Пепел воспоминаний

      По стеклу растекались капли дождя и огни ночного города сияли мутными акварельными звёздами. Кацуки Бакуго развалился на чужой кровати от бессонницы. Эта комната пустовала уже полтора года, но он не стал здесь ничего менять. Из вещей бывшего соседа остался только один огромный плакат Всемогущего на стене. Почему задрот не забрал его с собой оставалось загадкой. Скорее всего, у него таких целый склад. Запястья немного ныли после сегодняшнего задания, слишком долго пришлось удерживать оборону в одиночку. Начальство уже давно сватало ему напарников, но Кацуки отказывался. Да, он привык работать в команде, но для героя это вовсе не обязательно. Тишину снова нарушил сигнал телефона, и очередная фотография от Киришимы высветилась на экране. На этот раз это было селфи с Каминари, Сэро и Ашидо, на заднем фоне можно было заметить половину лица Асуи, а на её плече до боли знакомую исполосованную шрамами руку. Хорошо, что он не пошёл. В прошлый раз, когда он напился, ничем хорошим это не закончилось. Он потерял друга, напарника и чувство собственного достоинства, получив вместо этого зияющую дыру в груди размером с галактику.       После выпуска они с Деку стали работать вместе, что было ожидаемо, конечно. И если верить СМИ, то всё потому что "чудо-дуэт", лучшие друзья с детства, идеальная слаженность действий в бою, а по данным жёлтой прессы так вообще влюбленная с юных лет пара. Но на самом деле для Кацуки всё было гораздо проще, просто он готов был умереть за Деку. Почему? Да потому что без этого задрота он бы сам точно умер. Вот просто слёг бы и помер, как ему казалось. И, учитывая вечное стремление напарника калечить себя по поводу и без, прикрывать Деку от всего на свете, включая самого Деку, быстро стало смыслом жизни.       Он сам предложил снимать жильё вместе, потому что "Ты даже готовить толком не умеешь, чёртов задрот, а мне не охота помирать из-за того, что ты словил несварение желудка". И пусть готовить задрот худо-бедно, но всё-таки умел, спорить с ним почему-то не стал. Да и удобно это было, как ни посмотри.       Если спросить сейчас Кацуки про самый счастливый период в его жизни, он не задумываясь ответит, что именно совместное проживание с героем номер один. У каждого была отдельная комната, но вечера они обычно проводили на диване в гостиной, совмещённой с кухней. Они были вместе двадцать четыре на семь: на работе, дома, и даже на тусовки ходили вместе — общее окружение сказывалось. Почти два года круглосуточного зеленоглазого счастья. Как же ему теперь этого не хватает.       А потом случилось то, что разрушило всю их жизнь. Нет, только жизнь Кацуки. Деку стал ходить на свидания. На грёбаные чёртовы свидания с кем-то, кто ему действительно нравился. Потому что каждый раз, приходя домой, он весь светился от счастья как рождественская ёлка. Как ослепительное веснушчатое солнце, что теперь светило не для него. "Каччан, я обещал ей никому не говорить пока о нас, ты же понимаешь".       Нет, он абсолютно, категорически не понимал, какого хрена ему вообще сдалась какая-то глупая девка? Это вымораживало и злило, но он терпеливо ждал, когда задрот перебесится, нагуляется или что там ещё ему от неё нужно. Время шло, нервы постепенно сдавали, а проклятые свиданки только учащались. Если бы Кацуки захотел, он бы запросто узнал, кто она. Залез бы в телефон Деку или выследил бы того по встроенному под кожу маячку, которым оба обзавелись на всякий случай. Но он не хотел, считал, что это неважно, а может, просто боялся.       