Долго и счастливо

из-за тебя и все песни громче, и напитки употребляются в чистом виде, да и я стихийно ввязываюсь в какой-то дичайший водоворот. я говорю: дай мне повод тебя хоть за что-нибудь ненавидеть. а ты даёшь этот повод, но точно наоборот.

Нат бахнула кружку на стол, засыпала туда три столовых ложки кофе, на мгновение задумалась, стоило ли вообще брать кружку или легче было бы просто залить кипяток в банку. Но стоило ей поднести чайник к кружке, как в кухню зашла, сонно потирая глаза, Ванда.  — Почему ты опять не спишь? — спросила, едва способная разлепить веки.  — Бессонница, ничего особенного. Иди спать, — обернулась Нат, чувствуя, как внутри поднимается нежность при взгляде на Ванду.  — Я посижу с тобой, — неожиданно сказала Ванда и, словно бы в доказательство своих слов, села на диван, натянула на темно-бордовый кружевной пеньюар свитер Наташи, который валялся на подлокотнике, и скрестила руки, явно показывая, что никуда не уйдет. Наташа дернула углом губ. Красивая была Ванда, тонкая, будто веточка, громадные глазищи бездонные, на пол-лица, зеленые, но не просто ярко-зеленые, как у самой Наташи, а будто бы с дымкой серебристой, будто бы металлом оплавленные. Сейчас Ванда изменилась — жили вместе они чуть меньше года, и разница между той Вандой, которую встретила Наташа несколько лет назад, и теперешней Вандой бросалась в глаза. Она помнила первые несколько дней, когда Ванда переехала к ней. В первую ночь Наташа постелила Ванде на диване — скорее, чтобы оградить Максимофф от себя. Сама, как обычно, не спала до двух-трех ночи, стояла на балконе, курила, пока вдруг не почувствовала тонкие легкие руки на своих плечах.  — Можно я к тебе лягу? — спросила робко и ласково. Наташа обернулась, выбросила сигарету. Поглядела в зеленые тусклые глаза, скользнула взглядом по губам.  — Конечно. Это стало традицией. Они спали в обнимку на узкой Наташиной кровати, которая, блять, скрипела при каждом движении, они переплетали руки, ноги, были будто узлом завязаны. Иногда Наташе казалось, что они близнецы — их тела были практически одинаковыми — тонкими, текучими, совершенными. Наташа всегда спала очень крепко, но чутко — если в соседней комнате играют на трубе, на улице орут кошки, а за стенкой трахаются соседи, она и ухом не поведет. Но если она слышала, как скрипит входная дверь, просыпалась она мгновенно. День на третий-четвертый она проснулась от того, что на кухне кто-то разговаривал. Она ощупала еще теплое место рядом с собой и, не найдя Ванды, встала. Она стояла на коленях и смотрела на небо. Ее волосы струились водой по плечам, Наташина рубашка была ей велика, а тонкие белые руки она сложила в молитве. Наташа не слышала, что она говорила. Просто стояла, прислонившись к косяку, скрестив руки, прикрыв обнаженную грудь — она всегда спала голая, но в последнее время, ради Ванды, надевала трусы. А Ванда шептала что-то, сбивчиво просила о чем-то сухими губами, и ее волосы рассыпались по плечам, а ее лицо было залито тусклым светом, и черты смазывались, менялись, с ними играл неверный и лживый свет. Наташа молчала и глядела на Ванду, и думала о том, как же так вышло, как же они притянулись друг другу, как они сумели полюбить. Лишь когда шепот прекратится, а тонкие длинные пальцы, подрагивая, коснулись лба, плеч, осеняя крестным знамением, Наташа беззвучно отстранилась от дверного косяка, подошла почти неслышно, положила руки на плечо Ванде.  — Идем спать, — устало, но без тени упрека. Ванда обернулась почти испуганно — Наташе все-таки казалось, что до сих пор она в каждой тени видит силуэт отца — но глаза ее мгновенно узнали Наташу, будто бы засияли неярким, лунным светом, и вдруг она доверчиво вложила ладошку в руку Нат. В ту ночь они впервые говорили о том, что было — будто бы кто-то сломал печать молчания на их губах, и они, лежа лицом к лицу на кровати Нат, говорили и говорили. Говорили о любви — своей и чужой, говорили о боли и тоске, говорили о шрамах и ударах, говорили о вере и безверии. А Наташа впервые, кажется, позволила себе обнажить душу — она, стискивая кулаки, закусывая губы, кривя губы в жалкой улыбке, рассказала о своих родителях. Об огромном красивом загородном доме, о приемах, где каждая дама в вечнем платье и с собачкой, а все мужчины в смокингах. Рассказала о попытке изнасилования, о том, как возненавидела мужчин. Рассказала о том, как сама себя ненавидела, пыталась справиться со своей тягой к девушкам, рассказала о том, как с остервенением скребла себя мочалкой в ванной, захлебываясь слезами, долго и мучительно блевала в туалете после первой и единственной ночи с парнем. А потом, пряча глаза, рассказала о первой любви. И о родителях — высокомерных, жестоких. И о том, как они узнали. Нат выдохнула и перевернулась на живот. Она чувствовала, что шрам — белый, небольшой, почти незаметный — чуть пульсирует, будто бы сигналит не поворачиваться спиной к кому-то, будто бы говоря о том, что никому нельзя доверять, и даже Ванда может сделать так же больно, как и родители. А потом Ванда прижалась к шраму сухими губами — почти целомудренно, будто бы в молитве. В ту ночь они впервые поцеловались. Не было никакой всеобъемлющей страсти, не было жажды касаться, не было ничего из того, о чем говорят или пишут. Была только нужда — мучительная, всеобъемлющая, и Наташа понимала, что они связаны с Вандой гораздо глубже, чем можно было подумать, глядя на них. Это не была дружба, это не была влюбленность — их связь выходила за рамки и того, и другого понятия. Может, это и была любовь? Наташа не знала. Она только обнимала Ванду в ту ночь, прижимала к себе крепко, как никогда и никого не обнимала, убирала пряди с ее лица и не думала ни о чем. С того дня все пошло иначе. Ванда больше не боялась касаться Нат так, как ей хотелось. Ванда вообще больше не боялась Наташи, а Наташа теперь отучала ее бояться самой себя.

