылетает из договора по осуществлению надзора за баром. Его работа - работа Галли. А Минхо - просто ишак, на который можно свалить все оставшееся. Не по официальному заверению Ньюту, у которого в документах все до последнего выдоха расписано, а по хотелкам одного такого массивного и корявого Галли. Минхо устал удивляться круговороту заебов в природе. Он, правда, был не против. Но лучше бы у него «альтруизм» в базовом наборе функциональных характеристик был прописан, на костях набит, чем по весне обострялся или при каждом появлении Галли на горизонте. Правда, не против. Просто Минхо хуже. Нет, серьезно, «у меня совсем все плохо» - он пропихивает это в свой взгляд, но на данный конкретно момент он выжат, так что эмоциональную пустоту, которая подрагивает в бликах под ресницами, приходится дорисовывать самостоятельно. Видимо, он совсем уж поганый актер, раз Галли на это палит с абсолютным ничем на кривой роже, вскидывает брови и продолжает тереть стаканы. Минхо вертится на барном стуле, неловко переваливается с одной стороны на другую, закидывает локти поверх свежевымытого стола, потирает лицо пальчиками в мозолях и рваных линиях, одна из которых, единственная, которую он знает - прерывистая, как любое слово, выдолбленное азбукой морзе. Он не проверял, впрочем, но если там - имя, он скажет «хорошо». «да ради, сука, бога». — Ты опять за стойкой. — Что-то не устраивает - разговаривай с Ньютом. Или сразу с Томасом. Лично, — пожимает плечами Галли. — Если хочешь выкинуть меня из бара сегодня под предлогом одного из своих дурацких сновидений, где ты, я не знаю, споткнулся об мою ногу и влетел в столик виском, то можешь катиться к ебена матери, у меня из-за тебя последний аванс накрылся. — Я просто сказал. — А я просто прокомментировал. Вопрос исчерпан? — Галли с глухим стуком ставит очередной бокал на стойку, опирается на нее руками и кривит тонкие губы. — Все еще злишься? — Минхо вскидывает брови. — Даже так? — Твое воистину царское чувство самосохранения абсолютно не пашет, когда надо. Иначе какого лешего ты все еще здесь? — Ньют не передал документы, у меня официальный выходной. — Ага, а у Томаса неофициальный. Значит, его папки - мои папки. А раз уж ты у нас сегодня мистер безделье, торжественно перекидываю на тебя часть моей работы. Выручку можешь забрать. — Эксплуатация, — Минхо расплывается в кислой псевдоулыбке. — Я выполз из ада. Квартал пятый. Слышал, сколько? Галли не знает, как это все выглядит, он бы ни за что не поверил, если бы сказали, но действия свои анализирует всеми фибрами подсознательного пространства - перестает неловко нависать над стойкой, не хватается за стаканы, стремясь гордо выпятить свой идиотизм и неумение поддержать разговор, если не нежелание его вести в целом. Он чешет затылок, опустив голову, после чего разворачивается, вытягивает с полки бутылку чего-то не слишком изысканного, но при этом неоправданно дешевого. Жидкость, словно плавленый металл, сверкает на фоне бликов от хаотично разбросанных стилизованных светильников. Минхо смотрит на ее бесформенное существо, и из всех каналов восприятия гребет только ее острый рубиновый цвет. Поперек общего аффекта, состоящего из сплошных вспышек боке по лицу, он вдруг ловит короткую искру чужого взгляда, он заставляет себя разлепить веки и отцепиться от ядерного красного, застывшего несуществующей дымкой на языке. — Твоих рук дело, значит? — Ага. И идея башки нашего дорого и родимого Ньюта. Принято? — Минхо устало закатывает глаза. — Принято, ты что. Без проблем просто, — Галли сверлит его взглядом так, как ни один состав какой-нибудь левой дряни, как на себя самого в жизни никогда в зеркало не глянет, он швыряет такую смесь из собственноручно генерируемого химического бума из реакций и сплошных межнейронных искр, какую Минхо с любопытством пытается разглядеть когда-нибудь еще, по отношению к кому угодно, кроме себя. Это либо разновидность чистейшей ярости, либо одна из тех вещей, которые Минхо никогда не дано понять. Галли прикусывает нижнюю губу, кивает, роняя голову, а когда пальцы Минхо, воистину загаженные заусенцами и мелкими ссадинами, тянутся к бокалу, дергается. Выпивает все до дна, оставляя парня напротив неловко шкрябать ногтями стол. Бокал не вытирает, но ставит под стойку, не фырчит, не закусывает, глотнув почти залпом сплошную жидкую паль, и пока чистейший порох сползает по гортани, он только торчит на месте смирно, зажмурившись, будто бы от кривой, безнадежно влепленной поперек разговора, шутки, а не от градуса. — Никаких проблем, — повторяет Галли. — Никаких проблем, — отзывается Минхо, посмаковав сказанное на языке, после чего хмурится. — У кого, ты имел в виду? — В целом. А с тобой конкретно что-то нахрен не так. — Ты возникаешь, потому что я один пошел? Надо было тебя взять, да? — Тебе проблем мало? Не мог отказаться? — Надо было тебя взять? — с прежней интонацией бурчит Минхо, кривя спину. — Тебе есть, чем оправдаться. За очередной отказ не спишут при таких обстоятельствах. Не сейчас. Не тебя. — А теперь ты называешь это обстоятельствами? Все «бред собачий», а теперь вот оно как, значит. Надо же. — Нет. Оно - бред собачий на веки