Потом он, конечно, всё узнал. Просто однажды Деку написал, что будет поздно, ключи у него есть, и что, возможно, будет не один, если он, конечно, не против. Деку всегда был слишком вежливым, это раздражало. И, несмотря на то, что Кацуки был против всем своим существом, съедающее любопытство взяло верх, и он ответил, что нет, а точнее "Мне плевать, придурок, делай, что хочешь".       В ту ночь он так и не уснул, просто лежал и вслушивался сначала в неуклюжие шаги и громкие перешептывания, а потом и в совсем неоднозначные звуки из соседней спальни. И ему было совсем немножечко не плевать. Разве что от подушки осталась горстка пепла и несколько обугленных перьев. А на утро он чуть не столкнулся в ванной с лохматой Ураракой Очако. Вот тогда-то Кацуки и осознал всю серьёзность ситуации, потому что знал наверняка: эта девка его так просто не отпустит. Она тёрлась вокруг Деку с самого первого дня в Юэй и вечно смотрела на него влюблёнными глазами. И всё бы ничего, только вот задрот рядом с ней слишком часто смущался, слишком глупо краснел. Словно ему, чёрт возьми, не всё равно.       С того момента Кацуки окончательно ударился в панику, и уже через месяц в порыве отчаяния и изрядного количества алкоголя в крови, полез к напарнику с поцелуями. Всех подробностей своего позора он так и не вспомнил, но на следующий день Деку спешно собрал вещи и съехал жить прямиком к круглолицей. Разбора полётов не последовало, они просто оборвали все связи, а Кацуки перевелся в другое агентство, чтобы забыть обо всём как можно скорее.       На часах уже было за полночь, когда в дверь позвонили. На пороге стоял Мидория Изуку собственной персоной. — Привет, Каччан, — от него явно несло спиртным, хотя на ногах он стоял довольно уверенно, — Я забыл ключи, извини, что так поздно.       Непослушные вихры тёмных волос слегка намокли от дождя, как и серая рубашка поло с длинными рукавами, скрывающими шрамы. Прилипшая к телу ткань, небрежно расстегнутый ворот и прямые чёрные джинсы нереально ему шли. Даже слишком. С этими его плечами, руками, острыми ключицами и тонкой талией. С этим вот всем, от чего мысли путаются и ладони потеют. К горлу подкатило волнение, в груди болезненно заныло. Как же давно они не виделись. Захотелось взорвать что-нибудь от злости, от бессилия, но он уже давно не ребёнок, так что руки пришлось спрятать в карманы и просто нахмурить брови. Снова Деку его бесит, снова делает с ним то, что всегда, выворачивая всё внутри одним своим существованием. — Ну, и зачем ты припёрся? — вопрос должен был прозвучать презрительно-небрежно, но в голосе так и сквозило глупой надеждой.       Вместо ответа парень молча переступил порог и заглянул ему в глаза с таким видом, будто перед ним не Кацуки, а какая-нибудь труднорешаемая задачка. Бездонные зрачки, обрамленные изумрудным блеском, были расширены, а маленькие манящие веснушки почти захватили сознание, когда Деку внезапно прижался к нему всем телом, щека к щеке. Мягкие вьющиеся волосы нежно щекотали нос, и Кацуки ощутил запах дождя и шампуня, тщетно стараясь выравнять бешеный ритм сердцебиения. — Каччан... — его горячее дыхание обдавало жаром где-то под ухом, и по коже пробежала разрядом мелкая безумно приятная дрожь. Наверное, ему это снится. — Каччан, я так... так сильно скучал.       