хрустальный шар

— Вот, теперь у нас на Рождество будет хоть что-то парное! С этими словами Намджун ставит на стол коробку. — Что это? — Открой, посмотри. Юнги распечатывает криво украшенную бантиком упаковку, раскрывает коробку и заглядывает туда с лицом, лишенным всякого интереса. Не потому, что он не рад подарку от Намджуна, а исключительно потому, что ему всё равно на Рождество. Это будет обычный рабочий день, как и вся неделя после него, и Юнги думает только об этом, слыша отовсюду рождественские песни, глядя за рождественские окна. Мишура и свечи — это всё не для него; у него нет друзей кроме Намджуна, а тот уезжает отмечать Новый год к семье, и кто Юнги такой, чтобы просить его остаться. В этот раз он, конечно, отмечает его в Сеуле — зовет семью к себе в новую квартиру, но Юнги не хочет смотреть в глаза его маме, подозревающей, что они встречаются. Рождество для Юнги лишено магии: он просто выпивает бокал вина и падает спать, отмечаясь в рабочем чате, что он жив, цел, почти трезв и выйдет завтра на работу без похмелья. Поэтому, когда он достает из коробки шарик со снегом внутри, который нужно встряхивать, чтобы искусственный снег медленно падал на дно обратно, а помимо снега внутри него классический новогодний антураж — эльф в зелёной одежде, белки, три коробки с подарками разного размера — Юнги иронично приподнимает брови и уголки губ. — Серьезно? У тебя такой же? — Да. Почти. Двух с белками не было, а если бы я подарил тебе с оленями, ты бы точно отвесил какую-нибудь мерзкую шутку. Юнги прыскает и трясет шарик, внутри которого начинается снегопад. Мило, на самом деле. Юнги вздыхает, улыбается Намджуну своей скованной натянутой улыбкой, и они чисто по-братски обнимаются, желая друг другу скомканного «счастливого Рождества». Подарок для Намджуна приедет с доставкой — оповещает его Юнги, когда он надевает обувь и выходит за дверь, упакованный капустой, чтобы не замерзнуть в не такие уж и холодные минус один по Цельсию. Закрыв за Намджуном дверь и потряхивая шарик, Юнги возвращается в центр своей квартиры — эпицентр своей зоны комфорта, одиночества и собачье-кошачьего рая. За кошку выступает он, а за собаку — Холли, которому под нос Юнги подсовывает новогоднюю игрушку, когда пёс тянется понюхать её. — Ничего необычного, просто стеклянная невкусная штука. Несмотря на то, что она ничем кроме Китая не пахнет, Холли бросается на неё и царапает клыками, пытаясь прокусить. Юнги тут же отдергивает её от зубов собачки, куда больше беспокоясь за его клыки, чем за игрушку, но, блин, главное не говорить Намджуну, что Холли в первый же день попробовал на зуб их парное новогоднее украшение. Юнги осматривает — ничего страшного, только пара царапин; рыжий эльф стоит на месте, на месте все белки и подарки, и выглядит эта картина так по-рождественскому, что Юнги как-то не по себе. Он ставит игрушку с красивым снегопадом на полку и забывает о ней. За окнами снег не идёт — светит солнце. *** Хосок поднимает глаза и видит, как светлеет. Что-то грядет — он знает точно, потому что такое случается постоянно. Тёмное небо редко выкидывает снегопады и метели; тёмное небо — знак, что на его Полюсе всё мирно, спокойно, идёт своим чередом. Он выходит из дома, когда видит пробивающиеся лучи света, продолжая заученными движениями рук заворачивать подарочную упаковку. На рефлексе, не умея ничего больше, на автомате, с потерянным и взволнованным взглядом глядя в небо. Животные любят, когда выходит солнце: бурундуки выбегают из его дома, прыгают с разбега в снег; белки спускаются со своих деревьев, и мир будто бы оживает, но Хосок смотрит на бескрайние леса и сугробы, поджав губы. Что там дальше — он так и не узнал; не дойти до края, до ближайшего такого же дома, найти кого-то. Сколько Хосок живет здесь — он уже не помнит: такое чувство, будто вечность. И каждую вечность, вечность за вечностью — светлеет небо и случается что-то. — Эй, возвращайтесь в дом! — кричит он бурундукам, открывая дверь пошире. Но те, глупые