вечные конкретно для меня, — поправляет Галли, ткнув в Минхо пальцем. — Но тебе не впервой гнуть свое на эту тему, справишься с тем, чтобы запудрить кому-нибудь мозги, чтобы перекинуть документы на свободную пару амбалов. Если я не вижу твои опусы, как исключительные обстоятельства, это не значит, что людей отчаянно тупых не существует. — Это моя работа. Как твою делать - так без проблем. Мне качать трупов в разы паршивее, чем ими обеспечивать склад, даже если по чистой случайности. Ты беспросветный ублюдок, Галли, — хрипит Минхо. — Желчный сукин сын. — И что ты с этим, мне интересно знать, сделаешь? «Bon-сука-appetit, оттенок «бургунди» из крошащейся на пальцах акварели, ты не смотри так пристально, сладкий, это же блядская «фиеста», сольферино, дикая и необузданная мощь, пей залпом, посошок, поминки, - похерам, кому какое то самое, собственно, если здесь свежевыжатый вишневый концентрат, тугой и витаминизированный до кучи, убитый ароматизаторами, левая патока, которая на одну вторую, ровно на столько, на сколько позволяется банальными законами эстетики и совести экономить, - кровь чистая и горьковатая. Характерный металл на вкусовом фоне почти высосан из градусников. Жри, мразь, пока жрется. Минхо так торопится спасти себе жизнь, что вполне успешно ее гробит. Галли настолько принципиальное нечто, что позволяет этому быть. К счастью или сожалению чьему-то убийственному, не кончается только матушка-вселенная, да и то не факт. Терпение Галли на огромную галактическую задницу как-то не особо тянет ни в одном из пластов реальности, во всяком случае, потому что у Минхо есть привычка засиживаться в баре за бумагами. Это убожество протирает штаны несколько часов подряд, как по расписанию роняет башку в безразличные лица на фотографии, испещренные шлюхасто-помадным «третья положительная» и «вторая отрицательная», - это все ублюдско косым почерком, на сплошное «отвали и жри дерьмо» и «да подавитесь». Он просыпает все самое интересное и не очень, а как только до типичных своих громкостей разворачивается вечерний ор, вперевалочку перебрасывает себя в подсобное помещение, разваливаясь на испещренном дырами и полосами диване, что будто выдробленная до основ бытия своего оборвашка, - с него лоскутами свисает кожа с хаотично налепленными на нее шмотками губчатого мяса желто-выгоревшего цвета. Минхо шевелит пальцами ног, вяло - последними, в основе своей и предпочтительности - большим, сверкающим в дырке носка. Парень зарывается пятками под ободранный край, упирается ими в поролоновую набивку и замирает в ее тягучем холоде и упругости. Под щекой у него - скользкий мороз, сплошная материализовавшаяся куча одеколона. Бессердечие собственной персоной, один горький и тягучий мазут. Галли настолько много, что он собой насквозь пропитывает кожаную куртку - от этого никуда не избавиться и не деться, и либо чья-то паранойя раздувает фантом от чужого присутствия почти до материальных масштабов, либо Галли действительно весь из себя заурядный и высокоэнергетичный - хоть искры после него в воздухе собирай. Пятое, десятое - ничто его отныне не избавляет от клейма заработавшегося выродка, даже жалкую полупрозрачную тень которого один магистр предсказаний собственной гибели готов вылизывать со стен. Минхо зарывается носом в чужую куртку, провонявшую дешевыми сигаретами, на которые Галли до сих пор хватает совести гробить зарплату, да зверской концентрацией пота - все это успешно проворачивается промеж тех вспышек происходящего перед глазами, когда здравый смысл бодрствует. Минхо в слепой зоне собственной вменяемости. Он позволяет себе быть. Весь процесс перекачивания сознания из активного состояния дремоты в пассивное переваривание реальности через пласты движущихся картинок сопровождается многослойным месивом - это мясорубка из впечатлений, фантазий и того, что осталось от затертых не репите воспоминаний, что на деле - одни корки да обглоданные кости. Помои каждая выходка и нотка голоса - затертая пластинка, которую выплевывает граммофон. Громкости чужого голоса в них уже практически не хватает, все мутит алкогольная дымка, которая записалась на общую дорожку серым шумом, мелкой зернистостью, виньеткой и дрожью в руках - Минхо под копирку сливает ее, позволяя пальцам, устроившимся близ холодных зубчиков молнии, подернуться тиком. Галли там - как из-под стола, как из под гребаного горизонта, не хватает децибелов для передачи общей строгости, но дров подкидывает сама госпожа реальность - кто-то из клиентов аукциона вступает с барменом в спор, - если бы Минхо не проваливался все глубже в дремоту, он бы выбил дверь и, перескочив через стойку, раскидывая стаканы - это «бух», раскидывая все - это «бах», вцепился бы в чужую шкирку, чтобы сказать «да, так оно все и есть, ты бесконечно прав. Бармен наш - больная эгоистичная сука». Все нотки раздражения в голосе Галли перекачиваются в башку Минхо стабильно и без задержек - заливаются в общий чан и сплавляются в тугие, сладкие комки. Карамель из пыли и грязи. Это лучше, чем полусвернувшаяся, разбавленная химикатами кровь на стенках стакана. Лучше чем гребаное все, что только есть у Минхо. Он почти плачет, фыркая