в розовом цвете

Канда давится на последнем глотке и резко бахает кружкой о стойку — на сцене картинно раздвигаются шторы, свет прожекторов приглушается до светло-розового. То, что в Рождество с ним обязательно что-нибудь случится, он знал наверняка, потому что для происшествий ему не нужны ни черные кошки навстречу, ни разбитые зеркала, но то, что с ним случится блядский Лави, предположить было вообще нереально — блядский Лави появляется из темноты кулис, перехватывает микрофон поудобнее. Начинает петь. Канде кажется, что он тоже слишком много выпил. Это и смешно, и в то же время завораживает — может, он проспорил Линали, может, тоже прибухнул с утреца пораньше, продолжил со стручком в гримерке, может, это все назло Канде. Скорее всего. Все в баре пялятся на него, и Канду это бесит, и на нем, о небо, черное блестящее боди, и он поет что-то на корявеньком французском, тянет гласные в стиле Эдит Пиаф, и ощущение такое, словно они наедине, а не среди, блять, моря экзорцистов, и у него густо подведен глаз, и тонкий ободок с кроличьими ушами набекрень среди рыжих прядей, смазанный отпечаток помады на щеке. И он, сука, красивый — на припеве прибавляет громкость, хватаясь за пилон, и вращается в нагнетающихся лучах, и стоит такой свист, что у Канды поднимается температура и градус в крови подскакивает шкалой. Он сгорел бы со стыда, но стыд этот испанский, а у Лави в культурной программе сегодня Париж и распушившийся кроличий хвост на заднице, и у Канды ощутимо прибавляется кинков, и под саксофонное соло он успевает покраснеть в трех итерациях и захмелеть еще сильнее. Лави горланит в микрофон «la vie» слитно, в унисон собственному имени, и у него акцент хоть руками ломай и складывай по углам, и Канда сложил бы его тоже пополам и утащил бы в свою берлогу, размазал бы ему это легкомысленное выражение вместе с подводкой, и Лави явно кожей чувствует его пристальный взгляд. Под второй куплет он перескакивает со сцены на барную стойку, и из-за отворота его ботфорта выпадает карамельная тросточка, и он невпопад поздравляет всех с праздником и, разумеется, спотыкается о чей-то пивной бокал. Канда не отсаживается, когда он изящно приземляется перед ним плашмя, — хочет, но не отсаживается. По столешнице ползут розовые тени. Лави смотрит на него, полуприкрыв веко, улыбается еле заметно в полумраке. — О, Ю, — пьяно выдыхает ему в лицо, нашаривает выпавший микрофон в луже пива — припев он допевает лежа и очень громко, перевернувшись на спину, и так близко Канда различает веснушки на его губах и черные блестки на скулах, и что это, блять, женское боди с объемистыми выемками под грудь, и где он вообще его взял, и как он вообще в него влез. И ткань так плотно облегает торс и бедра его, что Канде проще удавиться на собственном хвосте, чем глазеть на его белое тело еще хотя бы секунду. Он сглатывает. На проигрыше кто-то кидает в Лави розу на коротком стебельке, Комуи восторженно аплодирует и требует бис, в толпе чокаются кружками, девушки хихикают и перешептываются — Канда все выбирает, хвататься ли за меч или хватать пьяного дебила со стойки и силой тащить переодеваться. На оба варианта сразу рассчитывать не приходится. — У тебя видать все, — цедит он сквозь зубы, когда у Лави отбирают микрофон, и на них типа никто не пялится. Он не спрашивает, каким чудом и зачем Лави выучил эту песню, не задает вообще вопросов, просто стаскивает его странным образом, стараясь не касаться особо его обнаженных плеч. Лави садится перед ним, заправляет розу за бандану. Напряжение буквально звенит на золотых кольцах в ушах его, и Канда на миг выпадает из реальности, стоит Лави опасно наклониться к нему. Из-за его повязки и номинальной ебнутости происходящего Канде трудно понять, подмигнул ли он или просто быстро моргнул. — Не осуждайте женщину за хуй, — и довольный, идиот. Канда трезвеет с каждой секундой, притворяется рассерженным, чтоб волочить его за руку по дороге к себе и материться в полный голос. Перчатки с ободком валятся с Лави на полпути, дурацкий хвост тоже остается за дверью. Его бис Канда наблюдает единолично.