Часть 1
8 января 2019 г., 15:15
Впервые Тэён чувствует что-то не то, когда за очередным поворотом тропинки вновь выходит на ту же самую прогалину, где был до этого. Это заметно даже по ещё угадываемым следам на девственно-белом снежном покрове — шаг, ещё два шага прямо, а третий куда-то в сторону, потому что в тот момент он поскользнулся и с трудом удержал равновесие. Это было бы даже смешно, не будь оно так страшно — словно в сказке какой очутиться, из разряда тех, где волшебные существа кружат по лесу усталых путников. Вот только Тэён в сказки не верит, а уж тем более — в те, что с хорошим концом. Вместо фей, эльфов или добрых лесных хранителей он, скорее уж, нарвётся на чудище какое или злого духа, пожелающего утащить его грешную (хоть эти самые «грехи» явно преувеличены) душонку на самые глубины ада.
А впрочем… верит не верит, но ведь оказывается он здесь именно из-за сказок. Точнее, из-за одной конкретной.
Дедушка и бабушка Тэёна перебираются в здешние места где-то лет шесть назад. Хотя нет, не перебираются — «возвращаются» более уместное слово, потому как родились и выросли здесь, прежде чем отправиться искать счастья в далёких столичных краях. «В большом шумном городе нет места таким старикам, как мы, — важно объясняет дедушка тэёновым родителям, уговаривавшим их не глупить и остаться. — Нам нужна тишина и покой. И родные пейзажи, которые смогут навевать ностальгию по прежним временам. В таких условиях мы сможем встретить свою смерть спокойно».
Тэёну на тот момент тринадцать, и он не очень-то печалится, возможно, не понимает даже (ну, хотят старички переехать в глушь, видимо, маразм совсем загрыз их, бывает в таком возрасте), но почему-то запоминает то, как безмятежно лицо бабушки и как грустно, почти виновато кусает губы его мать. И в тот момент Тэён впервые задумывается: а если я умру, кто-нибудь на этом свете будет сожалеть?
Сейчас дедушка и бабушка уже давно обжились на своей новой старой родине, но приезжает Тэён к ним в гости впервые. Не потому, что соскучился по ним (хотя и это тоже, но понимание приходит лишь когда Тэён видит их лица и оказывается в их крепких объятиях) и уж, конечно же, не потому, что внезапно заинтересовался здешними красотами. Вовсе нет. Ему девятнадцать, он на втором курсе колледжа, и ему просто хотелось сбежать. От всего.
Очередной порыв ветра чуть не сбивает его с ног — будь проклята его чёртова «субтильность», — забирается под куртку, жгучими укусами проскальзывает по коже на лице. Из-за бушующей метели ничего не видно, а она, кажется, прекращаться не собирается. Тэён пытается проморгаться от белых пылинок-снежинок, налипающих даже на ресницы, и тупо смотрит на едва виднеющиеся следы, раздумывая, что ему делать теперь. Доставать телефон он больше даже не пытается — казалось бы, до деревни тут расстояние всего ничего, но почему-то связи нет совсем, даже одной-единственной палки, поэтому навигатор не работает и позвонить деду с просьбой встретить его не получится тоже. В конце концов, Тэён решительно кивает самому себе и делает шаг вперёд, потом ещё и ещё, пока не доходит до того места, где до этого повернул вправо. Теперь же он уверенно сворачивает налево.
Он сам не знает, если честно, зачем собрался на прогулку вокруг деревни именно сегодня. Может, потому, что делать тут совершенно нечего. Может быть, потому, что дышать свежим воздухом куда легче, чем валяться на кровати с телефоном в руках и пытаться выгнать из головы мысли о том, что, по сути, и не нужен никому — ни семье, ни друзьям. А может, так просто было нужно. Но факт в том, что темнеет подозрительно быстро, метель проходить не торопится, согревающий кофе в термосе давно закончился, телефон не ловит, а холод пробирается под одежду всё настойчивей, заставляя тело слабеть, заставляя Тэёна промерзать буквально изнутри.
Спустя пару минут он не возвращается на знакомое место, а значит, в этот раз выбрал правильный путь. Это немного приободряет Тэёна — рукой в перчатке он стряхивает с капюшона и заиндевевшей чёлки налипший снег, едва заметно улыбается заигравшей в наушниках любимой песне, перекрывающей угрожающий гул ветра, поправляет лямки рюкзака… только лишь для того, чтобы в следующий момент почувствовать, как земля уходит у него из-под ног. В буквальном смысле этого слова.
Он даже вскрикнуть, кажется, не успевает — от удара обо что-то твёрдое (камень?) из лёгких разом вышибает весь воздух, хрустит и болезненно перестаёт слушаться правая рука, в рот набивается снег, сухой, холодный и какой-то солоноватый чуть, пока Тэён безвольно скатывается вниз по склону. По пути он теряет один из наушников (жаль, ужасно жаль, друзья подарили на последний день рождения, они ведь дорогие такие…), чуть не избавляется от рюкзака, ибо лямка неловко сползает по неестественно вывернутой руке. И это падение кажется таким долгим, что Тэёну на мгновение думается: оно не кончится никогда. Но потом он, наконец, ударяется о землю в последний раз (кажется, хрустит что-то ещё в его многострадальном теле) и замирает.
Он лежит в сугробе и не может пошевелиться, только лишь смотрит сквозь пелену боли, застлавшую взгляд, вверх, на белое шевелящееся марево падающих снежинок и равнодушные мерцающие точки звёзд где-то в безграничной тёмно-синей глубине. Во втором наушнике ещё продолжает что-то играть, но Тэён уже не в состоянии разобрать песни: в его голове буквально шумит море, громко-громко и очень гулко. Он думает: неужели это и есть мой конец? и сам не знает, почему до боли в щеках ему хочется улыбаться. Наверное, потому что всегда был глупым. Но глаза всё же слезятся, и он жмурится в попытке хоть как-то сморгнуть.
Руки и ноги уже почти не чувствуются. Ничего не чувствуется, кроме боли.
Когда Тэён открывает глаза вновь, то видит перед собой склонившееся над ним в лунном свете чьё-то незнакомое лицо и думает: если все ангелы настолько прекрасны, то какого чёрта я не умер раньше.
Доён совсем не меняется — кажется, время не властно над его узким вытянутым лицом, большими раскосыми глазами и не менее большим чувственным ртом. Он заправляет за ухо непослушную прядку, смотрит чуть недоверчиво и устало, постукивает нетерпеливо пальцами правой руки по тыльной стороне собственной левой ладони. Даже одежда на нём всё та же, прежняя — смешная шапка-ушанка и коричневое пальто размера на два больше, словно и не проходило этих нескольких лет, словно Тэён тогда угодил в какой-то гротескный «день сурка». Но даже если так, то Тэёну, по сути, абсолютно всё равно. Он смотрит и не может наглядеться — так, словно это и не Доён вовсе, а какой-нибудь шедевр гениального мастера из разряда «увидь и умри».