в темную, блестящую кожу, упирается кончиком носа в выпирающую собачку молнии, но неприветливый холод ее быстро глушит собственным дыханием. Диван поскрипывает, толщина стен - настолько до ничтожного мизерная, едва ли двузначная цифра, что Минхо уже даже не уверен, слышит он звон его родного, в края не переваривающего происходящее мозга, или бутылок на полках в соседнем зале. От того, как он елозит по куртке рожей, нос его морщится, общий вид безнадежно паршивится беспомощностью, и Минхо позволяет себе шалость, мизерный выдох, он на пробу дает себе ткнуть языком в никуда, приоткрыв губы, погружая их в облако из чужого запаха, почти невесомой пленкой застывшей в воздухе, но это настолько ядерный, чистосердечный «красный», что Минхо открывает глаза. Сердце его отплясывает родимые «бухи» и «бахи» стабильной чечеткой - будь стены еще на миллиметр тоньше, Галли услышал бы. И - тут Минхо готов собственный смех вперемешку с воем внеземным глотать - принципиально ничего бы не сделал. Так он сам себя воспитал - мразью безнадежной и конченой. Спасибо тебе, Галли. Счастья-радости. Не болеть и чтобы мама была здорова. Шваль ты премерзкая, как тебя свет только наш великий и резиновый, судя по всей той глобалистике, что в него с размаху помещается, носит. Для Минхо все это слишком сложно, он был бы рад отступиться от общечеловеческих постулатов понимания и человекоуважения, он бы сожрал этот гуманизм с потрохами, потому что у него по-другому в башке работают границы, по-другому совокупляются в клетках его мозга первичные и вторичные потребности. Минхо был бы лучшим охотником, он бы носил статус вождя, он многое «бы», не будь Галли тем, кто он есть. Не кусок мяса или очередная черно-белая рожа в папке. Он - закорючка в документах под массой продуктов ходячих, вечное «да», конформизм на идеальных ножках, и одно сплошное «нет» для самого Минхо, когда тот на деле уже не знает, с каких ярлыков сдирать подобные ответы на что угодно в чужую сторону, потому что у него не предусмотрено такого, потому что ему некуда отступать, потому что гребаная гордость, которая держит его кости в общей аккуратной куче, здесь забивается крысой в кишки, молчит и кусается. Это не ее тема, здесь она умывает руки, - Минхо хочет благородного и величественного харакири исключительно для того, чтобы посмотреть этой суке в глаза, потому что, нет, правда - да как она могла. Да как вообще мог он, Минхо. Не только мразь по всем общечеловеческим принципам, но и исключительно тупой валенок по совместительству. Как он мог вчера, как он может сегодня, и как, господи, сможет - несомненно сможет завтра. Минхо думает о том, что вообще управляет жизнью человеческой - башка или то, что кутается в легкие, ему правда интересно, правда сложно и почти смешно, и тот факт, что он ни к какому ответу никогда не приходит, навевает на смутную мыслишку о том, что кто-то нагло перекрывает все каналы информационных потоков в его черепушке, глушит анализационные процессы и закрывает ему рот. Галли не заслуживает такого к себе отношения. При всей своей мразотности, он не заслуживает Минхо, как дети не заслуживают ремня за тупые вопросы, Галли - грааль невинности и пассивного заплыва по жизни. Впрочем, Галли правда чисто в воспитательных целях стоит пробежаться пару вечерков по строгим линиям этой жизни с обязанностями Томаса и собственными делами наперевес. Взвалить все это на свою кривоватую, больную спину и прохаркаться кровью как следует. Потому что если сравнить по коэффициенту болезненности процесса выживания - Минхо в абсолютнейшем пролете. Он не имеет никакой выгоды с того, что впахивает за двоих. Лицезреть Галли не вдвое чаще обычного, но усталого и необычно смирного, почти домашнего в обстановке нагрузок среднего характера - не награда, но Минхо, как выдрессированная псина, бросается на него со всем запасом собственных жизненных сил, исключительно для того, чтобы просадить их в два раза быстрее. Он чувствует себя тряпкой, которую пропитали химозными концентратами, чтобы вдавить в пол. Его принципы заканчиваются ровно там, где начинается ремень Галли и его блядская ширинка. Это почти животная тяга. Минхо - культурная дрянь, которая, если уж совсем грубо говорить и округлять - питается людьми. Но когда дело доходит до того, чтобы питаться воздухом, который выдыхает Галли - Минхо, да. Все. Можно сажать на поводок и привязывать к батарее. Нет, правда, он не против. Не будь, впрочем, Галли, специалистом немного другой категории. Потому что то, чему учится Минхо - оно убьет его. Рано или поздно. Когда он штудирует пузатые и драные химические справочники, его тошнит. Это почти метеоритные бури, если бы он заснул лицом в одной из книг - узнал бы, господи, все. Но лучше в человеке часто проявляется не вовремя или не проявляется вообще. Все хорошее, что было в Минхо, - убило его. Его тошнит от формул расчета концентрации химических веществ, тошнит от ванн, белого цвета, дамских лифчиков с кружевами, желтушно-кислых ламп и черных кожаных курток. К сожалению, его сомнения и раздвоение общих душевных впечатлений пропитывает все его состояние и фигуру вплоть до подсознательных реакций. Оно