И с такими мыслями страшно спать

      Наверное, дерьмово, когда тебя мучают комплексы. Наверное, дерьмово вечно таскать на лице протез (эй, это не маска!) и терпеть насмешки. Сал терпит — уже много лет.       Но в какой-то момент губы, спрятанные протезом, не кривятся от раздражения и обиды. В какой-то момент, черт возьми, губы точно повторяют контур импровизированных «губ» на протезе — безразличие. Сал хлопает Ларри по спине, когда тот оборачивается на придурка из параллельного класса.       Салли даже не знает имен тех, кто пытается задеть его, кто вечно — просто верх оригинальности, вау! — пытается зацепить дерзким «эй, педик с маской». Он проходит мимо. Мысли думаются сами, а вот сам Сал предпочел бы все выкинуть головы.       Но в мыслях нет места комплексам. Пока лицо скрыто — нет.       Хочется нырнуть рукой в сумку и достать таблетки, выпить парочку, чтобы голова перестала болеть от всей той навязчивой ереси, что там копошится клубком противных червей.       Издевательства больше не отвлекают. Отвлекает Джонсон, который уже готов скинуть свою сумку и дать по морде — ох, как же его — Гэрри из параллельного.       — Эй, чел, пойдем, забей, — Ларри снова хлопают по спине, но уже более ощутимо, словно пытаясь привести в чувства, и тот послушно отворачивается, поправляет сумку на плече и идет дальше.       Больше они не общаются, и повисает неловкая тишина. Ларри это напрягает, а вот Салли — нет. За маской не видно, но второй откровенно втыкает: смотрит в затоптанный кафель под кроссами, смотрит сквозь него, словно там что-то нереально важное. Просто смотрит.       — С тобой все норм? — Ларри коротко касается чужого плеча. Фишер чуть дергается и поднимает голову. После показывает большой палец, мол, все супер, чувак. И касается уголков «губ» протеза, якобы приподнимая их и имитируя улыбку.       Ларри, кажется, верит, и показывает большой палец в ответ.       Сал был бы дураком, если бы не понимал, зачем это все — зачем обзывательства, издевательства, оскорбления. Все вокруг просто истошно кричали: «Ну же, обрати на меня внимание! Эй, реагируй! Дай мне подняться в чужих глазах за твой счет!» Фишера от этого тошнило.       Сначала это был просто факт. Факт, который в редкие моменты успокаивал, помогал не сорваться в ответ на это все. После это стало истиной.       — Дерьмово на это реагировать, понимаешь, чел? Эти придурки просто хотят выебнуться за твой счет. — Салли глухо выдыхает и устало мажет ладонью по протезу, чуть откидывая голову назад.       — Опять кошмары? — Ларри переводит на него взгляд. И словно видит этот усталый вид, скрытый протезом.       — Хех, ты слишком хорошо меня знаешь. — Сал усмехается и неловко отводит взгляд.       А после все словно по инструкции: они подходят к шкафчикам, бросают в сумки нужные книги и идут в класс. Несколько нелепых шуток, короткий смешок, скрип двери и часы скучной учебы.       За окном уже вовсю палит теплое солнце и дразняще падает лучами на парты. Ларри что-то увлеченно пишет, Сал — нет. Пес за окном шатается по школьному двору и все обнюхивает. Кто-то рискует его погладить, треплет уши, улыбается и наверняка весело тянет «good bo-oy». Пес спустя некоторое время показывает характер: сначала отходит, злится непонятно с чего, рычит, а после…       Сал переводит взгляд на Ларри, который тоже пялится в окно на псину, которая увлеченно погналась за котом. Салли осторожно машет рукой, привлекая к себе внимание, а после касается воротника своего легкого свитера. Ларри повторяет. Морщится. После показывает пальцами с помощью жеста букву «G».       Салл парирует: демонстрирует в ответ дабл «О».       В ответ: «D».       Каждый понимает, что последует дальше.       Сал отворачивается к окно снова и лениво ждет, когда закончится урок. Что-то нелепое рисует в тетради — силуэт, затянутый черными тенями.       Ларри смотрит на преподавателя. Точнее пытается смотреть. Или хотя бы слушать. Его раздражает, что протез скрывает лицо Фишера. Но одновременно радует, что он не видит этой ухмылки, за которую хочется врезать.       Коне-ечно, конечно, он знает, что это все значит. Снова оттягивает воротник футболки и хмурится, вспоминая ошейник, что валяется в ящике со всяким хламом. Где он его достал — хер его. Зато Сал нашел ему применение.       Ларри проводит по лицу ладонями и усмехается сам. Чертов придурок.       Этот чертов придурок с хвостиками был просто невероятен. И внешне, и по характеру. Ему хотелось врезать, но в следующую секунду назвать бро и простить любую дебильную шутку, но Сал шутил снова. А потом давал понять, мол, все норм, чел, остынь, я не перестану делать это.       И устраивал очередной каламбур.       Пил таблетки, часто залипал, не спал ночью из-за кошмаров и рассказывал, что все становится только хуже. Рассказывал, какое дерьмо в голове творится. Оставался переночевать и часто подрывался среди ночи в холодном поту. А после не спал до утра. Не спал и Ларри. Слушал это глухое дыхание через протез.       Спустя какое-то время протез исчез.       Сал начал его снимать не сразу. Сначала он слетел случайно, после Сал какое-то время даже есть при Ларри отказывался, но еще спустя время начал снимать его на ночь. А потом и днем.       Сначала прятался за волосами, не собирая их в хвосты. Сначала снимал тогда, когда комнату или домик на дереве поглощали сумерки и последние лучи заходящего солнца.       Сейчас Сал приходит домой и скидывает протез на кровать Ларри почти сразу. И, черт возьми, он улыбается. Как может. Ларри забывает, как дышать, каждый раз, но приводит себя в чувства быстро, отворачивается и пялится на холст на мольберте.