Если честно, для Тэёна так и есть. Доён для него самое прекрасное, что может только быть на этом свете, и это смущает, конечно, ужасно, но он ничего с собой поделать не может. И бороться с этими чувствами даже не пытается.
— Ты так и будешь стоять и пялиться на меня? — низким, ворчливым тоном интересуется Доён. Тэён знает: такой пристальный взгляд его всегда смущает, и очень сильно, но не потому, что не нравится, а как раз наоборот. Разумеется, Доён никогда не скажет об этом напрямую, слишком уж гордый и стремящийся казаться независимым, но за то время, что им удаётся провести вместе, Тэён учится понимать человека перед ним, угадывать его чувства не по прямым словам, а по действиям, по намёкам, по многозначительным взглядам, слабым полуулыбкам и судорожным касаниям пальцев. Вот и сейчас: Доён недовольно поджимает губы, но в глубине его глаз уже разливается теплота, а щёки розовеют явно не только и не столько от холода.
— Так и буду, — кивает Тэён и усмехается: дразнить Доёна всегда было слишком приятно. — Но всё же, думаю, нам лучше пойти домой, иначе твои руки совсем замёрзнут.
Доён упрямо мотает головой и молча отворачивается, но Тэён всё равно ловит его ладонь своей, сжимает, поглаживая по холодной гладкой коже. И правда, застыли совсем — Тэён в очередной раз дуется, что Доён отказывается носить подаренные им перчатки, но не произносит это вслух. Просто стискивает чужую ладонь сильнее, делится своим теплом, которое его самого, кажется, распирает буквально. Или, может, так он ощущает себя только лишь рядом с Доёном.
В этот день всегда идёт снег. И холодно в этот день — тоже всегда.
Они спускаются по тропинке, ведущей в деревню, и Тэён сам не знает, почему у него невольно начинает сердце колотиться быстрее. Возможно, это всего лишь предвкушение, а возможно, всё дело в том самом проклятии, которое, по словам Доёна, так или иначе воздействует на каждого, кто здесь побывает.
Тэён в сказки по-прежнему не верит, но эта — исключение. Поверить в которое его заставили обстоятельства.
На улицах нет ни души — и электричества нет тоже. Ничего, кроме старомодных стеклянных фонарей со свечами внутри. Это всё лишь добавляет ощущения ирреальности, словно попадаешь в параллельную вселенную или в мир какой-нибудь книги, и, наверное, Тэён должен бы чувствовать себя неуютно, но нет, у него это уже прошло.
Дом Доёна — дом и для него тоже.
В окнах других одинаково старомодных домиков теплится свет, но Тэён не смотрит по сторонам вообще. Вместо этого он по-прежнему не может наглядеться на профиль Доёна, который упрямо смотрит вперёд и тянет его за собой, и Тэён улыбается про себя, потому что знает: соскучился тут не один он.
Калитка до сих пор скрипит, а возле крыльца стоит дырявая кастрюля, которую, видимо, всё ещё никак не могут выбросить окончательно. Тэён хмыкает и сжимает руку Доёна крепче, когда тот пытается высвободиться, и именно так, держась друг за друга, они и заходят в дом.
Здесь тоже ничего не изменилось: когда Доён зажигает лампы, Тэёну кажется, что он может даже найти какую-нибудь свою забытую в прошлый раз вещь на том же самом месте. Но в итоге он так и топчется на пороге, пока Доён стягивает с головы шапку, наскоро приглаживая ладонью взъерошенные чёрные волосы, и расстёгивает пальто.
— Ты сегодня постоянно так зависать будешь? — недовольно интересуется он наконец, и Тэён небрежно пожимает плечами, избавляясь от рюкзака. Надо же, а без него всё же ощутимо легче.
— Я не хочу торопиться, — поясняет он. — Ни с чем.
Доён со скепсисом на лице качает головой и поджимает губы сильнее.
— Даже при том, что у нас так мало времени?
Тэёну не нравится напоминание об этом. Очень не нравится. Он вновь пожимает плечами и кидает рюкзак прямо на пол, расстёгивает куртку, откидывает капюшон. Доён подходит ближе и, когда Тэён избавляется от кепки, касается его волос, сначала нерешительно, но потом более уверенно, пропуская всё ещё жестковатые после краски пряди между пальцами. Тэён такие его прикосновения обожает и реагирует совершенно инстинктивно: чуть откидывает голову назад, трётся затылком о ладонь, точно большой кот, и жмурится соответственно.
— Ну вот, опять у тебя такое лицо, словно ты вот-вот замурлычешь, — сообщает ему Доён низким, интимным шёпотом и коротко хихикает. Но поглаживать не перестаёт, сильнее начинает, даже за ухом почёсывает ногтем, точно и правда кота какого. Тэён лениво приоткрывает один глаз, выжидает секунду, а потом издаёт тихое, но требовательное «мяу!», и Доён снова смеётся. — Нисколько не повзрослел за год, ясно всё с тобой, хён.
Он всегда это самое «хён» произносит редко, но совершенно по-особенному: одновременно чуть насмешливо, очень нежно и с нотками того, о чём в приличном контексте и не скажешь даже. Тэёну нравится, очень нравится. Он очень-очень-очень скучал.
— Кто бы говорил, мистер постоянство, — парирует Тэён и берёт Доёна за запястье, сжимает его и тянет на себя. Он не торопится, нет. Он всё ещё безбожно растягивает каждое мгновение, несмотря на свой, в общем-то, совершенно нетерпеливый характер.
Он сам не знает, если честно, зачем это всё. Просто — хочется.
Доён выше на несколько сантиметров, но это ничуть не уязвляет, по крайней мере, теперь точно нет. Тэён приподнимается на цыпочки, хотя в тяжёлых зимних ботинках это не так-то легко, тянется вверх, и одна рука Доёна по-прежнему в его волосах, а вторая легко опускается на плечо. Даже просто смотреть в глаза друг другу сейчас, будучи так близко — слишком сильно, и Тэёну кажется, что его сердце вот-вот на части расколется, так быстро оно бьётся сейчас. Каждый раз как первый, и чувства эти слишком сильные для простой влюблённости, для чего-то несерьёзного и мимолётного. Чувства эти выживают в разлуке уже третий год, словно упрямое растение, проросшее сквозь безжизненную скалу. И если Тэён в тоске своей порой всерьёз думает, что лишь он один это испытывает, лишь он один за эти чувства цепляется, то вот в такие моменты, как сейчас, оказываясь в ответных объятиях, верит. Каждой клеточкой своего тела вдыхает, впитывает ответную любовь и словно бы оживает только благодаря ей.
За стенами дома Доёна вечная зима, но в том маленьком мире, который создают друг для друга они оба, места холоду нет и в помине.