***

На следующий же день Наташа провела ревизию в гардеробе Ванды — впрочем, гардероб слишком громкое слово для той кучи тряпок, которые служили Ванде одеждой. Оставила Нат только джинсы, пару трусов, один лифчик, темно-синее пальто, которое невероятно шло Ванде, и единственное платье, которое не вызывало желание сжечь отца Максимофф нахуй. Остальное все Наташа сложила в огромный черный пакет, который подозрительно напоминал те, в которые прятали трупы, и выбросила нахрен, даже не позволив Ванде отдать эти шмотки на благотворительность.  — Я не хочу, чтобы несчастные дети в детдомах носили это, — безаппеляционно заявила Наташа. Она, плюнув на мечту о татуировке, вытрясла все свои сбережения и вытащила Ванду по магазинам. Максимофф необходимы были элементарные предметы личной гигиены, вроде зубной щетки, а еще одежда, и Наташа искренне радовалась восторгу Максимофф, когда еще одна вещь, понравившаяся ей, оказывалась куплена. Из магазинов они вышли с огромными пакетами. Наташа объяснила Ванде, что она может брать и ее, Наташины, вещи, а также косметику.  — Хоть какой-то базовый гардероб мы тебе создали, дальше будем докупать то, что понравится, — заявила Нат. Дома Ванда с детским восторгом примеряла и рассматривала вещи, а Наташа вдруг поняла, что они забыли купить Ванде белье. Нат взглянула на отвратительно разношенный мерзкий салатово-зеленый лифчик — единственный, который был у Ванды, и решительно поднялась.  — Я еще сбегаю продуктов купить, ты пока примерь все это, — сказала Нат и, накинув куртку, вышла. Вернулась она через полчаса. Она действительно накупила еды — у них сегодня праздник, и Нат была решительно настроена нажраться до отвала. Ванда уже разложила вещи в шкаф и теперь, надев новую пижаму, подметала в квартире. У этой девчонки невероятная любовь к чистоте, — с улыбкой подумала Наташа и, глубоко вздохнув, положила на стол небольшой бумажный пакет.  — Что это? — Ванда отложила веник и удивленно рассматривала сверток, как будто там была, по ее мнению, как минимум, бомба.  — Открой и посмотри, — ком в горле никак не хотел проходить. Нат отвернулась к окну, сделав вид, что ее очень уж заинтересовал пейзаж. Она услышала шорох и треск разрываемой бумаги, шелест оберток и, наконец, Ванда восхищенно ахнула.  — Господи, Наташа, где ты это достала?  — В магазине, конечно, — Нат обернулась и, против ее воли, губы расплылись в улыбке. — Я подумала, что тебе понравится. Извини, может, размер будет чуть великоват, я же на глаз брала, да и цвет выбирала, исходя из своего вкуса… Ты чего? Ванда стояла около стола, закрыли лицо тонкими длинные пальцами и плакала. Всхлипывала так, что ее плечи тряслись, плакала, опускаясь на колени, закрывала лицо руками, плакала навзрыд, не могла остановиться. Нат, растерянная, испуганная, мгновенно оказалась рядом.  — Ну что ты, что случилось? — забормотала Наташа, неловко и грубовато приобнимая Ванду. — Что такое, почему ты плачешь, Ванда, ну, ну что такое, расскажи, что случилось?.. Она села на пол, прижала Ванду к себе, обеспокоенная, но твердая, будто бы скала, гладила по спине, шептала что-то успокаивающее, едва способная разбирать среди рыданий и всхлипов тихое: «Спасибо… спасибо тебе… Никто никогда… Никогда не делал для меня подобного… Спасибо тебе… Спасибо…» Наташа только перебирала ее волосы, прижимала к себе и слушала сбивчивые слова, чувствуя себя невозможно, бесстыдно счастливой.