грызуны, ничего не понимают, разбегаются в разные стороны. Единственные собеседники Хосока на периоды полной тёмной тишины. Он хмурится, боясь отходить далеко от двери, и, когда заканчивает завязывать ленту, бросает подарки в кучу возле порога, которая каждые несколько часов пропадает, оставляя ему только три, как будто в паршивое напоминание, сколько он их сделал — ничтожно мало, чёртов эльф, неспособный работать своими маленькими ладошками быстро. Подарков у порога — сотня, разноцветные и красочные, но Хосок смотрит на них безжизненно, помня каждый и зная, что сколько бы он не пытался караулить своего начальника, придет он только тогда, когда голова Хосока коснется подушки. Его режим сна в этом мире сбит. Ночь не сменяется днём: ночи на полюсах длятся годами, и вот солнце взошло резко, быстро, и Хосоку бы радоваться, как всем этим белкам, ищущим свои шишки и орехи, но он снова смотрит в небо, и сердце его больно сжимается. Он чувствует ступнями, как начинает трястись земля. — Быстро! Быстро, в дом! — он снова кричит, машет руками, пытаясь зазвать бурундуков — своих единственных друзей, за безопасность которых, Хосоку кажется, отвечает именно он. Не природа, не Санта, а именно он — Хосок, оставшийся здесь с ними, запертый в этом белом мире. Бурундуки понимают не его, а дрожь в земле. Сорвав голосок на писк, а маленькие лапки на бег, они бегут к нему, и Хосок подгоняет их жестами, подрыгивает на месте, зная, как свою правую руку, что именно сейчас случится. Он едва успевает закрыть, запереть дверь, как взрывается буря. Солнце никогда не несет ничего хорошего — солнце покрывает и без того снежные пустыни холодным, колючим хлопком, режущим лицо, если остаться снаружи. Хосок смотрит из окна, и бурундуки облепляют его как новогоднюю елку: его зелёно-красный костюм в оранжево-чёрных пятнышках из его маленьких друзей, которым здесь не так одиноко, как ему. Они хотя бы могут общаться между собой. Хосок же может общаться только сам с собой, в своей голове. Буря заметает деревья, за бурей не видно ничего: можно погибнуть, если остаться там. Метель — единственное изменение в пейзажах, и странно, что Хосок не побелел, как этот снег. Его лицо скучающее и грустное. Подперев голову рукой он смотрит на то, как сметает его маленький мир. Маленький, но такой огромный — сколько не иди, ему нет края, нет конца. Хосок вздыхает и оборачивается. На его столах всё завалено упаковкой, коробками. Игрушки по углам, книги и комиксы, костюмы и новогодние наряды. Его так тошнит от всего этого, тошнит от одного и того же, гигантских партий одних и тех же роботов, миллион повторяющихся сюжетов в детских рассказах, и под солнцем ему всегда хочется схватиться за голову. Будто впервые он видит всё по-настоящему, вспоминает о том, сколько же времени провел здесь… Сколько? Сколько лет? Десятков? А может неделю? Время не идёт в месте без часов и зеркал, в мире, где ты не стареешь, но и не молодеешь тоже. Где вещи появляются сами по себе, а после пропадают. Всё, что ты знаешь о себе — имя и что ты должен делать. Приносить другим радость. Хосок гневно откидывает от себя игрушку, пинает другую и не знает, чем ему ещё занять себя, чтобы перестать думать. За окном снегопад, и единственное, что он может делать — это делать игрушки. Собирать их, упаковывать, складировать. Выставлять подарки на улицу, ужинать и ложиться спать. Выходя на прогулку утром, видеть, что подарки забрали. Возвращаться домой. Делать новые. Писать радостные «С Новым годом!» на маленьких открыточках, даже не пытаясь подписать «помогите», «кто-нибудь меня слышит?», «здесь есть кто-нибудь?», потому что каждая из этих записок оказывается валяющейся у порога, погрызенной бурундуками. Это — жизнь в бесконечной зиме, в бесконечном празднике. Дарить радость, чувствуя себя самым несчастным существом в мире. Любить солнце и ненавидеть его за то, что просто не можешь остаться в темноте — остаться в ней навсегда и сделать всё, чтобы не чувствовать себя живым. Хосок шмыгает