Слова вонзились куда-то в солнечное сплетение, будто огненные стрелы, легко разжигая там неистовый пожар. Всё это время он воздвигал стены, отгораживаясь, как всегда, ненавистью и злобой, и даже сам почти поверил, что у него получилось. И то ли от интонации сказанного, то ли хрен знает ещё от чего, но теперь он мысленно ликовал, как глупая школьница на первом свидании: Деку скучал по нему, о, боже. Захотелось кричать, что он тоже, тоже скучал на самом деле, каждую чёртову минуту. И что жизненно необходимо быть рядом, вместе, навсегда. Но слова утонули в неожиданном поцелуе, медленном и томном, Деку будто растягивал удовольствие, наслаждаясь каждым осторожным касанием, слегка прикусывая приоткрытые губы, нежно проникая языком внутрь, почти не обращая внимания на то, что Кацуки замер, закрыл глаза, боясь даже дышать, словно от любого неосторожного движения всё это могло в миг исчезнуть, раствориться белесой дымкой как сон.       Тусклый свет небольшой прихожей казался красным сквозь тонкую кожу век, входная дверь так и осталась приоткрытой, и чьи-то торопливые шаги теперь эхом отзывались от стен. Когда Деку остановился, Кацуки открыл глаза, но тот не собирался исчезать. Он смотрел на него пьяным взглядом, словно изучая, а затем коснулся ладонью лица, провёл большим пальцем по щеке и прошептал: — Ты такой красивый, Каччан.       И тут же закусил губу, будто ляпнул лишнее, и для Кацуки это было уже слишком. Полтора года пролетели перед глазами одним необычайно серым бессмысленным днём. Мучительно долгим и невыносимо пустым. Деку сейчас здесь, наконец-то рядом, творит что-то невообразимое, наполняя всё вокруг яркими красками, поэтому Кацуки просто растворяется в ответном поцелуе, жадно сплетая языки и зарываясь ладонями в мокрые волосы. Терпкий, едва уловимый вкус алкоголя — неважно, потому что Деку целуется просто восхитительно, успевая каким-то образом придерживать его одной рукой за шею, а второй — забираться под футболку. Пальцы его холодные, но от этих прикосновений кожа словно воспламенилась, вмиг стало слишком жарко, и возбуждение нахлынуло волной, перехватывая дух. Мелкий задрот настолько осмелел, что провел ладонью где-то под пупком, забрался под резинку боксеров, неловко обхватывая член, и скользнул по нему рукой, выбивая из лёгких воздух. — Мммгх, чёрт!       Последние остатки разума напрочь вылетели из головы, рука продолжила двигаться в уверенном темпе, и Кацуки мог лишь прижимать его к себе сильнее, хватаясь за лопатки. Не разрывая поцелуя, он потянулся к пряжке чужого ремня, но Деку вдруг отпрянул назад как ужаленный, растерянно взглянув на него исподлобья, и врезался спиной в дверь, от чего та захлопнулась с громким щелчком, словно охотничий капкан. Очередной стон теперь уже разочарования вырвался из груди, потому что Кацуки понял, что у задрота внезапно включились мозги, и сейчас он начнет делать самое ужасное, что можно делать в такой момент — думать. — П-прости, Каччан, я не хотел... — Деку тяжело дышал, покраснел до самых ушей и вообще вёл себя так, будто это не он явился посреди ночи к другу детства, чтобы ему подрочить. — А по-моему хотел, — взгляд Кацуки невольно упал на совершенно очевидное подтверждение его слов, что сейчас упиралось в эту роковую пряжку ремня. Деку обречённо вздохнул, прикрывая рукой стояк и поправляя штаны. — Это неправильно, я... я лучше пойду, — он попытался нащупать позади ручку, но Кацуки навис над ним, придерживая дверь. — Надо поговорить, — разговаривать это последнее, чем сейчас хотелось заниматься, но Деку кивнул и направился на кухню, ловко проскальзывая под вытянутой рукой и бормоча про пересохшее горло. Наблюдая, как гость залпом выпивает стакан воды, Кацуки искренне пожалел, что ничего крепче чая у него дома не было. — Извини, я не собирался приходить. Просто так получилось. Я даже не знаю зачем, собственно, пришёл. Я просто хотел... Ох, всё слишком сложно, — он замолчал, потирая лицо руками.       