Доён облизывается снова — его язычок соблазнительно и быстро мелькает в уголке рта, и его губы, розовые и чуть обветренные, чересчур притягательны. Тэён накрывает их своими таки слишком поспешно, слишком нетерпеливо, и Доён сразу же подаётся навстречу, словно только этого всё время и ждал. Его пальцы крепко впиваются в плечо Тэёна сквозь ткань худи, губы приоткрываются, язык переплетается с языком Тэёна, и вот теперь, только так, оба чувствуют, наконец, оба убеждаются: снова вместе, снова по-прежнему.
Тэёну хочется целовать Доёна долго-долго, до умопомрачения, пока они оба полностью не растворятся друг в друге, и плевать, что будет вокруг, плевать даже, если вся чёртова вселенная исчезнет, потому что главное только это: тёплые влажные губы, дразнящая скользкость языка, судорожные объятия и стук чужого сердца, который, кажется, можно услышать, если прижаться ещё ближе.
Тэёну хочется целовать Доёна вечно, потому что пока он целует его, пока держит его в своих руках, только тогда и только так он чувствует себя цельным. Только так он чувствует, что в этом чёртовом мире для него есть местечко и в его жизни есть смысл.
Но воздух, поделенный на двоих, заканчивается слишком быстро, и они всё же отрываются друг от друга, и то — только когда в груди начинает ныть, а перед глазами выплясывать чёрные точки. Тэён с хриплым свистом втягивает в себя желанный кислород, Тэён цепляется за чужое запястье, за чужую тонкую талию ещё крепче, Тэён тонет в бездонной чернильной черноте чужих глаз под встрёпанной, упавшей на лоб чёлкой.
Тэён чувствует себя живым и счастливым.
— Целуешься так, словно действительно целый год ждал, — выдыхает-вдыхает Доён с едва заметной, уголками губ, усмешкой, но Тэён слышит в его тоне всё, что должен. То, что неуверенность не у него одного. Что страх потерять, разорвать ту хрупкую красную нить, протянувшуюся между ними, у них один на двоих.
— А ты сомневался? — он хочет произнести это спокойно, насмешливо, да вот только не выходит. Выдают всё равно интонации, и сами собой нахмурившиеся брови, и нервное покусывание нижней губы, которая всё ещё такая раскалённо-горячая, такая мягкая после их поцелуя. Доён выдерживает паузу, всегда был тем ещё садистом, и только потом качает головой, медленно и как будто бы устало даже: нет, не сомневался, но не поддеть тебя просто не мог. Но он знает, что Тэёна с его страхами, паранойями и странной, болезненной неуверенностью в себе так просто не успокоишь, поэтому тянется вновь, оставляет на его нижней губе влажный трепетный отпечаток, и не поцелуй вовсе, а так, и отстраняется уже окончательно.
— Я не знал, что приготовить к ужину, поэтому большого пира не жди, — Доён разувается сам и достаёт из потрёпанной тумбочки (Тэён помнит, как сам обклеивал её вырезанными из старого журнала картинками для того, чтобы скрыть совсем уж облезлые места, и картинки эти до сих пор на месте, словно это было вчера) вторые тапочки. Доён как-то слишком уж быстро переключается с себя мягкого, нежного, задыхающегося после глубоких поцелуев в совершенно другого, приземлённого и деловитого, ужасно взрослого и чуточку более далёкого. Именно таким Тэён когда-то начал узнавать его впервые.
— Да я и не ждал, собственно, — фыркает он и, наконец, избавляется от уличной одежды полностью. — На самом деле, я собирался всё сам приготовить. Пока ты не сжёг ещё одну кастрю…
Доён зажимает ему рот ладонью, и Тэён давится смехом, отпихиваясь — по тому, как редко, если честно, они могут найти общий язык, он скучал тоже.
— Что, правда глаза колет? — радостно зубоскалит он и уворачивается от попытки Доёна отвесить ему подзатыльник. Однако Доён то ещё коварное создание, и уже через секунду Тэён громко ойкает, схлопотав болезненный щипок за бок, и запинается о собственный, брошенный на пол рюкзак. Наверняка он грохнулся бы и приложился как следует, но Доён успевает поймать его тощую тушку раньше, чем это случается. И снова — глаза в глаза, близко-близко.
— Кажется, мы собирались ужинать, — шёпотом напоминает Тэён, глядя в глаза напротив не мигая. Он должен хотя бы попытаться, потому что иначе ещё мгновение — и всё, ему уже будет наплевать, так легко сосредоточиться, потеряться в одном лишь Ким Донёне.
— Собирались, — шёпотом же соглашается Доён и выпрямляется медленно и неохотно, разжимая свою хватку. Тэён отпускает его тоже, поднимает рюкзак, чтобы достать оттуда немного вкусностей, привезённых специально из самого Сеула: они наверняка помялись, но ничего страшного, вкуса от этого не потеряют же. Среди них большая жестяная банка с дорогим, ароматным зелёным чаем на травах (Доён любит такое), пара пакетов с чипсами (именно теми, которые Доёну больше всего нравятся), немного шоколадного печенья (а это уже для самого Тэёна) и ещё кое-что. Он выкладывает все гостинцы на стол, поверх аккуратной светлой скатерти, и инстинктивно поводит носом, улавливая манящий запах горячего супа.
— Хм, кажется, за год ты всё же чему-то научился, — одобрительно тянет Тэён, а Доён только лишь фыркает и велит ему достать тарелки из настенного шкафчика.
Они тоже прежние, и Тэён невольно проводит пальцем по сколотому краю одной из них: молчаливое напоминание об одной из их ссор, случившейся в самом начале их знакомства.
Да чего уж там, в этом доме всё так и дышит воспоминаниями. Всё так и дышит ими.
Доён неслышно подходит сзади, просовывает влажные руки где-то у Тэёна под мышками, прижавшись грудью к его спине и обдав тёплым дыханием кромку уха. Касается многострадальной тарелки и невесомо — пальцев Тэёна тоже. Коротко хихикает:
— Кто из нас её тогда, ты или я?
Тэён чуть поворачивает голову, вполоборота, и приподнимает уголки губ.
— Я. Ты назвал меня безмозглым столичным баловнем, а я как раз мыл посуду и со злости стукнул рукой вместе с тарелкой по столу. Удивился ещё потом, как только кусочек скололся, а не вся разлетелась. И напомни, почему мы её так и не выбросили?
— Кто знает… — уклончиво тянет Доён и отстраняется, забирая со стола другую, целую тарелку. А Тэён думает: не одному мне тут воспоминания дороги, даже такие дурацкие.
И если честно, он совсем даже не голоден, но ужинать вместе — это что-то особенное, что-то важное. Нечто, что делает их чем-то вроде настоящей семьи.
Отец Тэёна приходит домой так поздно, что не ужинает вообще. Мать обычно устраивается с едой перед телевизором. А сестра не живёт с ними уже несколько лет. Тэён не помнит, когда в последний раз они всей семьёй садились за один стол.
А про Доёна и говорить нечего.
— О чём задумался? — окликает его Доён, когда Тэён, видимо, слишком сильно уходит в себя, и тот только улыбается виновато.