все не тянет так, как дóлжно. Не хочет. — То есть, хочешь сказать, что тебе снится, как ты умираешь? — Да. — И ты боишься, что какой-то из твоих снов сбудется, грузишь себе этим башку и не спишь сутками? — Да. Галли молчит. Морщится. Сердце Минхо пропускает удар, но следующий ловит безвозвратно испорченной кучей пульсирующего мяса. — Совсем конченый? Громкое и безнадежное «да». — Нет. — А мне кажется, да. Тихое и жалкое «хочу» в складки куртки. — Пошел ты, Галли. Абсурды жизни его навороченной и нескончаемой перестают вползать в пространственные рамки вменяемого, - он пытается утонуть в кровавых пузырях, которые на поверхности кипятка скручиваются, схлопываются, поблескивают пятнами от желтой лампы своими нефтяными разводами на боках. Мыло щиплет порез на спине, а Минхо ставит колоссальные рекорды по объему легких - пищит на одной ноте около сорока секунд, вдыхает, втянув густой кислотный запах шмотья, забытого в стиральной машине неделю назад, выводит коронный такт и как-то пораженно замолкает, выслушивая шипящую тираду на полную выкрученного крана. Он смотрит в размытые пятна протекшего потолка, в эти гнилые, выпученные глаза, и, вполне себе вменяемо хмыкнув, вдруг абсолютно невменяемо думает о том, как пучит глаза Галли, когда удивляется в этом пред-агрессивном своем состоянии, прежде чем плеснуть желчью в харю, как он стремительно тупеет на глазах, становится пустым и праведным. Насколько это искреннее ничего продержится на нем, если Минхо выдохнет ему под нос, если схватит за шкирку и поделится самым большим своим и заметным секретом, - он паршиво его прячет, потому что Галли нравится смотреть в глаза. Ловить каждый беглый взгляд, каждую неосторожную ложь. У него мания на том, чтобы плавать в чужой радужке. Минхо знает, что он долго не продержится, и любое его самоудовлетворение - пародия на какую-то из реальностей. Посмотри Галли ему в глаза с минимальным между носками их ботинок расстоянием - у Минхо отказало бы сердце. В этот раз он до этого даже мысленно не доползает. Смотрит на желтоватые края ванной, бултыхает ладошками и хмурится от ощущения того, как что-то шевелится в его глотке. Он едва успевает вылезти из воды. Рвет его долго и щедро - кармин и железноокисная мумия, рдяный, серизовый. Пудра превышенной концентрации, дробленая крашеная шпаклевка, намученная в стакашке в судорожном закосе под какао, кислородный коктейль из животных лейкоцитов - брызгами на плитке, каплями на подбородке, коркой на зубах. Крик души, к которому он глух и воистину немощен. Минхо стонет и сползает под раковину, вытирая мокрыми ляжками пол и стягивая за собой полотенце с вешалки, жесткое и холодное, как наждачка. Минхо только начинает падать в яму и успокаивает себя ровно тем, что в принципе, пока есть, кому стучать снизу - Томас, вон, вроде уже заканчивает таким делом заниматься, четко и уверенно занимает позиции, судя по тому, что происходит каждый раз, когда он появляется на периферии. Минхо, расфасовав собственный набор документов для одного из районов, перебрасывает на себя свежую стопочку тех файлов, что усвистал из рюкзака Галли на обеденном перерыве - все они пропахли дешевыми сигаретами, так что парень держит себя в руках, чтобы не вытереть под со лба чужими черно-белыми кислыми лицами. Минхо шлепает пяткой по полу в строгом ритме подзадолбавшей песни, грызет карандаш и изредка хлюпает кофе, когда Томас вваливается в бар в состоянии, близком к коматозному. Что-то крякает Галли, после чего разваливается на его стойке - прямо таки башкой своей сальной протирает ее. Глаза у него бешеные и будто бы раскосые в ту секунду, когда он оглядывает притихший зал и сдавленно бормочет что-то про сук и дозы. Щетина на его щеках уже почти трехслойная, - то последнее, что замечает Минхо, когда Томас мажет своими пальцами то ли в угольной стружке, то ли в пыли дорожной да мазуте асфальтовом губы Галли. Он затыкает его, шикает, проводит так небрежно от одного края недоуменного оскала до другого, а потом рвано гавкает, типа смешок. Смешно, Минхо, Томасу смешно, а тому один черт - он задерживает кончик карандаша у подбородка и отодрать свой взгляд не может от того, насколько даже ублюдские ручки этого конченого психопата хорошо смотрятся на губах Галли. Когда Томас шлепает по барной стопке ладонью и указывает в сторону Минхо, Галли закатывает глаза и просто бормочет что-то почти про себя. Томас этого не слышит, но на общие вибрации негатива в воздухе реагирует до удивительного ладно и шустро - заваливается вперед так, что спина его мощной волной идет, удерживается на своих двух и проходит будто бы наощупь к выходу. Была б его воля - башку развернул бы на все сто восемьдесят, чтобы не упускать Минхо из виду. Если бы предсмертным судорогам можно было бы определять образную составляющую, то ставки на патент стоило делать в лице Томаса - тот идеально подбирался к косплею всего, что уже не дышало и существовало в каких-то отдаленных от реалий пространствах. Дверь хлопает, и в зал заползает легкий ветерок с улицы, который сшибает криво лежащие документы на столе - покусывает уголок одного скользкого файла и тот сваливается прямо в проход между