Кацуки же стремительно закипал. Грёбаный задрот сейчас стоял перед ним и строил из себя чёрт знает что. Какого хрена он вообще имеет право вот так вот врываться в его жизнь, в его дом, в его, блять, штаны, а потом делать вид, что вообще не при делах?! Бесит. Как же он его бесит! — Не собирался приходить, значит? — он подошёл к этому лицемерному ублюдку и угрожающе упёрся руками в столешницу с обеих сторон, прикрывая пути отступления. Встретившись с беснующимся взглядом, Деку нервно сглотнул, причём явно не от страха. Кацуки самодовольно ухмыльнулся, наклонил голову вбок, прикидывая что-то в уме, и одним движением стянул с себя футболку. — О-ох, — снова обречённый вздох и судорожная попытка деть куда-то руки. Судя по всему, неудачная, потому что тело Кацуки слишком близко, а в зелёных глазах мелькает знакомое восхищение.       Перед ним вдруг предстал тот самый мальчишка, что всегда боготворил его, равнялся на него и видел в нём то, чего никто не видел. Мальчишка, что принимал его со всеми закидонами и никогда не отрекался, называя другом даже тогда, когда он этого не заслуживал. Это его Деку. Его Изуку. Такой родной и такой необходимый. И его пальцы уже не такие холодные, а прикосновения осторожные и трепетные. Деку прикрывает глаза и почти не дышит, медленно рисуя на его груди невидимые узоры, затем упирается лбом и вымученно произносит: — Ну почему ты такой идеальный, Каччан?       Следующие минут пять они целуются, попутно избавляясь от одежды, а Деку зачем-то роется в шкафах, пока Кацуки возится с его ремнем. И он даже не сразу понимает, что за бутылку в итоге схватил задрот, а когда понимает, то просто в очередной раз поражается этой его способности соображать, даже когда думать получается только одним местом. Это заводит, Деку его заводит, поэтому он просто хватает его под колени и уносит в спальню.       Изуку невероятно сексуальный, особенно сейчас, когда лежит под ним, раскрасневшийся от смущения и возбуждения, и потому так сложно перестать разглядывать его. Из окна льётся лунный свет, и шрамы на его теле кажутся ещё более тёмными, их хочется коснуться, зацеловать каждую полоску. Внизу всё горит от болезненного напряжения, но ему просто необходимо растянуть этот момент как можно дольше, потому что он понимает: когда всё закончится, Деку обязательно попробует сбежать. А отпускать не хочется совсем. Поэтому Кацуки целует его в ресницы, скулы, впивается в губы, теряя счёт времени. Проходит минута? Две? Десять? Мало. Слишком мало. Он целует подбородок, линию челюсти, проводит языком по раковине уха, и нежная мочка так и просит её прикусить — совсем не сильно, но ощутимо. Деку тяжело дышит, а сердце под ладонью бешено колотится. — Каччаан, — он умоляюще взывает к нему, словно терпит мучительную пытку, пока Кацуки покрывает поцелуями его плечи и шею до самых ключиц, а потом не выдерживает и роняет его на лопатки, нависая сверху. Смотрит как-то странно и настойчиво целует в губы. Затем резко отстраняется и покрывает рваными поцелуями вздымающуюся грудь, кубики пресса, спускаясь ниже, лижет головку члена кончиком языка, проводит им по всей длине и обхватывает губами. Кацуки издаёт нечто похожее на всхлип, и все ощущения скапливаются в одном месте, в мокром рту Деку, ритмично двигающего головой. Его волосы спадают на глаза, но когда их взгляды встречаются — это просто умопомрачительное зрелище. Деку потрясающий.       