— О том, что за год ты определённо начал готовить вкуснее, — Доён фыркает только, бормоча себе под нос что-то вроде «подлиза», но больше вопросов не задаёт. Разве что просит:
— Расскажи мне о себе? Будет нечестным, если снова только я стану болтать всё время.
Тэён не считает это нечестным, ясное дело — ему нравится слушать, как Доён рассказывает что-то, даже неважно что, потому что рассказчик из Доёна превосходный: с чётким красивым голосом, с доступными объяснениями, с выразительными жестами и мимикой. Да и Тэён в принципе, скорее, слушатель сам по себе. Но он понимает, почему его просят об этом — Доён хотя бы так хочет почувствовать себя частью его жизни. Той, настоящей, которая длится целый год, а не несколько дней. Доён хочет больше о нём знать, и Тэён охотно уступает — отставляет пустую тарелку, тянется к руке Доёна, сжимая её, точно бы для большей уверенности, и немного невпопад рассказывает о своих университетских буднях, кажущихся ему самому серыми и скучными. В историях этих куда больше про друзей Тэёна, нежели про него самого, но Доён всё же внимательно выслушивает, задаёт вопросы, смеётся и подкалывает порой. Доёну интересно, а у Тэёна только лишь сердце сжимается всякий раз, когда он видит знакомую, такую родную широкую улыбку, открывающую дёсна.
Как он вообще мог выдерживать целый год без этой улыбки, без тёплых прикосновений, без знакомых язвительных фразочек и милых рожиц? Тэён сам не знает, честно, но с каждым словом, с каждым новым рассказом он как будто выпадает из собственной же жизни, словно говорит о ком-то другом, каком-то совершенно постороннем человеке. И ему отчаянно хочется спросить, а как же Доён эту их разлуку переживает. Чувствует ли Доён такую же пустоту, которую ничем нельзя заполнить, когда его, Тэёна, рядом нет?
Но Тэён не может спросить прямо, потому что это всё-таки слишком стыдно. И потому, что Доён тоже не любит говорить о таком вслух, как ни крути, но он — человек действия.
Вот и Тэёну действовать — куда проще.
— Что ты… — удивлённо выдыхает Доён, когда посреди рассказа о забавных выходках своей собаки Тэён внезапно замолкает и тянется к нему, обрывая его вопрос нетерпеливым порывистым поцелуем. Но возражать он не возражает, конечно же — обхватывает за шею, привлекая ближе, и в этом их поцелуе уж точно нет никакой нежности. Взаимно нет.
Доён проталкивает язык Тэёну в рот сам, позволяет куснуть себя за нижнюю губу и кусает в ответ, рвано скользит пальцами по затылку Тэёна, взъерошивая и без того растрёпанные волосы, тянет за короткие пряди, и да, им не нужны слова, чтобы услышать друг друга: я ужасно соскучился и я всё ещё твой. Именно те слова, которые прямо сейчас нужны обоим.
Но поза слишком неудобная, поэтому Доён в конце концов отстраняется (не слишком-то здоровая после тогдашнего падения спина Тэёна куда больше волнует его, чем самого обладателя данной спины) и встаёт, заставляя подняться и Тэёна. Тот возражает было, что «а посуда как же…», слышит в ответ недовольное шипение «потом вымоешь, от этого никто не умрёт» и тихо смеётся, позволяя Доёну увлечь его за собой в спальню.
На самом деле, дом у Доёна только кажется большим — внутри всего лишь две комнаты. И если в главной есть камин, хоть какой-то источник тепла, то во второй, спальне, обычно всегда слишком холодно. Что только лишь подстёгивает быть ближе друг к другу в попытке согреться. Тэён захлопывает дверь за собой ногой, не глядя, и так же почти вслепую целует Доёна вновь, коротко, влажно, делясь неизвестно когда сбившимся дыханием. Они не успевают зажечь свет, но им это и не нужно: интереснее исследовать друг друга не взглядом, а прикосновениями, обоюдной близостью, жажда которой сейчас гулко стучит одинаково сильно и в висках, и внизу живота. Тэён в последний раз проводит языком по нижней губе Доёна и оттягивает высокий воротник его свитера, чтобы прижаться ртом к шее, проследить губами бешено бьющуюся жилку, облизать подрагивающий кадык и вдохнуть полной грудью знакомый и такой любимый запах, смесь геля для душа с ароматом хвои и розмаринового душистого мыла с капелькой чего-то совершенно особенного, присущего только этому человеку. Тэён зарывается носом в этот тёплый аромат и дышит им, забывая обо всём на свете, почти отключаясь к тому моменту, когда Доён решительно вжимается бёдрами в его бёдра, напоминая. И то, как низко, чуть хрипловато даже он вышёптывает имя Тэёна — и больше ничего, потому что ничего больше и не надо ведь — вызывает жаркую, щекотную волну мурашек по спине.
— Я же обещал не торопиться, — напоминает Тэён, губами прямо в чужую шею, и довольно ощущает, как вздрагивает Доён, с какой силой впивается ногтями в его плечи. Обещал, да, но выполнить это обещание вот прямо сейчас у него, конечно же, не выйдет. Тэён пробирается ладонями под свитер, касается гладкой кожи, сжимает тонкую талию и продолжает целовать в шею, то коротко, то наоборот, жадно и собственнически, до меток на коже. Губы Доёна — у самого его уха сейчас, обжигают дыханием, чуть щекочут, шевелясь, а потом прикусывают за кромку, дразня. Тэён кусается в ответ, поднимаясь поцелуями по его шее к уху, и получает в ответ куда более сильную реакцию, потому как уши Доёна всегда были весьма чувствительны.
С губ Доёна слетает первый стон, короткий, но чувственный и такой прекрасный, для Тэёна он лучше любой музыки, которую он когда-либо в своей жизни слышал. Хочется срывать эти стоны ещё и ещё, но куда больше — избавиться от мешающей одежды, почувствовать друг друга всем телом. Тэён легонько подталкивает Доёна, и тот понимает — делает несколько шагов назад вслепую и позволяет опустить себя на постель. Покрывало холодное, как лёд, но Тэёну настолько жарко, что это даже приятно. Он опирается коленом о постель, протискивая его между ног Доёна, наклоняется к нему, подцепляет пальцами свитер и тянет его вверх, скользя по обнажающейся коже.
— Ты такой красивый, — вырывается само собой, но Тэён и не думает жалеть. Порывисто произнесённые слова в его случае самые честные, самые искренние. Доён шумно выдыхает, и Тэён чувствует, как поджимается чужой живот под его губами. Поцелуй, ещё один, всё выше и выше. — Мой Доёни самый красивый.
— Ты так говоришь, будто… что-то видишь, — шёпот у Доёна сорванный и какой-то чуточку отчаянный. Тэён не видит, но уверен: прямо сейчас он снова облизывает губы и полуприкрывает свои необыкновенные глаза. — Или будто сравнивал с другими.