***

А белье на Ванде смотрелось идеально. Когда Нат это увидела, ей пришло поднимать челюсть с пола битых минут десять — бордовый цвет шел Ванде, как никакой другой.  — Ну пиздец, ты чертова ведьма, — прокомментировала это зрелище Нат, когда Ванда, немного смущаясь, вышла из спальни.  — Нравится? — Ванда подняла свои зеленые глаза — робко, но с каким-то непонятным желанием, и от этого взгляда у Наташи потяжелело внизу живота.  — Ты не можешь не нравиться, — проговорила Наташа, пряча взгляд. — Не знаю уж, что тебе этот мудак говорил всю твою жизнь, но ты… Черт побери, ты будто бы произведение искусства, Ванда. Словно статуэтка. Ванда вдруг уткнулась лбом в плечо Нат, положила руки ей на грудь. Наташа обняла ее за тонкую талию — осторожно, трепетно, будто боясь, что она переломится. Они стояли и молчали, и Наташа слышала биение сердца Ванды, прерывистое и быстрое.  — Почему мы не переспали? — неожиданно и негромко спросила Ванда, и Наташа аж закашлялась.  — Что?.. — переспросила она ошеломленно, заглядывая в лицо Максимофф.  — Ну, я же знаю тебя. Я знаю слухи, которые ходили в школе, — Ванда говорила уверенно, хотя и тихо. — Ты ведь спала почти со всеми привлекательными девушками в школе, как и Тони. Мы ведь столько пережили вместе и даже пили вместе, и ни разу… Господи, какой же она все-таки ребенок. Нат не смогла сдержать улыбки и поцеловала ее — будто боясь спугнуть, медленно и ласково, но настойчиво, потому что внезапно осознала: Ванде это тоже нужно.  — Дурочка, — отстранившись, по-доброму хмыкнула Наташа. — Я не спала с тобой, потому что люблю тебя. Потому что тебя насиловал твой собственный отец, и я просто боюсь за тебя. Я не хочу на тебя давить. Я дорожу тобой, понимаешь? Ванда выдохнула прерывисто и неожиданно сама прижалась ближе, скользнула легкими пальцами под майку Наташи, коснулась ее обнаженной груди.  — Ведьма, — почти восхищенно произнесла Наташа, не открывая взгляда он лица Ванды, которая смело смотрела Нат в глаза. — Воистину ведьма!  — Воистину — слово из моего лексикона, а не твоего, — улыбнулась Ванда.  — Я подвержена дурному влиянию, — ухмыльнулась Нат, резко подхватила Ванду под бедра и отнесла в спальню. Она была очень легкая. И, когда она лежала на простынях, с разметавшимися волосами, разгоряченным, невозможно красивым лицом, припухшими от поцелуев губами, Наташа поняла, что никогда не сможет освободиться.