***

      Они идут к апартаментам поздно. Прогуливаются по парку и улочкам, шутят про то, что можно затусить на кладбище рядом и «половить» призраков там.       Ларри угадывает каждую эмоцию, жадно смотрит на протез, словно он вот-вот станет прозрачным. Сал склоняет голову набок, проводит ладонью по шее, и — Ларри уверен — он неловко улыбается. Что-то тянет. Что-то, что начинается на «эй, чел, в который раз говорю…» и закачивается «…обожаю тебя, Ларри-схерали».       Ларри хлопает его по спине и приобнимает за плечи:       — Черт, не говори так, словно я умираю, придурок!       Чужое тело привычно напрягается от прикосновений, Фишер коротко пожимает плечами и косится на кладбище.       — У меня есть Super Gear Boy в сумке. Не хочешь проверить?       — Только не сегодня. Хочу завалиться на диван и отдохнуть.       Сал снова пожимает плечами.       Они сразу спускаются в подвал. Ларри скидывает сумку на пол и разваливается на диване, закрывает глаза и шарится на полу рядом в поисках недопитой утром газировки. Сал не спешит. Еще перед дверью в комнату успевает расстегнуть ремешки протеза и заходит уже без него, кладет его на комод, рядом с мятой футболкой и засохшими красками на палитре. И падает в кресло-мешок. Тянется и негромко включает музыку. Закрывает глаза и…       Как ему давно не было так спокойно. С тихо играющей колонкой под самым ухом. В этом до нелепости уютном подвале. И без протеза. Без насмешек и подъебов. Без кошмаров и навязчивой дряни, что вечно в его голове.       Здесь кошмары не мучили так часто. Здесь он гораздо реже просыпался ночью. Здесь к нему не тянули лапы уродливые чудовища из темноты.       — Лапы, — Сал коротко усмехается обезображенными губами. Джонсон замирает, почти касаясь чужого подбородка. И убирает руку. Ловко собирает свои волосы в хвост, чтобы те не мешали и не испортили задуманное. А после склоняется к чужим губам, накрывая их своими. Чертово кресло слишком низкое и Ларри почти готов проклинать свой рост.       Поцелуй выходит коротким.       С привкусом колы.       — С каких пор у меня лапы, чел?       — С тех самых, когда ты решил подкрасться ко мне, че-ел, — парирует Сал, нарочно насмешливо растягивая обращение.       — Может, ты опять про собак вспомнил? — Ларри касается чужого кроссовка своим, привлекая внимание.       Фишер не реагирует. Только делает музыку громче и начинает лениво качать головой в такт. Это раздражает. Как раз в той степени, чтобы снова упереться в чужой кроссовок и сдвинуть ногу в сторону, отодвигая ее от другой.       Музыка становится громче.       Горячо.       Ларри касается воротника футболки и оттягивает его. Еще сильнее раздвигает чужие ноги в стороны, пока Сал не сдается и не вырубает музыку. Но не двигается. Пялится в потолок сквозь пряди волос.       — Я сегодня ночую у тебя.