столиками. Какая-то женщина с него тускло глядит на потолок, когда Галли, покачав головой и отбросив от себя тряпку, напускает на себя общий раздраженно-уставший вид, беззащитный и бесконечно одинокий, после чего обращает взгляд на Минхо. Тот орать себе готов, чтобы лицом упасть в папку, но ни один мускул его лица не подрагивает. Тиком бьет только один - в пальцах, чтобы по губам себе стучать карандашом. Галли смотрит на это раз. Галли смотрит на это два. Неприлично долгое два. Если бы он с того расстояния, что между барной стойкой и одним из столиков, услышал ритм чечетки, которую наяривало сердце в чужой грудной клетке, - из принципов ничего бы с этим не сделал. Потому что растет он в таких параметрах, хотя никто, в принципе, не просит. За свою прерогативу он берет сплошное приспособление, потому что проще заглушить общий эмоциональный канал, чтобы врубать дорогостоящие для психологического здоровья фильтры. Проще быть квадратным ко всему в этой жизни валенком, чем попробовать сопротивляться собственным инстинктам выживания. А Минхо, да, в курсе, что переваривать его - все равно, что фотографироваться на памятник, выбирать из галереи то, что выдраят на могильном камне, он вполне себе плавает в осознании того, сколько ресурсов жизненных нужно, чтобы снести любые границы между чем угодно и Галли. Между Галли и чем бы то ни было, между тем, что есть и тем, что должно быть. Галли на деле учит многому. Вовремя молчать, красиво и незаметно отворачиваться так, чтобы у самого шейные позвонки не трещали, он учит впадать в депрессию в считанные секунды, выкарабкиваться из нее в такой же срок, запускать рецидивы, в каждом своем органе выплавлять по концентрации болезненного пульса одну маленькую раковую опухоль. Не удивительно, что кровь у Галли пахнет, как уголь. Минхо не знает, может, это какое-то заболевание, что она такая густая и мерзкая, единственное, что приходит ему в голову, когда тот неожиданно криво режет лимон, цепляя палец ровно по линии за подушечкой - то, что делает их всех, как любил выражаться Томас, «гробокроватными», «уродами» - сказал бы Минхо, - оно держало молекулы в теле Галли вместе, все его жидкости скрепляла по правильным схемам. Единственное, что приходит в голову Минхо - Галли не продать на аукционе никакому извращенцу, он и правда душный на вкус и переваривание, это если исключить токсины их нечеловеческого рода и поставить его в границы вменяемого и среднестатистического организма. Минхо думает «поделом тебе, сука», не знает, правда, точно, к кому конкретно обращается - ненависть к себе обязует, но Галли - Он ядовит под любым ракурсом. К счастью или горю страшному и неприподъемному - исключительно для Минхо. Это индивидуальная убийственная доза. Исключительная концентрация сбива пульса, ходячая аритмия в крайне убожеском формате. Личный презент и кара божья. Минхо унижается, в этом нет никаких сомнений, это называется внеплановым подчинением чужому образу, - абсолютно неконтролируемым, вроде развития внутреннего кровотечения. Минхо чувствует, как Галли бурлит у него под кожей, это вроде эха от крика родимого, вроде цветной пленки, накладывающейся на слизистую глазного яблока, - чтобы жизнь в розовых пятнах и размазанных фантомах на каждом повороте. Это правда похоже на заболевание или какую-нибудь особенно тяжелую травму, и самое худшее, что Минхо находит в данном факте - он в курсе. Минхо в курсе всей трагичности ситуации при ее мизерных масштабах в рамках того, кто они и чем занимаются. В выживании при их роде деятельности нет места жизни совместной. Не в таких громких разворотах, что можно из этого вытянуть, а в штуках совсем уж мелочных, на которые Галли все равно не разбазаривается, - это не тянет на бартер, когда Минхо смотрит на него долго и пристально, пропихивая в пласт собственного взгляда жирным курсивом все то, что стынет на языке медно-пульсирующей пленочкой, а в ответ получает только немое «прием», пустое «я здесь, я слышу». «я вижу». «Минхо, я тебя вижу». Сладкий, вот это да, сделай милость, - не мозоль глаза, просто, блин, сдохни. Это называется добровольным самоуничтожением. Изящным не по вменяемым параметрам способом суицида. Минхо знает, что он мог бы избавиться от этого, но он не хочет, потому что так лучше, чем с ничем. Самое смешное - то, что есть, в его понимании - не ничего. Вот этот минимум - оно его устраивает, когда в границах человеческого общества и людских взаимоотношений в принципе вменяемо говорить о приравнивании понятий «минимум» и «тотальное нихера». Он мог бы сказать «тотальное нихера». Мог бы. И был бы прав. Они не общались вне бара или прибарной территории, совсем нигде не пересекались, не созванивались, и будь это какая-нибудь особенно прекрасная реальность, Минхо бы жил и плавился в формате бомжа, мирно спящего в подсобке. Это их уютное гнездышко - заблеванный бар, их любовное ложе - драный, тухлый диван. То, что было в реальности, нельзя было назвать даже каким-нибудь кривоватым дуэтом - Ньют был катализатором реакций: он бросал кости, собачки метались и врезались друг в друга, он говорил «Минхо, двадцать седьмая авеню - фас», Минхо - влево, он говорил «Галли, перекресток у «Братьев Джо - фас», Галли - вправо. Ньют был их папиком. Минхо, возможно, дебил, но от того, как легко его швыряет по жизни по любому шевелению пальчика этого засранца, он чувствует его в их с Галли «тотально нихеровых» отношениях практически материально ощутимым. Он вроде как через звонки только и дышит в щель всего происходящего и вертящегося на фоне рабочих операций, папок, людских бледных рож и глянцевых упаковок с рубиновым, железным на языке и сладким под ним товаром. Вроде только так, ненароком, на деле же - карманный Большой Брат. Минхо почти видит его рожу в бокалах и лампах, потому что, что такое, этот ваш тет-а-тет? Какая коммуникация с Галли без поводов и кое-чьей вечно недовольной рожи? Минхо дорисовывает реальность. И ладно бы на стенки свои почеркушки вешал, дрочил на них и плакал. Так живет ведь, бедный. Умирает в ней. — Ты всегда угрожаешь, что оттяпаешь мне язык за то, что много болтаю. Но ты бы никогда не смог оттяпать никому язык, Галли, в чем тогда прикол? — Пари? — Ты о чем? — Сдохнешь так, как предсказывал - начну таким промышлять. — Где логика? — Без тебя скучно. Надо же развлекать себя как-то, да? Минхо считал, что в жизни этой что-то свыше, что-то из разряда мистического и неосязаемого, во что позволяло верить собственное положение и протертые на внутренней стороне губ мозоли, одарило его башку глупейшую и ненаглядную способностью быть полнейшим олухом даже в том, чтобы высыпаться. Редко удовольствие проспать без единой рожи, скрутившейся из пикселей собственных отслаивающихся изнутри слоев мозга, в остальном же Минхо проводит целый комплекс исследовательских мероприятий, о котором помнит, впрочем, лучше всего, только когда давиться собственным криком и просыпается на продавленной потом родимым подушке, - это сразу вызывает панику и немедленное желание что-нибудь делать, Минхо сразу становится «всем и себя», «я то» и «я се», когда на деле - дай ему час, чтобы отойти от фазы слишком активной и гнильной по сути деятельности подсознания - беспокойство останется в памяти, как раз в том пересечении высот и параллелей, где оно сгнивает и превращается в ничего не значающую труху, пыль на горизонте, сгусток выжженных нервов, которые стекают прямехонько в бурлящий котел собирающегося по затворкам ежедневной рутины стресса. Это похоже на его уникальный метод принятия реальности - он бы отгрыз ей башку, будь у нее действительное физическое обличье, но все, что может делать Минхо - колбаситься со своими ублюдскими дрожащими коленками из угла в угол, крутится перед зеркалом в поисках дырок от ножей, которыми его щедро нашпиговали в очередном сне по некой нелепой случайности, корчить такое крайне неприятное лицо из запаса тех, что он вытягивает в особенном конфузе, тех, что Галли отмечает в ответ моськой собственного недоумения - Минхо думал, что так они пропитываются пониманием друг друга, взаимодополнением, когда на деле - это естественная реакция на смеси несочетающихся аккордов эмоций, бурлящих на роже. Минхо думает, что его кривоватые брови и сморщенный нос скажут то, что мозг годами рожал, но на деле это все даже на жалко самоубеждение до отвратительного не тянет - он в зеркале когда видит подобное чучело, то начинает серьезно сомневаться в том, что он вообще тянет своей рукой поставленные настройки и параметры. Судя по тому, как он сам реагирует на заданные условия существования - грех спрашивать что либо с Галли, это кого вообще и на сколько надо так не уважать, чтобы подкинуть под ноги себя родимого, если Минхо едва ли с самим собой кооперируется. — И как ты узнаешь? — Что? — Что я сдох так, как предсказывал. Это не воспринимается единым целым, когда он глотает какую-то дрянь, сидя в забрызганной мылом картинке, когда он - центр композиции, выдробленной черной виньеткой, его жрет контур, бледный контур губ его покусывает, глушит блеск в глазах, отражающихся то ли от недовспышек боке мошками под веками, то ли от грязной гуаши в бокале - глиттер. Красная ртуть. Массака. Минхо - тупая пульсирующая пати, он не кормит вирусы детской и чистой надежды на ипостась судьбы в ее лучшем формате. Он их производит. Биосмарк-фуриозо. — Просто узнаю. Минхо - нескончаемый красный. В кадрах, что ржавый мед, его плавит и развозит по столу, его пищевод сворачивается струхой, выпячивает раздутые полосы промеж узлов перетянутых - так выглядит пластиковая бутылка, если влить в нее крутого кипятка. Органы Минхо выглядят, как полузастывший, жирный, кровавый бульон. Клубнично-карамельное тугое варенье. Он сваливается под стол в собственном сне, подыхает, уже не корча рожи, - позволяя рядом дышать только собственной гримуче-болезненную усталость, и чувствует все. Минхо ловит пулю пузом, он разбивает висок об чью-то крепкую челюсть, сваливается спьяну с балкона, коряво перелезает через острые пики забора, давится пылью и выкашливает несколько жизненно важных систем из стенок родимого своего и неказистого тела. Как бы все не начиналось, как бы оно не разворачивалось в агонической своей кульминации, заканчивалось оно все одним - разочарованием, усталостью и воем жалобным, неконтролируемым, до убийственного