Кацуки едва слышно стонет, прикрыв от удовольствия глаза, и не сразу замечает скользкие влажные пальцы, мягко поглаживающие его между ягодиц. Член под языком сладко пульсирует, и он чувствует лёгкое давление, когда в него проникает палец. Деку медленно растягивает его, продолжая заглатывать как можно глубже, изредка останавливаясь, слизывая с губ тягучую слюну. Вскоре терпеть становится совсем невыносимо и Кацуки тихо хрипит: — Давай.       Повторять дважды не приходится. Изуку входит аккуратно, приподнимая его за бёдра и замирает. Резкая боль постепенно отступает, оставляя странное ощущение, и мысль, что Деку внутри него распаляет ещё больше. Зелёные глаза смотрят совершенно рассеянно, он наклоняется и начинает осторожно двигаться, одной рукой поддерживая ногу под коленом, а второй — упираясь в кровать. С каждым толчком он жмурится словно от боли, сжимает тонкие губы и судорожно выдыхает. — Каччан... аах... — его взгляд затуманен похотью, но в них всё ещё плещется безграничное обожание.       Толчки становятся ритмичнее, и от каждого движения внутри хочется кричать в голос. Пространство вокруг сузилось до двух тел, до жгучего нестерпимого желания, обостряя все чувства до предела. По телу волнами проходят разряды удовольствия, отдаваясь в кончиках пальцев, когда Деку хватает рукой его член, сгибаясь к самому паху, негромко хрипя на выдохе. От этих звуков, от сжимающей его ладони, от кончающего в него Деку темнеет в глазах, тело пробивает дрожь и сперма брызгает на живот горячими каплями. Деку заваливается рядом, и они пытаются отдышаться. От сладкой истомы клонит в сон, но Кацуки сгребает его в охапку, утыкаясь носом в загривок, и просто наслаждается моментом.       Где-то на кухне надрывается телефон, но Деку уже заснул, поэтому ему приходится встать. Он находит мобильник под столом, в кармане брюк, и на экране высвечивается пропущенный звонок от круглолицей. Про эту девку он как-то забыл. В груди снова что-то противно ноет, и он идёт в душ, стараясь об этом не думать. Прохладная вода окончательно бодрит, телефон на кухне снова названивает, однако через некоторое время замолкает, и оттуда доносится голос: — Извини, я не слышал звонка. ... — Нет, всё в порядке. Я у Каччана. ... — Ну, да, наверное. ... — И я тебя.       Кацуки одевается и выходит, садится на подлокотник дивана и молча наблюдает, как задрот возится с одеждой. В голове крутится миллион вопросов, но озвучивать их не хватает духу.       На улице уже светает, сна ни в одном глазу, а Деку сбегает в ванную, снова бормоча под нос что-то неразборчивое. Нет, так просто он не отделается. Не теперь. Тишина ожидания давит, и он включает телевизор. Лучше бы он этого не делал. Утренние новости радостно вещают: "Торжественная церемония бракосочетания самой прекрасной геройской пары Деку и Уравити состоится уже через неделю, об этом сообщает близкий к паре источник...."       Деку выходит из ванной, смотрит на Кацуки, переводит взгляд на экран и делает виноватое лицо, точно нашкодивший ребёнок. Наверное, Кацуки выглядит жалко, потому что чувствует себя он именно таким. Наверное, его едкая ухмылка выглядит болезненной, потому что ему действительно больно. Наверное, ему следует хоть что-то сказать, но сейчас трудно даже дышать. И где-то на задворках сознания ему до одури хочется верить, что задрот сейчас скажет что-нибудь правильное. Скажет хотя бы что-нибудь. Но чёртов придурок молчит.