***

      Ларри ложится на спину нехотя — даже не по своей воле. Чуть приподнимается, чтобы стащить футболку, но стоит ее откинуть (и сбить палитру на пол), он сразу натыкается на чужие губы. Внутри протестует абсолютно все, когда в грудную клетку упираются ладонью, заставляя лечь на спину.       — Много лишних движений, — раздается глухо из темноты.       — Облегчаю тебе работу. Что, в этот раз не будешь врубать музло? — парирует Ларри. Жалеет почти сразу, что вообще открыл рот, когда чужое колено оказывается между его ног. Он с трудом лежит смирно, потому что это блядски непривычно — быть снизу.       Стоит вернуться в прошлое буквально на пару минут назад — о-о, тогда Джонсона не вжимали так настойчиво в матрац на полу. Тогда вжимал он. Пальцами чертил каждый изгиб чужой грудной клетки, пригвоздив к матрацу на полу своим весом. Тогда он срывал частые вздохи, когда губами касался чужой шеи, целовал, настойчиво вжимался в кожу губами и не хотел даже давать шанса расслабиться.       О-о, тогда Фишер не был таким смелым — напрягался, упирался в плечи руками, как чертова девчонка. Тяжело дышал, выгибался, терся об услужливо подставленное бедро. Кажется, успел даже выругаться, когда наткнулся на волосы Ларри и запутался в них пальцами. Тогда расслабился, сделал strong face, вот-вот намереваясь пошутить, но ладонь Ларри на паху заставила быстро сменить свои планы.       Джонсон откровенно кайфовал. Губами и пальцами снова и снова изучал каждый рубец на лице Фишера. И, наверное, ни один нормальный человек не поверит в то, что лицо у Салли просто невероятное. С-сука, Ларри чувствовал себя самым ебанутым на свете, когда целовал этого идиота, когда сам зубами мазал по рубцам, но никогда не кусал.       Сал не чувствовал себя ебанутым.       Сначала он смущался, изворачивался, чтобы прекратить это, а сейчас… лежал смирно, подставлял лицо, губы, целовал в ответ. Наконец-то ощущал себя не одиноким чучелом, а человеком. Нормальным человеком. Которого можно любить, можно целовать.       Которому можно шептать всякое пошлое дерьмо на ухо.       Фишер кривится на очередную глупость, но сообразить достойный ответ не успевает. А когда наконец-то не менее дрянной ответ приходит в голову, то воздуха уже не хватает.       Есть два вида обожания: когда обожаешь человека просто потому, что он — это он, и когда этот же самый человек так жарко мажет языком по низу живота, что хочется заклеить себе рот, чтобы не застонать от неожиданности.       Сал успевает заткнуть себя тыльной стороной собственной ладони, после насмешливого «лапы» убирает руку — не сразу, но убирает.       Он втягивает живот от каждого горячего выдоха, от каждого поцелуя, ерзает на матраце и нетерпеливо толкается бедрами, когда рукой касаются паха. Мысленно он уже скулит и просит еще, но никогда этого не выдаст. Не выдерживает, садится — слышит, как Ларри тоже садится, — тянется к Джонсону рукой, натыкается пальцами сначала на его скулу и ведет подушечками к самым губам.       Только и успевает сам открыть рот, как чужие губы встречно раскрываются перед пальцами. Хочется что-то сказать. Хочется выругаться. Просто хотя бы как-то сбросить напряжение, которое кружит голову, которое тянет в паху. Сал кусает собственные губы и толкается пальцами в чужой рот. Еще и еще. Привстает, упирается коленями в матрац и целует. Целует, не убирая собственных пальцев — влажно, горячо, с языком, — и не позволяет закрыть рот.       Резко отстраняется и убирает пальцы. Резко укладывает на лопатки и нависает сверху.       Футболка летит в сторону, ладонь упирается в грудную клетку, а губы — в шею, между ключиц, ниже. Ниже, пока Джонсон не раскроет глаза и не наткнется на темноту. Пока не подавится воздухом и не потянется к чужим волосам.       Ларри более нетерпелив и требователен. Он обтирается пахом о чужую ладонь и разочарованно вздыхает, когда она исчезает. Пытается разглядеть трещину на потолке и отвлечься от тесноты в штанах, но воздух из легких словно выбивает размашистым ударом, когда ширинки касаются губы.       — Горячо, — получается прерывисто и с короткой усмешкой. Ларри тянется к телефону в кармане и достает его, снимает с блокировки и направляет блеклый свет на Фишера.       Но не рискует смотреть…       — Горячо, ты прав, — отзывается Сал.