однотонным. Он вырывается каждый раз, когда Минхо просыпается - это остаточная реакция, не девшийся никуда катализатор. Это вроде космической крошки, потому что энергия не появляется из ниоткуда и в никуда не уходит. Компенсация, чтобы черепушка трещинами не пошла, чтобы не откусить себе язык в легкой, полусонной пародии на эпилептический припадок, целые хит-парады которых он разворачивает на кровати, грозясь подобными фистоплясками укутать себя простынью или наушниками и придушиться - такая дребедень ему снилась. Он сдыхал как-то где-то однажды Снова и снова. Это все звучит замечательно на рассказах, выглядит как-то странно, когда Минхо бросается утирать полы от луж, на которых убился в другой реальности, это можно принять и переварить, когда восприятие этого синдрома собираешь по кускам со свидетельств чужих лиц или тех штришков, что на отвали дочерчивает фантазия. Но когда Галли заходит достать свежую бутылку рома со склада, ее влажное пузо чуть ли не выскальзывает из его пальцев, когда Минхо, до этого валявшийся на диване в совершенно нечеловеческой по гибкости и уродливости позе, вдруг подрывается, как если бы на него плеснули кипятка, и орет так, будто этот кипяток собственным голосом пытается конденсировать из тех ничтожных капель сырости, что разбросаны по воздуху глухой каморки. Так бурлит глотка, так вибрируют голосовые связки, выглядит и слышится максимум. Так звучали бы мертвые, если бы смерть в момент своего поцелуя не склеивала их губы. Галли, должно быть, оказывается еще большим романтиком, или рабочие будни его представляют настолько ублюдскую череду «ничего» и откровенного мизерства по нагружению графика, что ему и правда нечего делать. Куда-то деваются папки Томаса - Минхо притворяется, что он не видел их в сумке Ньюта, куда-то деваются все обязанности конкретно Галли. Минхо перекарабкивается в раздел «средней», типичной для своего графика нагруженности и круглит глазки, лупит из-за своей подворотни на закручивающиеся сгустки тумана. Он смотрит на тяжелые тучи, вроде пыльной сахарной ваты - все на дне чужих глаз. Галли ставит бутылку на пол и поднимает руки, то ли пытаясь успокоить Минхо, который каждое пробуждение будто рождался заново - младенцы кричат так громко, потому что первый вдох обжигает им легкие, то ли в жесте легком и безрассудном. Сдаюсь, - говорит. Вот оно что, Галли. Минхо знает, что это - ничего более интереса к забавному явлению расстройства мышления, исключительно плюшка для утоления собственной любознательности - такая роль лезет на Минхо, потому что Томас - тигр, Томас - сука, Томас не терпит клеток, рамок чужого взгляда и пристального изучения. За ним наблюдать скучно, потому что небезопасно, потому что невыгодно для собственного немого исследования, - он то есть, то его нет. А Минхо - на вертеле. Его можно запереть в подсобке и он ничего не скажет. Можно смотреть на него часами, швырять в него всю свою зверскую усталость, лицо его - помойка, она впитает все. Мешки под глазами вытянутся, щеки раздуются, как если бы в них ушел весь воздух. Минхо не дышит слишком громко, если Галли того не хочет. — Просто узнаешь? — Я знаю все. — Насколько «все»? Но в том, как точки А и Б плюют на все расстояния и сами ползут друг к другу, в том, как два зверя в клетках пялят сквозь решето в пятна зрачков напротив, нет никакого смысла, потому что остается от них только гора костей и сладкая кожаная куртка. — Все. Минхо чувствует себя обезьяной за стеклом. Маленькой, дорогой и бешеной. С пеной у рта и подгузниках. Чем дальше, тем больше, потому что чем ближе подбирается к нему Галли, тем кислее любое сновидение, приползшее грозной, кровавой кучей поперек очередного обеденного перерыва или выгрызенного с боем цельного выходного. Минхо не знает, как так получается. Он знает, что его «красный» - здесь. Он слышит «не трогай». Он видит «красный» чужих щек, он слышит «господи, сука», когда дверь открывается невпопад и его застают с приспущенными брюками и расставленными коленями, пробивающими вмятины на пузырчатом, полудырявом матрасе. Химические справочники отныне и присно больше никогда, никогда не прячут его наглую рожу, - каждый раз, когда Галли появляется на горизонте, Минхо сверкает до ушей - самозаполнение себя краской под кожу - пюсовый, рдяный, - бесконтрольный процесс. Гуашь между ними. Мареновый. Тусклое солнце. Галли - преувеличение понятия «толерантность», «тишина» и «не густо» - по реакциям ему ровно, когда Минхо задает вопрос по поводу того, под каким углом вгонять иглу в вену, чтобы выкачивать пачки под очередной заказ в разы медленнее, - он правда не успевает сгонять проблеваться, - он не говорит ничего, не упоминает ни слова о том, что видел или слышал, это - высшая степень пассивности, его не выдает ни один жест или косой взгляд. Он весь - как новокупленная хрень. Свеже пахнет и скрипит. И ни черта не помнит. Будто. Пока они решают свои проблемы, впрочем, мир не приостанавливается на них полюбоваться. Чья-то головная боль растет, чья-то опухоль дожирает легкие, чей-то разум канет в лету, а совесть глохнет. Ньют пачками заказы развозит, сам как-то ходит полухромой и полуразваленный, - город