Амальгама

Если б Ване сказали, что он переспит с мужиком, он с удовольствием кинул бы в сказавшего камень. И еще один вдогонку. Чтобы наверняка. Если б Ване сказали, что он будет ждать этой близости — Евстигнеев бы долго смеялся. Истерично и до слез. Потом, возможно, выпил водки, или виски, или еще чего крепкого. И снова бы кинул камень, а лучше кирпич. Прямо в морду лица, чтобы до кровавой юшки. Ваня был занят — он натирал зеркала шкафа-купе, стекло скрипело под тряпкой, пронзительно-визгливо так, аж зубы сводило. Если бы Ване кто-то сказал, что он будет зависим от Мирона, он бы… Ничего бы он не сделал, потому что за правду бить — преступление. Так вышло все странно и непонятно, Мирон сам предложил потрахаться, а Ваня не смог отказаться. Предложение это было как манна небесная, чудо новогоднее. Привычно несбыточное. Правда позже задница болела, в глаза Мирону смотреть было стыдно. Да и удовольствия от этой возни было ноль — только моральное удовлетворение, которое все покрывало. Покрыло не такую как нужна была смазку, плохую растяжку, и едва не порванный презерватив. Мирон тогда улыбнулся криво, неуклюже так, и выдохнул: «Прости, поторопился я что-то. Нетерпячка». Ваня посмотрел на свое отражение — ясное и четкое как никогда. И что Мирон в нем нашел? Что он нашел в Мироне, Ваня знал, и знания его сводились к необъятному, большому как вселенная, определению — все. Все он нашел и терять не хотел. — Придурок, — отражение синхронно пошевелило губами, открыто рассматривая Ваню в ответ. Ване стало не по себе. Это было опрометчиво купить в спальню шкафы с зеркальными дверями. Тупо и непрактично. Ваня брызнул средство для чистки на зеркало и жидкость осела взвесью, некрасивым мутным пятном. Тряпка противно заскрипела, смачно ударила по нервам. — Евстигнеев-идиот, — доверчиво сообщил Иван сам себе и размазал пенную кляксу по своему отражению. — Дебил. Самобичевание ничерта не помогло, зато чистота зеркала радовала глаза. — Нахрена ты с зеркалами-то заказал? — спросил вечером Мирон и плюхнулся на пуфик у изножья кровати. — Их чистить заебешься. Ваня хотел сказать, что уже заебался, часа полтора убил, но вовремя прикусил язык, не желая признавать правоту Мирона. — Есть что выпить? — Мирон облокотился на постель, и задрал голову, выжидающе глядя на Евстигнеева. Глаза у Федорова словно две плошки с кристально-чистой водой. Ваня досадливо поморщился от сравнения. Сравнение какое-то странное. Романтично-поэтичное с привкусом ванили. Ванечка словно аниме-тян кавайная, право слово, но ему б лучше плётки и тентакли. — Нет, — солгал Ваня. Все очень просто. Ваня хотел Мирона и ненавидел секс на пьяную голову. Мирон прищурился подозрительно и Иван был готов биться об заклад, что этот человек слету рассмотрел намерения его недалекие. — На обувнице пакет лежит, принеси, а? — Мирон наклонился вперёд, вглядываясь в свое отражение. — Когда я начну высыпаться? — вопрос был скорее риторический, ответа не требующий. — Никогда, — буркнул Ваня и ушел из спальни за пакетом. В черном полиэтилене болталась какая-то коробка, пачка презервативов и ещё что-то, в полумраке не понять. Ваня замер на пороге комнаты, зашелестел ношей, пытаясь определить наощупь, что помимо коробки и «Контекс» притащил Федоров. — Это смазка, силиконовая, — объяснил Мирон и погладил себя по макушке. — Бриться пора, зарастаю. Иван плюхнулся на постель, беззастенчиво вытряхивая принесенное на одеяло. — Это что? — на автомате спросил он, уже понимая, что лежит в коробке, оторвал скотч и вытащил содержимое на свет. — Какого хера он розовый? Небольшой вибратор отозвался тихим жужжанием, стоило только нажать на кнопку. — А чё? — поинтересовался Мирон встречаясь взглядом с ванькиным отражением. — Прикольный цвет. И не розовый, а клюквенный. Погоди, то есть тебя больше ничего не смущает? Ваня вздохнул и прикрыл глаза, пальцы покалывало, в теле зародился непонятный мандраж — ядерная смесь смущения и предвкушения ударила в голову, раскрасила щеки красными пятнами. — Иди ты… Клюквенный, блядь, — хрипло