носом, утирает глаза, перетягивая последний пакет, когда снег перестает идти. Буря обращается в легкий снежок, и он встает со стула, чтобы выпустить просящихся наружу животных, скребущихся в дверь и попискивающих. — Ладно, ладно, хватит, сейчас выпущу, только не убегайте далеко. Они и не убегут. Они просто не смогут. Тут некуда бежать, это — тюрьма. С улыбкой умиления на лице он открывает дверь, бросает подарок в кучу, и тут же резко, рывком таким сильным, что трещит в шее, вскидывает голову вверх. И падает испуганно на снег, жмется к стене, огромными глазами смотря туда, где были облака, а теперь… Что это такое?! В небе огромные проплешины, вертикальные полосы с… Чем-то. С чем-то?! Хосок моргает, дышит, и его сердце бьется так быстро, что он хватается за одежду на груди, глядя на то, как сверху на него нависает другой мир. Что-то в нём — он не понимает, что это такое. Будто вещи в небе, но они не пытаются упасть, они зависли и затянуты дымкой. За этими полосами видно чье-то жилье, чей-то диван, чью-то собаку и… Того, кому это всё принадлежит. Хосок перебирал тысячи вариантов, миллионы. У него было время, чтобы предположить что угодно. Проклятие, тюрьма, остров, и кто знает, может быть вот он — выход! Наконец-то хоть какой-то выход! Хосок подскакивает на ноги, тянет руки к небу, прыгает и машет, пытаясь привлечь внимание к себе, и орёт, что есть сил: — Посмотри сюда! Все белки в ужасе от его вопля прыгают обратно на деревья, бурундуки забираются на крышу дома, но Хосок продолжает орать, скакать, махать руками, пока у него просто не кончаются силы, а человек пропадает из поля зрения, оставляя вместо себя только гигантский мир странных вещей. Хосок не может отдышаться: он радуется, хватается за лицо, смотрит ошалело по сторонам, прикидывая, где именно мог открыться выход из этого места, если он увидел другой мир. К чёрту подарки, к чёрту всё: Хосок хватает свою куртку и бежит прямо, куда глаза глядят, по направлению к картинке в небе. Продолжая кричать, пытаться сделать так, чтобы его заметили. Но, пробежав час или два, он возвращается обратно к своему дому, только с другой стороны, будто бежал по шару, кругу, нету углов — все точки ведут к одной. У Хосока нет отчаяния, только надежда, что наконец-то что-то может поменяться. Ему нужно просто привлечь внимание человека из того мира. Как-то наладить с ним контакт, с этим огромным гигантом и его собакой. Хосок осматривается по сторонам глазами сумасшедшего и повторяет то, что уже пытался делать. Берет ветку и идёт писать огромное SOS на снегу. *** Возвращаясь домой с работы, покормив собаку, Юнги открывает чат и не рассчитывает там увидеть от Намджуна не «ну как дела?», а «Ну как шар? В порядке? Работает? С ним всё окей?». Да что там может быть не окей, кроме того, что Холли погрыз его? Юнги быстро набирает «конечно, всё ок, это же просто шар со снегом». И в ответ на намджуново «проверь, вдруг он сломался» закатывает глаза: Юнги и не знал, что Намджун такой параноик. — Хорошо, сейчас проверю… Юнги говорит это вслух: а какая разница, он может себе это позволить, Холли не осудит его за то, что он разговаривает сам с собой. Смотря издалека, Юнги не видит в шаре ничего необычного: всё с ним в порядке! Это же просто игру… Подойдя к полке, Юнги моргает растеряно, глядя на снег. На нём отчетливыми полосками выведено SOS. Проморгавшись, прищурившись — всё ещё «SOS». Юнги трясет головой. — Лол. Он ржёт, думая, что снег смешно упал после первой тряски и, взяв шарик, трясет его ещё раз, чтобы убрать смущающую надпись. Блин, он забывает сфотографировать её в твиттер! Ну ладно. Какая разница. Юнги набирает Намджуну «да, всё нормально с ним, хватит параноить». *** У человека, который смотрит на него с неба, кошачьи глаза. Хосок улыбается ему и машет рукой, говоря «привет» без слов. У человека двигаются губы, но он не слышит его; человек же не слышит Хосока в ответ. Они смотрят друг на друга через небо, и у Хосока болит шея от того, как сильно он запрокидывает