влияет на всех, вне зависимости от соотношений пакости и дряни полуискусственной в крови. Чистая синтетика - на губах, Минхо, ах, если бы Минхо знал, он сказал бы все по-другому. Он бы не взял ни одного заказа, на котором не значилось его имени в графе «исполнитель», ни одного взгляда бы не швырнул, он бы разбил не машину, а чье-то лицо, прокусил его башку шипованной битой, спал бы, он бы открыл рот и работал им, а не смотрел на чужую ширинку. Он бы не любил, но зависел не так горько. И, может, взаимно чуть больше, чем на одну куртку. Куда деваться - надежда и самоуверенность той степени, от которой впору лечиться, вообще ничего не делают. Минхо в отпуске, когда все, что ему снится - Галли. Как он давит педаль газа, сбивая чью-то стройную тушку - ладно, как он вываливает пакет мышьяка в бокал - ладно, как он, - господи, дай умереть здесь взаправду и навсегда застрять в моменте, - в нем, вжимает в диван, примостившись сзади, и на лоскуты дряхлого каморочного пузана стекает слюна изо рта Минхо, он - багровый закат, когда Галли где-то в «никогда» перебарщивает с собачьим кайфом, когда Галли вытрахивает из него воздух. Ладно. Но когда просто Галли, - это куда? Минхо опускает руки. Здесь его «красный» мутирует. Здесь его «красный» - ядерный. Лучше бы уж, впрочем, стекло лобовухи в глаза, пики в пузо, кишки наружу по чьему-то вольному удару ножа, лучше бы харакири, чем взгляд, значащий целое ничего. Просто Минхо - хуже. Просто не только Минхо. Очередная неделя заканчивается в хате Галли где-то в залупах города, в одной из его подвальных комнат, куда он свозит товар категории «Д», - черные, скользкие, блестящие мешки на молниях, их приходится таскать по одному, - это домашняя работа, - распихивание их по холодильникам. Галли делает работу Томаса, Минхо делает работу Галли. Он рассортировывает АА, АВ, ВВ - по мясным кучкам, иглы по полкам, склеившиеся между собой свежие стопки ненадутых пачек, огромные неубиваемые химозой ванны. Он думает, что, когда закончит с этим дерьмом, он поднимется наверх, в чужую спальню, разденется и привяжет себя к ней. Он сделает Галли сладко. Каждое свое «бы» выдохнет ему в губы. Думать об этом - клиника, думать об этом, пока смешиваешь растворы кислот для того, чтобы растворять в них бескровные, пустые трупы - кома. Минхо нужно себя чем-то развлекать. Их отношения с Галли - анекдот, сплошная несбыточная веселуха, он гогочет мысленно над ними так громко, что практически не слышит скрипа дверей. Бледные тушки так свежо плюхаются стопкой в глубокий колодец того, что он успел поднять из химических справочников для намеренного превышения собственных обязанностей и бессовестной кражи чужой ответственности, - он не разделяет шума вентиляции от шороха чужих шагов. Минхо вешает насильно подаренную ему куртку на стул, раскладывает пачки, путается в наклейках и парочке пакетов из особо раритетного дерьма, которое не теряет своей сладостной дробительности по вкусу даже после нескольких суток хранения, - все, конечно, вынужденная химоза, из разряда той, что позволяется официально, пускай и гробит здешнюю эстетику. Пахнет сырым мясом, гнилью, а Минхо кроме тупого круглого взгляда желтой лампы над башкой еще одной пары глаз не замечает, когда загружает все в коробку и заклеивает ее скотчем, ляпая пальцы. Он потягивает спину, хрустит суставами пальцев, разминает плечи и поднимается с корявого стула. «Bon-сука-appetit, оттенок «накаратовый» из паршивых пальчиковых красок, ты не смотри так пристально, сладкий, это же блядский магово-гуляфный, брусника, дикая и необузданная мощь, пей залпом, посошок, поминки, - похерам, кому какое то самое, собственно, если здесь - все. Если солнце здесь сдохло. И все его «бы» - тоже. Минхо не успевает ухватиться за чужие руки, пихнувшие его в плечи, он даже не вскрикивает, ни одного слова с него не срывается, когда он заваливается назад и задницей чувствует чужую пятку, торчащую с края ванной. Это - «бух», это - «плюх», Минхо - всплеск секунды. И один такой грубый, зверский, нечеловеческий абсолютно рев на одной ноте. Так кричат мертвые, если дать им слово. Он тонет в кровавых пузырях, которые на поверхности кислоты скручиваются, схлопываются, поблескивают пятнами от желтой лампы своими нефтяными разводами на боках, трупы под ним крошаться и двигаются ко дну. Минхо ставит колоссальные рекорды по объему легких, которые рассыпаются в мокрую мясную крошку изнутри. Он смотрит в размытые пятна протекшего потолка, в эти гнилые, выпученные глаза фигуры, застывшей справа от ванной, и, вполне себе вменяемо хмыкнув, вдруг абсолютно невменяемо думает о том, какая тупая рожа у Галли, если его смущать. И какая бессовестная, однако, рожа у «суки». Он не видит «красный» чужих глаз, он не слышит «господи, блять», когда дверь открывается невпопад через часа три. Когда Галли закрывает рот рукой и поскальзывается на кровавых следах от чужой подошвы, ровнехонько выползающих из подвала. Когда Галли садится на стул у пустых коробок и не может - впервые - отодрать от него взгляда, в этом, впрочем, нет никакого смысла, потому что От них действительно остается только гора костей, накрытая кожаной курткой.