— Я ещё нагляжусь на тебя, — обещает Тэён, оставляя языком влажную дорожку на его коже. — И мне сравнивать не нужно. Я просто знаю.
— Это твоя уверенность… такая детская, — Доён задыхается снова, когда Тэён добирается до его сосков, когда целует грудь прямо над бешено бьющимся сердцем и трётся о него щекой. Доён такой тёплый, нежный и приятно пахнущий, Тэён забывает о собственном напряжении, так сильно ему хочется зацеловать его всего. — Но мне это…
Он замолкает, глотая остаток фразы, но Тэён намерен услышать её всю. Он усмехается и чуть прихватывает один из сосков зубами, снова вызывая у Доёна стон, и переспрашивает:
— Но тебе это что?
Доён вместо ответа раздвигает ноги шире и цепляется за кофту Тэёна, дёргая его на себя. Он, должно быть, сейчас такой забавный и, вместе с тем, невыносимо привлекательный с растрёпанными волосами, порозовевшими щеками и сбитым под самый подбородок свитером. Но Тэён не полагается на глаза — только лишь на другие чувства. Сосредотачивается на нежной коже Доёна под руками, на его крепких объятиях и горячих влажных губах.
— Ты так и собираешься возиться, пока я не усну? — шипит Доён в поцелуй и тянет за худи Тэёна. — Сними это. Мне холодно. Согрей меня.
Звучит не как просьба, а как приказ. Именно то, что Тэёну нравится. И он охотно подчиняется.
Они помогают друг другу раздеться, так нетерпеливо, словно у них не несколько дней в запасе, а всего лишь пара часов, и Доён, дрожа, льнёт к Тэёну всем телом, цепляется за шею, шарит шальными губами по шее и ключицам, поводит бёдрами, притираясь сильнее. Ему действительно холодно, Тэён так и чувствует, как мурашки по чужой коже бегут, поэтому он крепче обнимает Доёна одной рукой, гладит невесомо по лопаткам, а вторую опускает вниз, обхватывая их твёрдые члены. Доён снова стонет куда-то ему в волосы, и Тэён знает, что этот контраст окружающей прохлады и того жара, что сейчас между ними, сводит с ума не его одного.
Если честно, Тэён совсем не против, если прямо сейчас они оба расплавятся в одну большую лужу — потому, что так расставаться не придётся больше никогда. Потому, что так Доён будет частью его навечно. Тэён не знает, как правильно выразить эти чувства, он понятия не имеет даже, стоит ли вообще их выражать, вот только…
— Я люблю тебя, — вырывается снова стихийно, и Тэёну даже кажется, что он свой собственный голос не узнаёт. Доён с громким протяжным стоном откидывается ему на руку, кончая первым, и Тэён почти сразу же следует за ним, вжимаясь лицом в чужое плечо и, не сдержавшись, всё же прихватывает зубами кожу над ключицей.
Быстро, судорожно и влажно — всё для того, чтобы согреть его ледяного принца. Всё для того, чтобы дать ему понять: ничего не изменилось. Совсем ничего.
— Я тоже, — шелестит едва слышно, из последних сил, Доён и целует Тэёна в макушку, и гладит рвано по мокрой от пота спине. — Мой.
Тэён улыбается и закрывает глаза.
* * *
Доён просыпается первым и сразу же понимает: прошло совсем немного времени, за окном по-прежнему темно. Первые несколько мгновений он просто лежит, прислушиваясь к завываниям ветра за окном — почему-то именно в эти дни буря становится сильнее всего, словно бы не желает никого отпускать из своих объятий. Доён думает: прямо как я сам. Тэён рядом и ещё спит, щекоча взъерошенными волосами Доёну шею и согревая дыханием его грудь. Он удивительно горячий, а Доёну зябко даже под тёплым одеялом, поэтому он не возражает против того, что Тэён закидывает на него ногу и возится то и дело. На самом деле, конечно, он терпит чужую тяжесть и даже сам обнимает, прижимая Тэёна крепче, совсем по другой причине. Но Доёну сложно выразить свои чувства правильно, его даже просто думать о подобном смущает, поэтому всё, что он может — это ласково перебирать чужие волосы и украдкой целовать в макушку, точно ребёнка. От Тэёна пахнет приятно очень — чем-то свежим и одновременно сладким, он даже в этом какой-то весь удивительно летний, хоть Доён и не помнит уже, какое оно — лето. Не уверен, что вообще видел его, потому что здесь, в этой деревне, целый год царит зима. Которая пробралась в него самого так сильно, что, кажется, уже и не прогонишь никогда. Доёну не нравится думать: даже это напоминает о том, какие мы разные. О том, что мы из разных миров. Вздохнув, он всё же осторожно, медленно выпутывается из объятий Тэёна и выскальзывает из-под одеяла, чтобы пойти проверить камин в главной комнате, подбросить ещё дров. Но практически сразу вокруг его запястья крепко сжимаются чужие пальцы, удерживая, не отпуская. — И куда это ты? — хрипло, сонно звучит голос Тэёна. Он так и не пошевелился больше, словно и не проснулся даже, а сделал это инстинктивно, во сне. Доён недовольно хмурится и пытается вырвать руку, но Тэён только лишь усиливает хватку и в конце концов резко дёргает, заставляя Доёна сесть. — Представь, есть куча дел, которыми можно заниматься вне постели, — саркастически замечает он и зябко вздрагивает. — Например, посмотреть, что там с камином. Не думаю, что мне хочется жить в выстуженном доме… — У тебя есть я, — голос Тэёна всё ещё хрипловатый, бархатно-низкий, словно чем-то шершавым, но приятным ласкает слух. А вот эти глупые самоуверенно-флиртующие нотки, скорее, раздражают. Доён фыркает и свободной рукой откидывает назад волосы. — Из тебя конечно ничего так грелка, но даже ты можешь простудиться, знаешь ли. Тэён не спорит, потому что это бесполезно — год назад он как раз явился простуженным, сначала просто швыркал носом, а потом и вовсе слёг, и несколько дней Доён только и делал, что ухаживал за ним. Не то чтобы это было таким уж неприятным воспоминанием, но всё же повторять Доён отнюдь не рвётся. — Не простужусь, — обещает Тэён тихим, но уверенным тоном. — Пожалуйста, давай полежим ещё немного? Доён не спорит, больше потому, что ему и самому не очень-то хочется. Он вздыхает больше для приличия и ложится обратно под одеяло, поворачивается на бок, лицом к Тэёну, и пусть даже в темноте ничего разглядеть невозможно, Доён уверен: сейчас Тэён наверняка улыбается. Его пальцы по-прежнему на руке Доёна, они медленно, почти невесомо гладят кожу, поднимаясь вверх, к локтю и предплечью, и эти прикосновения разливают по всему телу тепло и дразнящее, щекотное чувство, от которого хочется улыбаться и дышать чаще. Даже и хорошо, наверное, что света нет, можно не следить за собственным выражением лица. Можно расслабиться и просто наслаждаться близостью человека, которого Доён любит. Иногда, в течение года, Доён