голову; у него болит челюсть и щеки от того, как сильно он улыбается. Его улыбка пропадет мгновенно, когда небо будто… Съезжает с точки. — Нет! Нет, не делай этого! Хосок понимает, сейчас понимает, что именно вызывает снегопад. Мир начинает двигаться, трястись, когда человек оказывается очень близко, и Хосок машет ему руками, чуть ли не плачет, умоляя не создавать бурю, но человек не слышит его, и тогда Хосок с полными отчаяния глазами бросает взгляд на дом, смотрит через плечо. И срывается с места под вибрацию в земле, бежит быстро, со всей дури перебирая ногами, крича животным, чтобы те вернулись в стены, но они бегут куда быстрее Хосока, разве что не могут запереть дверь у него перед носом. Хосока едва не накрывает снежная лавина — он бросается в дом, влетает туда, захлопывает дверь и падает, дышит, свернувшись на полу, пока буйство снега сметает всё. В том числе его сигнал о помощи. Но сигнал был замечен, и Хосок разворачивается, падает на спину, раскидывает руки и смотрит в потолок, наконец-то чувствуя себя счастливым в канун Рождества. Его счастья хватает, чтобы написать SOS ещё раз, но человек проходит мимо и не замечает. Тогда Хосок пытается забраться на дерево — его не видят и не слышат. Все его крики, слезы, мольбы — всё мимо. И он смотрит, как живет человек снаружи, меняя день и ночь по своему желанию; как он, сидя на диване, играет с собакой; как он пьет что-то из кружки, и Хосок выносит свою — с горячим травяным чаем — и будто бы пьет вместе с человеком из другого мира. До него сперва доходит мысль: а вдруг тот человек — его хозяин? Тот, кто его проклял? Но эта мысль отметается быстро и сразу: в доме человека нет новогодних украшений, а из его окна, будто из неба Хосока, виднеются каменные джунгли. Хосок пытается урвать всё, что даст ему увидеть его скудный обзор из нескольких полосок. Лоскуты ткани его реальности прочные, они не дают даже разглядеть лица человека, и первые дни эйфории от присутствия кого-то ещё в жизни кончаются быстро. Хосок начинает злиться. Он перестает делать подарки. К чёрту начальство, к чёрту того, что держит его здесь — пошёл он к чёрту! Хосок твёрдо собирается поговорить с ним, и он, забросив все три подарка в свой дом, садится у закрытой двери, одетый и обувшийся, в теплых носках и унтах, в шубе, во всё самое теплое, чтобы пережить снаружи долгое время, не заходя за дверь. Он сидит сутки, но никто не появляется, а на вторые он безжизненно валится в снег, засыпая от голода, холода и усталости. *** «что именно ты имел в виду, когда спросил у меня всё ли в порядке с моим шаром?» «А что?? С ним что-то не так? Что-то случилось?» Что-то. Случилось. Юнги уверен, что он не болен шизофренией. Он уверен, что видел в шаре три подарка, но те пропали. Эльф с белками стоит на месте, а подарков — нет, и сперва Юнги предположил, что ему просто показалось. Но спустя два дня пропал и эльф тоже, и Юнги смотрит на снежный шар, в котором только пара белок и снег. Он боится трясти его, будто внутренности этого шара — живые, и Юнги подозревает, что что-то здесь не так. Или что-то не так в его голове: переработавшей, уставшей и ждущей отпуска. — Эй, эльф?... Боже, он разговаривает с шаром. Юнги говорит это прямо у стекла, низким голосом и тихо. — Ты там? Точно же — болен. Нельзя верить в такие вещи: магию, волшебство, гетеросексуальность и праздники. Но эльф пропал, и объяснения этому нет. Лицо у Юнги настолько сложное, что его прямо сейчас и на плакат предвыборной политической компании. Только больше всего ему хочется понять, какого хрена происходит; он задумывается, что Намджун знает что-то, о чём все эти дни не говорит. Эльф появляется резко, как по волшебству. Настолько резко — он просто материализуется из воздуха, внезапно и прямо в шаре, и Юнги вскрикивает оглушительное «блять!», от которого Холли валится с дивана, а шар — валится из рук Юнги. Точнее, Юнги отбрасывает его от себя. Он бросает его в стену, шугается звона стекла, звона удара и того, что с этим шаром