***

      В огромном банкетном зале собралось, наверное, всё геройское сообщество. Журналистов предусмотрительно не впустили, как и, разумеется, фанатов. Голова начинала гудеть, количество выпитого саке давно перевалило допустимую норму, но наблюдать за чужим счастьем всё ещё отвратно до чёртиков. Ещё один сопливый тост, и он за себя не ручается. Киришима куда-то пропал, и Кацуки уже собирался пойти на его поиски, когда взгляд по привычке выловил в толпе знакомый силуэт. Чёрный костюм, белая бутоньерка. Придурок улыбается, нет, светится этой своей дебильной радостью, подходит к микрофону и тушуется, заливается краской, как дева на выданье, и яркие красочные картинки в памяти вспыхивают сами собой. Они теперь часто крутятся в голове бесконечным диафильмом, словно прилипчивая песенка, которую при всём желании из мыслей не выкинуть.       Деку благодарит гостей и начинает рассказывать о том, как ему повезло встретить такую прекрасную девушку как Очако Урарака. Говорит о том, какая она замечательная, сильная, смелая, целеустремленная, что у неё большое доброе сердце и самая очаровательная в мире улыбка. "Каччан..."       Говорит, что мечтает быть рядом с ней всегда, идти по жизни вместе, рука об руку, несмотря ни на что. "Каччан, я так... так сильно скучал"       Говорит, что любит её больше всего на свете. "Каччан... аах..."       Восторженные аплодисменты эхом прогремели в ушах, к горлу подступил ком, и саке явно просилось наружу. Когда сердце вырывают из груди, это происходит максимально медленно. Его выдирают когтями, разрывают на части, но оставляют на месте — свисать на окровавленных ниточках неподъемной мучительной ношей. Но Кацуки привык. Ему почти плевать. Он даже не злится. Совсем.       Молодожёны на сцене целуются, и в зал выкатывают огромный розовый торт, от одного вида которого во рту становится мерзко-приторно. Он слишком трезв для всего этого дерьма, но зал всё равно крутанулся пару раз, пока он добрёл до туалета. Вывернуло его знатно, так что умывшись холодной водой, он окончательно протрезвел.       Пришёл сюда. Зачем? Для чего? Не мог не прийти. В принципе, ну, а что он хотел-то? Он уже собирался уходить, когда встретил в коридоре Урараку. — Здравствуй, Бакуго. Уже уходишь? — она стояла перед ним в этом белом платье, ожидая ответа, и выглядела счастливой. — Да, мне пора, — у него не было настроения даже интересоваться, что ей от него нужно. — Бакуго-кун, я хотела тебя кое о чём попросить, — она замялась, не решаясь продолжить, будто специально испытывала его терпение, — Это, конечно, не моё дело, но не мог бы ты дать Изуку хотя бы шанс? — Чего? — эта круглолицая совсем с дуба рухнула, не иначе. — Я не знаю, что между вами двумя произошло, но ты ведь сегодня пришёл, так что я подумала, что вы снова сможете работать вместе. Ну, как раньше, — она заглянула ему в глаза, хрен знает, чего там надеялась углядеть, — Вы ведь помирились уже, ну, на прошлой неделе? — Ага, можно и так сказать, — это всё начинало пиздец как раздражать. О да, блять, всю ночь мирились! И какое ей до этого дело?! — Понимаешь, я просто хочу, чтобы у Изуку был надёжный напарник, он ведь такой опрометчивый, а ты всегда за ним присматривал раньше. Вы ведь лучшие друзья, — она снова взглянула на него, совершенно невинно улыбаясь.       Глупая, глупая девка! Ему вдруг захотелось разрушить её розовый мир, вернуть с небес на землю, чтоб больше не лыбилась, как дура, и не лезла со своими идиотскими просьбами. Не к нему, не с этим. Ему даже на секунду показалось, что она, сука, издевается, и ярость чуть не вылилась изо рта словесной грязью. Но он стиснул зубы, сжал кулаки и прорычал: — Не лезь не в своё дело!       Кажется, послание до неё дошло, потому что она тихо, сбивчиво извинилась и поспешила удалиться. Ну и замечательно. Он сам влез в это дерьмо, и сам с ним разберётся. Внутри всё снова расколошматило, разнесло в щепки, как корабли после бури, и он точно грёбаный мазохист, раз пришёл сюда.       На улице было прохладно, но ветра не было. Шумный город почему-то успокаивал, такой же серый и угрюмый, он не лез к нему в душу, и, кажется, этого было достаточно, чтобы свободно вдохнуть полной грудью. С огромных билбордов на каждом углу на него смотрели счастливые зелёные глаза, совсем ненастоящего, между прочим, оттенка. И ему было совсем немножечко не плевать. Разве что внутри осталась горстка пепла и несколько обугленных воспоминаний.