просыпается посреди ночи с ощущением, что рядом кто-то есть. Тот самый, знакомый и родной, готовый в любое время согреть и помочь вновь почувствовать себя живым. Он и сейчас, если честно, испугался бы, что Тэён снова мираж и плод его сонного воображения, вот только тёплые прикосновения и начавшие чесаться отметины на шее заставляют почувствовать происходящее реальным. — Ты молчишь, и от этого мне кажется, что я тебя чем-то обидел, — произносит Тэён наконец. Он шуршит одеялом, приподнимаясь и подпирая голову второй рукой. — Может, мне не стоило? Обещал не торопиться, а сам… — Прекрати нести глупости, — фыркает, обрывая его, Доён. Он, если честно, вот прямо сейчас ни о чём вообще говорить не хочет. Просто положить голову на грудь Тэёну и слушать, как размеренно, гулко стучит его сердце. А ещё, может быть, целоваться и переплетать пальцы, словно они влюбились друг в друга вот только недавно и нет никаких странных, почти противоестественных «отношений на расстоянии». Но Тэён атмосферу никогда не чувствует, к сожалению. Зато — чувствует, когда у Доёна на душе неспокойно. Непонятно как, причём, каким-то своим, видимо, седьмым чувством. — Это не глупости, потому что ты хандришь, — Тэён наклоняется и легонько бодает его лбом в плечо, трётся, точно ластящийся кот, которого так и хочется за ухом почесать, чтобы замурлыкал. — Ну и что не так? Не говори только, что боялся, будто я не вернусь. — Не боялся, — возражает Доён. И даже не врёт, потому что страха и правда не было. Даже наоборот, скорее, он надеялся, что Тэён не вернётся. Хотел, чтобы тот освободился. Хотя бы он. — Врёшь, — спокойно тянет Тэён и бодает его снова, так, что Доён не выдерживает и всё же запускает пальцы ему в волосы, отводя их назад и перебирая ласково. Интересно, а вообще возможно ли так, что когда-нибудь ему самому этот человек надоест? Страшно, что да… и не менее страшно, что нет. — Знаю ведь, что думаешь об этом постоянно. Что хочешь, чтобы я, как ты выражаешься, прекратил дурью маяться. — Если ты прекратишь маяться дурью, у тебя что-нибудь отвалится, не иначе, — ворчит Доён и прикрывает ресницы. — Если бы я мог, я бы давно уже ушёл отсюда, а ты не знаешь, как ухитриться остаться тут навсегда. Дурачина, право слово. — Ну и пусть, — Тэён всё же оставляет пару мимолётных поцелуев на его плече, и от каждого как будто под кожей расцветает цветок. — В конце концов, именно таким я и нравлюсь тебе. Доён фыркает, цедит сквозь зубы «ты слишком самоуверенный, в курсе, да?», но мягкие, почти ленивые прикосновения отвлекают, и в конце концов он не выдерживает — забирает-таки у Тэёна вторую руку, чтобы взять чужое лицо в ладони и наощупь найти губы губами. Несколько сладких неторопливых поцелуев — и снова дремота, вязкая и не менее сладкая, точно патока. А после Доён просыпается уже в пустой постели, но дверь приоткрыта, пропуская в спальню полоску света на полу, звон посуды и тихое, чуть фальшивое пение. Так уютно и банально. Словно они в каком-нибудь глупом романе, и счастье это продлится вечно. Доён зарывается лицом в подушку, которая пахнет Тэёном, и думает: как же я хочу поверить в это. Просто жить моментом так, как это пытается сделать он. Тэён возвращается минут через десять, включает лампу и плюхается на кровать, всучивая приподнявшемуся Доёну в руки дымящуюся кружку с чаем. Вместо худи на нём теперь просторная футболка ярко-оранжевого цвета и волосы он кое-как зачесал назад, чтобы не мешали, и Доёну нравится смотреть, как в неярком свете лампы тени ложатся на чужие острые скулы и делают чужие глаза темнее и глубже. — Надо же, — Тэён зачем-то снова говорит шёпотом, и проводит пальцем по собственной нижней губе, щурит глаза задумчиво. — Я и забыл уже, насколько здесь всё… по-другому. Словно в сказку попадаешь каждый раз. — Ну да. Только вот у сказки обычно хороший конец бывает, — парирует Доён и прихлёбывает чай. Он действительно вкусный, терпкий, и приятно обволакивает язык, ещё сильнее согревая изнутри. — Или вообще конец, в принципе. Тэён чуть наклоняет голову, странно смотрит на него — Доёну кажется, что взгляд этот проникает прямо ему под кожу, что Тэён видит его мысли насквозь, пусть даже, конечно же, это и близко не так — а потом едва слышно хмыкает. — Не люблю, когда что-то заканчивается, — заявляет он, и так серьёзно, что Доён не может сдержать улыбки. Он сам не знает, зачем вообще выходит из дома в тот вечер. Какое-то странное, тянущее сердце предчувствие, словно чей-то голос, который зовёт его по имени. За окном уже совсем стемнело, и из-за крупных хлопьев снега на небе почти не видно звёзд, но Доён впервые чувствует нечто подобное, поэтому одевает шапку и пальто, выходит на крыльцо и, глубоко вдохнув холодный воздух, делает первый шаг. За деревню ноги уносят его тоже сами — Доён полностью тонет в своих мыслях, при том, что даже не думает ни о чём конкретном в тот момент. Но зачем-то упрямо пробирается по сугробам, почти утопая в них, точно его тянет каким-то магнитом. Точно сама судьба ведёт его. Туда, к безвольно, изломанно распластавшемуся на снегу мальчишке — чужому мальчишке, не из их деревни, и откуда только взялся? — в ярко-алой куртке. Белоснежные волосы по цвету сливаются с его бледным лицом, на котором выделяются лишь глаза. Тёмные и уже затуманенные, но как будто прояснившиеся сразу же, стоит Доёну только поймать его взгляд. Наверное, он влюбляется прямо тогда — в эту совершенно безумную счастливую улыбку и в то, что на него смотрят как на нечто, самое прекрасное на свете. Как он мог избежать этого…* * *