выдавил Ваня и бросил игрушку на постель. — Может не надо, а? Мирон оскалился, поднялся пружинисто, посмотрел свысока на растерянного Ваньку, втянул хищно ноздрями воздух. — Я в душ. Спорить с Мироном было бесполезно, сродни борьбы с ветряными мельницами. Мирон соглашался, кивал лысой башкой… и все равно делал по своему. Ваня потянулся, щёлкнул выключателем и комната погрузилась в темноту. Он сидел в этой темноте, пялился на серый проем окна героически пытаясь побороть желание залезть под одеяло и притвориться спящим. Заниматься сексом, уже порядком поборов смущение, и трахаться с помощью вибратора, — было для Вани чем-то абсолютно разным. Несовместимым по шкале нормальности. — Телек хоть включи, — донеслось из коридора. Ваня поежился и нащупал на тумбочке пульт, спальня озарилась холодным искусственным светом. — О, про зверушек. Оставь… — Мирон подпёр плечом косяк, увлеченно пялясь на экран под потолком. — Лемуры, между прочим, вымирающий вид. Ваня не смог сдержать улыбки. — И водятся только на Мадагаскаре, — сообщил Мирон, тщательно копируя голос Дроздова, и скинул с бедер полотенце. — Я похож на лемура? Ваня посмотрел на лупоглазое плюшевое создание с аппетитом пожирающее листья какого-то дерева, на голого Федорова, картинно округлившего глаза для большего сходства и молча кивнул. — Если б эту няшку выебала носатая обезьяна, получился бы Мирон Янович, — самокритично выдал Мирон. Ваня рассмеялся, закрывая лицо руками. Мирон уселся рядом, аккуратно сжал ванькины запястья, заставляя убрать руки и полез целоваться. Целоваться с Мироном Ваня любил, больно поцелуи были вкусными и возбуждающими. Мирон обожал эффекты неожиданности, зажимал Ваню по закуткам, оглядывался воровато и лез целоваться. Евстигнеев нервничал, шипел зло, но выходил из укромных мест помятым и жутко довольным. Ложиться под Мирона было волнующе-трепетно, до фиолетовых кругов перед глазами. И Ваня ложился снова и снова. Мирон выцеловывал татуировки на груди, стаскивал с Вани одежду, и бубнил про лемуров и их среду обитания. Ваня пытался абстрагироваться от бубнежа, смотрел на их постельную возню отраженную в зеркалах. Смотрел краем глаза на орлиный профиль Мирона, на свои худые плечи, на переплетенные пальцы и острый стыд перемешивался с чем-то сладковато-пряным. Кажется это называлось счастьем. — Давай без этой штуки, а? — Ваня умоляюще глянул на нависшего над ним Федорова. — Зачем, а? — Кто у нас тут лемур, я или ты? — Мирон скопировал выражение ваниного лица и усмехнулся. — Я. Я король Джулиан! — Ты долбоеб, — обреченно вынес вердикт Ваня. Мирон завозился, подтянул размякшего Ваню к краю кровати и сполз на пол. Ваня охнул сдавленно и толкнулся бедрами, намекая, что можно было бы взять в рот и поглубже, да и сосать интенсивнее. Мирон умел, Мирон старался и проходил языком по уздечке, втягивал щеки, сжимал губы, увеличивая трение. Мирон сопел сосредоточенно и расслаблял горло, беззастенчиво заглядывая в глаза. Ваня не знал, от чего его так позорно быстро переколошматило и выбило из мира с телеком и зеркалами куда-то в фантастически-счастливое никуда. То ли от этого взгляда, то ли от умения Мирона делать минет, то ли… От отражения в зеркалах. Федоров мазнул губами по колену, вытер ладонью блестящий от слюны подбородок и покосился на зеркала. — Слушай, а мне понравилось, как ты пялился в них, — Мирон потерся щекой о ванино колено. — Ты прелесть, Вань. Ване стало неловко, он молчал, машинально гладя Мирона по щетинистой голове. — Я не смотрел вовсе, — предпринял он попытку отмазаться. — Не ври своему королю. — Джулиан идиот, — возразил Ваня, улыбаясь. — Он самодур. Мирон вздохнул притворно, поднялся с прохладного пола и улегся рядом с Ваней. — Зато лемуров все любят, натуралист херов. А клюквенный вибратор никто не отменял, да. Ваня посмотрел на Мирона, коснулся пальцами ладони. — Джулиан никогда бы не угрожал своим подданным вибратором. — Мне можно, я самодур, — заговорщически прошептал Мирон, переплетая с Ваней пальцы. Ваня вздохнул. Крыть было нечем. Да и не очень-то хотелось.