***

Время шло. Ванда постепенно отучалась стесняться, краснеть, когда Наташа непристойно флиртовала с ней или материлась. Научилась получать удовольствие от самых стыдных, казалось бы, вещей — от алкоголя, коротких платьев и джинсов в обтяжку, бессонных ночей, от свободного воскресенья, когда не нужно ходить в церковь, от того, как Наташа доводила ее до безумия своим языком. Она постепенно переставала бояться жить, перестала бояться своих желаний, избавлялась от своих страхов. Однажды Наташа, лаская губами ее белую шею, заметила, что крестика на ней нет. Романова уже привыкла сдвигать его, когда он мешал при поцелуях, привыкла поправлять цепочку, если она вдруг спадала, и теперь ее не было.  — Где твой крестик? — спросила, отстранившись.  — Сняла, — сказала Ванда, глядя в глаза Наташе неожиданно прямо. — Не хочу больше его носить. Тогда они замяли эту тему, но через три дня Нат положила перед Вандой маленькую коробочку.  — Ты разоришься, — заметила Ванда, с трудом справляясь со счастливой улыбкой.  — Ты — лучший повод для траты денег, — хмыкнула Наташа, глядя на то, как проворные пальчики Ванды открывают коробку. — Да, я знаю, это, конечно, не обручальное кольцо и прочее, но я подумала, что тебе понравится. Ванда вытащила из коробочки тонкое кольцо. Приглядевшись, она заметила — на внутренней стороне была выгравированна надпись: «Ты не одна». Она подняла на Наташу потрясенные, необыкновенно счастливые глаза и прижалась к ее губами, целуя открыто, благодарно, с любовью.  — Я знаю, — прошептала она в губы Нат, запустив тонкие пальцы в светлые волосы, которые Наташа все забывала покрасить.

***

 — Где ты посидишь, дура, ты же спишь на ходу, — с иронией поинтересовалась Наташа. — Иди дрыхни, завтра нам обеим в школу.  — Никуда я не пойду, — упрямо заявила Ванда, устраиваясь поудобнее. — Я дождусь тебя.  — Да за какие ты мне грехи, Ванда, — простонала Нат, заваливаясь рядом с ней и отхлебывая кофе. — Я лягу часа в четыре, ты же уснешь до этого. Ванда промолчала, прижалась ближе к Наташе, положила голову ей на плечо.  — Знаешь, та часть истории, в которой герои мучительно сходятся, на самом деле, наиболее простая. А вот дальше надо как-то ухитриться жить долго и счастливо и не развалить всё к херам, — произнесла Наташа, рассеянно перебирая мягкие волосы Ванды.  — Мне кажется, стадию «развалить все к херам» мы уже прошли, — задумчиво ответила Ванда.  — Ну так-то да, мы уже все развалили, прям как СССР, — хмыкнула Наташа. — Строили-строили, сука, рухнуло.  — Мне казалось, эта аббревиатура расшифровывается как «Союз Советских Социалистических Республик».  — Неа, это наглая клевета. Моя расшифровка точнее и лучше.  — Ой, да иди ты. Они молча сидели, Наташа пила кофе, Ванда подавалась под ее ласковые шершавые ладони. В тишине слышалось только их дыхание и ветер, который бесновался за окном, завывая.  — У меня никого нет дороже тебя, — просто, будто бы что-то незначащее, произнесла Наташа.  — А у меня нет никого, кроме тебя, — поделилась Ванда тихонько, прижимаясь теплыми губами к шее Наташи. — Но знаешь, я готова быть с тобой каждый день. Терпеть твои сигареты и алкоголь, вставать вместе с тобой, чтобы приготовить тебе завтрак, мыть посуду, пока ты ноешь, что ее слишком много, танцевать с тобой под музыку, искать тебя в барах и клубах, пить твой кофе — как ты умеешь, медовый, потому что он самый вкусный, который я пробовала, вместе с тобой смотреть боевики и фантастику, гулять с тобой, не боясь держаться за руки. Я с тобой хочу, понимаешь? — Ванда говорила и говорила, и ее глаза смотрели на Наташу с любовью и благодарностью, но на равных. Теперь они были равны. Перед тем, как поцеловать ее, Наташа прошептала:  — Долго и счастливо, Ванда. Долго и счастливо.