Сладкий чай

Контроль заложен в его ДНК, в тонкой двойной спирали из азота, углерода, кислорода и других элементов, которые Эрвин даже не стал бы пытаться назвать. Это читается в ожиданиях общественности и в том, как женщины запинаются и покрываются розовым румянцем, когда он кидает на них взгляды из-под капюшона. Он едет обратно в город и понимает, что задыхается от малочисленной королевской знати, укрытой от всего мира Стеной Шина так аккуратно и тщательно, словно разукрашенная яичная скорлупа. Во время приемов, которые требуют его присутствия и на которых он, однако, никогда не остается надолго, его глаза беспокойно скользят по их платьям пастельных тонов. Но он прекрасно замечает их взгляды, задерживающиеся на нем липкой сахарной сладостью, пока нервно потягивает вино. Перекатывает эту кислятину во рту, стараясь выявить неуловимую форму, тонкую и хрупкую, которая, вероятно, уже давно растворилась в полумраке. Контроль укоренился в том, как все в Легионе Разведки смотрят на него снизу-вверх и видят бога, видят будущее, видят властного командира, воина, который раз за разом одолевает судьбу. «Ладно, — думает Эрвин, — все, за исключением одного человека». Леви смотрит на него. Смотрит сверху-вниз, пригвождая к матрасу одним свежим осенним вечером. Леви Аккерман, сокровище его сердца, смотрит на него и видит человека, такого же испуганного и мучительно смертного, как и любой из них. Эрвин наслаждается этим их равенством, прохладным и утоляющим жажду, точно черный чай, охлажденный мятой и леденцовым сахаром, ведь все остальные ожидают, что он будет стоять во главе любого дела. Он благоговеет перед возможностью передать кому-то контроль. Леви держит поводья твердой рукой, держит крепко и уверенно, готовый как отдать, так и взять их. Эрвин соврал бы, если бы сказал, что ему не страшно, когда Леви смазывает свой член маслом и разводит его бедра в стороны. — Ты в порядке? — голос у Леви низкий, мягкий, понимающий, и у Эрвина нет ни единого сомнения в том, что Леви остановится сейчас же, если он только попросит. Он делает глубокий вдох, успокаивается и кивает. Когда Леви толкается внутрь, жжение и наполненность только подкрепляют удовольствие. Эрвин чувствует себя совершенно, правильно — в лучшем смысле этого слова. И на фоне тихого, одобрительного бормотания Леви он осознает, что наконец нашел свою судьбу: в каждую спираль ДНК каждой клетки его тела проникло имя Леви. Леви целует его, покусывает линию челюсти, пока руки все еще крепко удерживают бедра, разводя их в стороны, и Эрвин позволяет разобрать себя на части, а затем снова собрать по крупице. Он доверяет Леви и почти смеется над задушенным звуком, который вырывается из его горла, когда Леви толкается внутрь под особенно невероятным углом. Этот звук не может принадлежать ему. «Не может ведь?» — про себя спрашивает он, но головокружительный, торжествующий взгляд на Леви, наоборот, подтверждает это. — Тебе больно? — спрашивает Леви и морщит лоб в легком беспокойстве, когда задушенные звуки отказываются стихать. — Хочешь, чтобы я остановился? — Нет, — шепчет Эрвин, притягивая Леви на себя для поцелуя. Они неуклюже приспосабливаются друг к другу губами до тех пор, пока Леви не наклоняет голову, чтобы беспрепятственно податься вперед. У него вкус леденцового сахара, теплый и утешающий, словно цвет янтаря, чистый и простой, словно мята. — Не останавливайся. — Хорошо, — шепчет Леви. Его толчки плавные и ровные, а рука обхватывает член Эрвина, ритмично и сладостно поглаживает. Стоит Эрвину непроизвольно сжаться вокруг него на мгновение, как толчки прекращаются, и Леви напряженно усмехается: — Черт, Эрвин, — и вот она, сокрытая горечь черного чая. Но Эрвин все равно смакует ее, потому что это служит доказательством того, что Леви не надменная яичная скорлупа пастельного цвета, Леви не бог — в любом смысле этого слова. Толчки становятся быстрее, рука Леви движется вверх-вниз грубо, но приятно, и Эрвин почти сожалеет, что внизу живота уже скручивается горячая пружина. Это больше никогда не повторится впервые, и кажется, что все заканчивается слишком быстро. Он задыхается и кусает губы, когда Леви вколачивается в него неистовым, запредельным удовольствием. Его запястье дергается, а большой палец слегка оглаживает головку члена Эрвина, размазывая жемчужную жидкость по разгоряченной коже. — Ты можешь кончить, ты ведь знаешь? — говорит Леви. В его голосе смех напополам со стоном, и эта интонация сама по себе толкает Эрвина в пропасть. Достаточно всего лишь нескольких поглаживаний, нескольких толчков, чтобы заставить его с полузадушенным всхлипом излиться серебром в ладонь Леви. Сам Леви бормочет что-то невнятное, шипит сквозь зубы, пока, потеряв всякий ритм, безумными движениями доводит себя до конца. Несколько мгновений спустя он падает рядом с Эрвином и прикладывает ухо к постепенно успокаивающемуся стаккато его сердцебиения. — Тебе было хорошо? — спрашивает Леви, когда восстанавливает собственное дыхание. И Эрвин улыбается, пропуская пальцы сквозь влажные пряди его чернильных волос. — Я не сделал тебе больно? — Это было потрясающе, — признается Эрвин и чувствует, как Леви улыбается сквозь поцелуй, ласково и искренне.