У Доёна длинные ресницы, шрамик в уголке губ и россыпь прыщиков на щеке, точно ему всё ещё лет семнадцать. Доён любит старомодные, растянутые, невыносимо уютные свитера спокойных оттенков и имеет чрезмерно соблазнительную привычку инстинктивно высовывать кончик языка. Доён очень болтливый и любит поговорить обо всём на свете, кроме собственных чувств, а ещё любит рисовать. Не то чтобы профессионально, нет, просто цветными карандашами и ручками на маленьких, вырванных из блокнота листках или таких же маленьких кусочках картона. Из последних он потом делает открытки, и Тэён обычно получает две сразу, на Рождество и на день рождения заранее. Доён говорит: это потому, что у меня совсем ничего нет, а я хочу подарить тебе хоть что-то. А потом смущается, и Тэён в такие моменты отчаянно хочет просто прижаться губами к его порозовевшей щеке и не отстраняться долго-долго. Потому что, если честно, говорить «спасибо» он тоже не умеет. Открытки эти доёновские — шесть штук на данный момент — всегда с ним, и когда Тэёну совсем плохо, совсем одиноко, он достаёт их и долго-долго просто смотрит на небрежный зимний пейзаж, или на одинокую ёлку, или на дурацкого кролика в очках (и как только Доёну вообще в голову пришло нарисовать нечто подобное?). Но в этот раз всё иначе. На рождественской открытке утопающий в снегу одинокий домик, а на той, что подписана как «хэппи бёздэй», словно бы в контраст с этим, обилие зелени — деревья, трава и, посреди всего этого, одинокая фигурка стоящего полубоком человека в ярко-алой кофте с капюшоном на голове. Кофту эту Тэён прекрасно знает — она его собственная и он лично в прошлом году напялил её на Доёна, чтобы тот больше так сильно не мёрз. Вот только он более чем уверен: самого себя Доён рисовать не станет. — Красиво очень, спасибо, — тем не менее улыбается он, а Доён только лишь плечами пожимает. Отворачивается и смотрит задумчиво в окно, чуть шевелит губами, такой забавный и милый, и такой хрупкий в очередном своём безразмерном свитере. Тэёну хочется обнять его и сказать, что всё будет хорошо. Тэёну хочется обнять его и сказать: я пришёл, чтобы остаться навсегда. Но он знает, что Доён ему откажет. Потому, что они уже говорили об этом. Каждую их встречу говорят, и Доён упрямо стоит на своём. А Тэён по-прежнему не теряет надежды его переубедить. Но сейчас он говорит совсем другое: — Может быть, хоть раз отпразднуем Рождество вместе? Пусть даже на недельку раньше. Доён удивлённо приподнимает брови, и Тэён улыбается ему. — Ну что? Ты слишком вялый какой-то, тебе не помешает встряхнуться. Так что пошли. Он достаёт из рюкзака несколько ярких гирлянд, которые прихватил с собой специально по такому случаю, и Доён лишь закатывает глаза в духе «он у тебя что, безразмерный? Что ты ещё с собой приволок?», но не спорит и помогает развешать гирлянды по комнате. На спальню их уже не хватает, но Тэён ничуть не переживает по этому поводу, говоря Доёну, что там нужно что-то совсем другое. Куда более романтичное. — Когда ты говоришь «романтичное», мне хочется сделать так, — Доён состраивает забавную мордочку, долженствующую, видимо, отображать его отвращение, но Тэёну от этого хочется хихикать, и он тянет Доёна пальцами за щёку, притворно громко возмущаясь, что «ты действительно считаешь меня не романтичным?!». В итоге он всё же зажигает в спальне ароматические свечи, по поводу которых Доён выдаёт многочисленные насмешливые комментарии, пока Тэён не пресекает их самым, что ни на есть, приятным способом. — Жаль, что у нас омелы нет, — задумчиво тянет Тэён после, за что получает тычок под рёбра локтем. Когда снова наступает вечер, он тянет Доёна за собой на улицу с шутливым «поищем первую звезду», и тот ворчит, конечно, что в такой холод себе точно что-нибудь отморозит, но всё же одевается в знакомое пальто и застёгивает Тэёну куртку до упора. На улице дивно хорошо: снегопад уже не настолько силён, нет ни ветерка, лишь луна, холодно льющая свой свет через редкие облака и удивительная тишина. Точно они попали в мир, из которого кто-то высосал все звуки. Тэён сжимает руку Доёна, прячет её в кармане своей куртки и молчит, пока они просто медленно идут по дороге. Окна других домов горят, но жизни в них нет, будто и людей нет вообще. Тэёна это не удивляет: за то время, что он пробыл тут, он видел других только лишь в самый первый раз. Он знает, что Доён тоже не особенно контактирует с остальными жителями, поэтому и не спрашивает, но всё же не может не думать о том, насколько Доёну бывает одиноко. — Ты так и не вспомнил? — всё же спрашивает он и сам не знает, что больше хочет услышать в ответ. Но Доён только лишь поворачивает к нему голову и тихо бросает совершенно безэмоциональное: — Нет, ничего. Они гуляют вот так ещё где-то полчаса, и Тэён по-прежнему молчит, а Доён, в конце концов, начинает напевать — и знакомая песенка о Рождестве в его устах звучит совершенно иначе, чем в записи по радио или из колонок в магазинах. Тэён думает: я так люблю его голос. Тэён смотрит на Доёна, и тот, с мечтательным выражением лица и лунным светом в глазах, сам кажется похожим на существо из волшебного мира. Настоящий персонаж сказки. Даже если, скорее всего, Доён здесь, в этом отрезанном от всех параллельном мире такой же пришелец, как и сам Тэён. Тэёну семь, когда он слышит эту легенду впервые. У него сильная простуда, он лежит в кровати, обложенный подушками со всех сторон и отчаянно пытается не царапать ногтями нещадно зудящую шею. Зудит, причём, и снаружи, и изнутри, а ещё от сильного жара кружится голова и кашель такой сильный, словно вот-вот выплюнешь свои лёгкие. Ему нельзя вставать, но очень хочется, потому что уснуть Тэён уже не может, а валяться просто так скучно. Сестру к нему не допускают, чтобы не заразилась, а маме нужно по делам, поэтому приходит дедушка. Он украдкой суёт Тэёну мятные конфеты, подмигивает заговорщически, а потом говорит: — Я расскажу тебе взрослую историю, хорошо? Ты ведь уже большой мальчик, да, Тэ? Тэён кивает с широко раскрытыми глазами, снова сотрясается от кашля, но всё же садится, завернувшись в одеяло как в кокон. Мятная конфета чуть успокаивает воспалённое горло, а голос дедушки, размеренный и спокойный, убаюкивает и переносит куда-то далеко-далеко, помогал нарисовать в голове яркую картинку. Но, возможно, история была ещё слишком взрослой для него, а может, всё дело в болезни, непонятно. Факт в том, что в памяти Тэёна откладывается лишь одно: есть деревня, что появляется с первым снегом и исчезает с приходом весны, и в которой никто никогда, кажется, не был. — Совсем-совсем никто? — хрипит Тэён, на мгновение прикрывая глаза и представляя себе заснеженные домики. — Тогда откуда знают… что она и правда есть? Дедушка щурит глаза только и улыбается, мягко-мягко, по-доброму очень. — Может, кто-то и был, но остался там навечно. Потому, что выйти обратно не может. Знаешь, это, наверное, как ключ потерять и оказаться запертым внутри дома. Тэён понимает, да. Как-то раз с ним такое случилось, что он оставил ключ в замке с другой стороны, а дверь захлопнулась, и он не смог пойти погулять с друзьями, потому что пришлось дожидаться возвращения сестры из школы. — Значит, мммм… — он закашливается снова. — Возможно, там просто кто-то ждёт, пока за ним придут… и откроют дверь? Дедушка улыбается и гладит его большой ладонью по голове, называя хорошим мальчиком, а Тэён задумчиво кусает губы и думает: а вдруг прямо сейчас, в этой самой деревне, кто-то дожидается именно меня? Он и подумать не может, что спустя много лет, когда он уже забывает об этой истории напрочь, его наивная детская мысль окажется правдой.* * *