что-то не так! Шар рассыпается на стекляшки, и в комнату Юнги вываливается целая куча снега. Юнги падает на пол, закрывая голову руками от того, что снег сыпется со всех сторон; он сидит на полу, жмурится, но распахивает глаза на лающего и скулящего, визжащего от паники Холли. Его собака носится по комнате, в которой бегают бурундуки и белки. Они сносят всё с полок, они нападают на Холли, они заполоняют вместе со снегом всё. Три коробки с подарками — ровно на небольшом сугробе в гостиной, и Юнги открывает рот, глазами гигантскими пытается осмотреть всё это, подскакивает, крутится и не знает, орать ему или орать. Его сбивает с ног, и он падает на спину прямо в снег; его зимний свитер — хорошая защита, но она не защищает от рыжего эльфа, свалившегося на него, прижимающего его к сугробу, смотрящего на него так счастливо, что аж начинает плакать. — Спасибо, спасибо, спасибо! Он тараторит громко, звонко, так панически, будто сейчас умрет или разрыдается. Так счастливо, что Юнги не может заорать на него, скинуть его с себя, и вместо этого он обнимает его, лежащего на нём, за талию — держит его, чтобы он никуда не рванул, не разнес его квартиру вместе со снегом и животными. Юнги не верит в новогодние сказки, но он верит в проклятия. Эльф плачет от радости ему в шею, Юнги обнимает его и, отойдя от первичного шока, роет руками телефон в кармане джинсов, пытаясь вытащить его из-под высокого парня, который не перестает изливать слезы и благодарности, обнимать так крепко, как не обнимал никто. Юнги верит в проклятия, и результат проклятого шара у него перед глазами. Снег, подарки, белки, огрызки елок; Холли бегает за бурундуками или бурундуки за Холли, и магия Рождества оказывается в хаосе разрушений и рыжем эльфе, жмущемся так тесно, будто Юнги — первое тепло, которое он испытал за тысячи лет заточения. Юнги страшно представить, сколько он провел там — в этом шаре. И страшно представить, допустить, что это вообще возможно. Его квартира впервые выглядит так празднично, как сейчас. Юнги смотрит на неё и не знает, что испытывает. Но он уверенно набирает Намджуна, который знал — Юнги знает теперь, что Намджун точно знал, что что-то не так — и под адский шум лая собаки, пищания грызунов, плача эльфа и его признаний в любви, Юнги орёт Намджуну в трубку: — Разбей свой блядский шар! Юнги откидывает телефон и возвращается к эльфу, пытается отлепить его от себя, заставляет приподняться — берёт его лицо в свои ладони и смотрит на него пристально, утирая слезы большими пальцами, не представляя, что ему делать со всем этим, но по заплаканному лицу видя, что новогоднее чудо нужно не тем, кто тратит тысячи на игрушки и подарки. А тем, кто застрял в нём — в чудесной новогодней сказке, строящейся на слезах других. Юнги не знает, как зовут этого эльфа, и кто он. Как он оказался в этом шаре и сколько ещё таких же, как он. Как долго он был там один, окруженный белками. Как давно в последний раз, судя по синякам под его глазами, он спал. Как много раз он пытался позвать на помощь, и как много раз его заставляли плакать. Юнги дышит тяжело, но не от того, что между его расставленными ногами лежит парень. Юнги сопит от несправедливости этого мира даже в таких мелочах. И от своей решимости это исправить. Хотя бы в случае одного эльфа. — Спасибо, спасибо, спасибо!... — Всё, всё, перестань. Ты больше не там, а я сейчас весь промокну от снега и твоих слез, и я не знаю, есть ли в твоем мире пневмония, но в этом… Он не любит Рождество, но может попробовать стать им для кого-то. *** Убрав телефон в карман, Намджун ровным, слишком безэмоциональным от шока взглядом смотрит на шар, стоящий на его полке. Эльф в нём, держась за рога двух преклонившихся оленей, показывает ему — Намджуну — голую задницу. Намджун напряженно закрывает глаза, до последнего веря, что это — болезнь или игра воображения, и что вопли из трубки у Юнги были просто так. Намджун берёт шар в руки. Морально готовясь к тому, что за клоун окажется посреди его комнаты.