Доён не помнит, как он тут оказался. И когда — тоже. Ему кажется, что он всегда находился тут, но где-то на периферии разума иногда мелькают невнятные, смазанные картинки другой жизни: яркие пейзажи, отец, мама и старший брат, ещё чьи-то лица… А ещё его совсем не удивляет большинство из тех вещей, о которых рассказывает и к которым привык Тэён. Точно сам Доён угодил сюда вот буквально накануне их первой встречи (что, возможно, так и есть). — Мы точно не виделись раньше? — спрашивает у него Тэён как-то раз, так внезапно, что Доён впадает в ступор и не знает, что ему ответить. — Почему мне кажется, что я знаю тебя давным-давно… Он вообще такой романтичный, Тэён этот. Кажется таким приземлённым и скучным порой, но на самом деле с красивой, тёплой, полной фантазий душой. Благодаря которой, возможно, он и принимает так легко саму возможность существования деревни вне времени и пространства. Легко принимает, как нечто обыденное, хотя даже живущему здесь Доёну порой не верится, что это всё возможно. Тэёна так легко любить, если честно. Так что Доён даже винить себя не может в том, что вляпался в него, как дурак. Возможно, думает Доён, если бы я только вспомнил, откуда я, как тут очутился — и тогда деревня могла бы меня отпустить. Тогда он мог бы уйти с Тэёном в настоящий, реальный, движущийся вперёд мир. Тот, где их дурацкие чувства перестали бы быть такими волшебными и, в конце концов, закончились, а их дороги — разошлись бы в разные стороны. Потому, что так правильно. Потому, что такова жизнь. Может быть, потому Доён и не может вспомнить. Потому, что в глубине души этого не хочет. Потому, что прямо сейчас отпустить руку Тэёна навсегда для него — равносильно смерти. Словно бы он и не дышал даже до того, как Тэён ворвался в его жизнь. Доёну горько от этих мыслей. А Тэён невзначай только лишь растравливает эти раны своей безудержной нежностью, своей неослабевающей привязанностью и глупым желанием остаться с Доёном. Здесь. Навсегда. (И, глядя на него в этот раз, Доён почему-то уже даже не сомневается: однажды так и случится). Доён уже давно не смотрится в зеркало толком, потому что знает: он совсем не меняется. Его время застыло в одном и том же моменте, и до тех пор, пока он здесь, старость, видимо, совсем его не коснётся. Но когда он смотрит на Тэёна спустя их разлуки, то каждый раз не может не отмечать: не стареет тут больше не только он один. У Тэёна меняются только причёски — выбеленные до цвета снега волосы в первую их встречу и чёрные, как ночь, во вторую; мягкие рыжие, точно кошачья шерсть, в прошлом году и огненно-красные сейчас — да количество причудливых серёжек в ушах. Но его лицо остаётся прежним, и это лишь заставляет смириться с тем, что чем дальше, тем больше Тэён принадлежит этому месту. Возможно, потому, что его всегда сюда тянуло? — Ты снова зависаешь, — Тэён трогает его щёку тёплыми пальцами, поглаживает, заглядывает в глаза. — Если тебя что-то беспокоит, расскажи мне, пожалуйста? Доён закусывает губу и думает: стоит ли в очередной раз поднимать эту тему? И ту же понимает, что нет. Потому, что два дня уже промелькнули совершенно незаметно, и осталось ещё несколько. А потом, ну... потом уж будь что будет. — Меня ничего не беспокоит, — заявляет он и перехватывает запястье Тэёна, сжимает его, не разрывая зрительного контакта. — Всё, что я хочу — это просто побыть с тобой. Маяться вместе чем-нибудь скучным, разговаривать обо всём, целоваться и заниматься любовью. И не думать. Как считаешь, я многого прошу? Щёки всё равно горят, потому что говорить о чувствах вот так, откровенно, сложно, даже если они только вдвоём (а, возможно, именно поэтому). Тэён молчит несколько секунд, словно бы обдумывает сказанное Доёном, и тот уже немножко жалеет о своей искренности, когда слышит: — Считаю, что это твоё желание я удовлетворить в состоянии. Доён целует его сам, и в этот момент действительно не думает ни о проклятой деревне, ни о своём прошлом, ни о том, что один из них хочет вновь заставить свои часы идти, в то время как другой мечтает свои остановить. Каждый раз, собираясь, Тэён пишет письмо. Точнее, даже несколько писем — одно обычное, бумажное, для родителей, и ещё несколько электронных, отложенных, для друзей. Он делает это на всякий случай, потому что каждый раз возвращаться не собирается. Он ставит письма в электронной почте на таймер (отправить тогда-то, если не отменят), а письмо родным кладёт на стол в своей комнате, так, чтобы его можно было легко найти в случае чего. Он вычищает комнату до блеска ещё сильнее обычного и безжалостно избавляется от всего самого личного, чтобы не осталось ничего. В легенде говорилось, что деревня исчезает с наступлением весны, но почему-то продержаться там настолько долго Тэён смог только лишь в первый раз. После этого только лишь одна неделя накануне Рождества — не больше и не меньше. Тэён не знает, как это работает, но его это ужасно злит — то, что он никак повлиять не может. Ни вытащить Доёна из этой временной петли, ни самому там застрять. А он пробовал, правда пробовал. Доён не хочет помогать ему. Доён считает, что Тэён уже слишком взрослый мальчик для сказок. Тэён возвращается, игнорирует странные взгляды бабушки с дедушкой и уезжает обратно в Сеул. Методично рвёт на мельчайшие кусочки письмо и потом сжигает эти самые кусочки, глядя на пламя и думая: интересно, вспоминает ли меня Доён, глядя на весело потрескивающий огонь в камине. Это действительно похоже на наваждение какое, и, наверное, стоило бы пытаться от него избавиться, забыть, вычеркнуть из памяти, только вот Тэён не хочет. Друзья беспокоятся, спрашивают, что с ним такое, но он только отмахивается от их заботы, потому что знает: они вряд ли поймут, раз уж даже сам Доён, и тот не понимает. Тэён любит лето, любит солнце, тепло и ощущение морских волн, накатывающих на глубоко утопающие в мокром песке ступни. Тэён любит много чего и теперь, познакомившись с Доёном, куда лучше понимает, как на самом деле нужно ценить жизнь и близких людей. Но всё же чем дальше, тем больше ощущает он, что в этом мире реальности ему места нет совсем. Что его место там, где он может дышать с Доёном одним воздухом. И он точно знает, что несмотря ни на что, о своём выборе жалеть не будет.