***

      Трэвис рвет лист бумаги и бросает его в мусорное ведро рядом со столом. Он поджимает губы, кусает их, зарывается пальцами в волосы, до боли сжимая пряди. В голове творилась полнейшая неразбериха.       Пожалуй, если бы только была возможность высказаться, разобраться во всем этом, он… он бы ею не воспользовался. Он бы снова закрылся в себе и ничего не стал бы говорить, потому что «к черту всех, к черту всех этих сук».       Его мучила депрессия. И едва ли он знал, который год это все продолжается. В какие-то моменты он мечтал, чтобы это все исчезло, чтобы исчез и он сам. Но он терпел. Последний класс старшей школы — а он терпел.       Ему было противно от самого себя. Он себя ненавидел. Ненавидел за то, какую репутацию создал себе в школе. Ненавидел за то, что родился в такой семье — хотя тут и не было его вины.       Но еще больше он ненавидел своего отца.       Новый лист оказался на столе перед ним, а настольная лампа насмешливо «подмигнула», словно давая понять, что видит все, что Фелпс пишет на бумаге.       Это паранойя. Это чертова паранойя. Трэвис убеждал себя в этом. Писал правой рукой и кусал ногти на левой, нервничал, часто дышал. И все твердил себе, что так нельзя, так нельзя, это неправильно.       Его тошнило от самого себя.       То, что ему говорил отец, и то, что он чувствовал на самом деле — это было то, что раздирало его на части. Грубый и строгий голос в голове настойчиво повторял, что «нельзя испытывать любовь к своему же полу, это неправильно». Трэвис — неправильный.       Он никогда не писал на записках имя того, кому адресовал все эти слова, но каждую блядскую записку оставлял у шкафчика Фишера, с трудом запихивая ее под железную дверцу.       Его бесил Фишер. Бесило то, что он вечно таскался со своим Ларри, который его защищал. От кого? Ха, от самого Трэвиса, который пытался обратить на себя внимание.       Фелпс положил руки одна на одну на стол и уткнулся в них лбом. Он в такие моменты начинал читать молитву. Не потому, что это поможет, а потому, что это перебивало навязчивые мысли.       Он бы предпочел, чтобы ему дали таблетки: от этих навязчивых мыслей, от чувства одиночества и беспомощности — от жизни в целом. Порой ему не хотелось жить. А когда отец возвращался из церкви вечером — особенно. Его трясло, его тошнило, ему хотелось забиться в угол и перестать дышать, чтобы его не нашли.       Он рвет очередной лист. И идет спать.       Ложится в полночь, засыпает в пять. А в семь просыпается.       Отец его отвозит в школу и всю дорогу они молчат. А после в шкафчике Фишера появляется еще одна записка.       Трэвис с трудом сдерживает все, что внутри грызет его, съедает заживо. На перемене якобы случайно — но точно в нужное время — проходит мимо, когда Салли натыкается на записку. Джонсон читает тоже.       От этого тело напрягается еще больше, словно струна, которая вот-вот порвется. Джонсон забирает записку и рвет ее, смеется, мол, «чел, просто кто-то ошибся шкафчиком, тут даже имени нет».       Фелпс нарочно писал другим почерком.       Как он ненавидел это. Ненавидел себя за то, что чувствовал все это. Да еще к кому! К Фишеру. Лицо которого он едва ли мог мельком увидеть в столовой, когда Сал приподнимал протез, чтобы поесть.       Трэвис идет к нужной аудитории и натягивает рукава свитшота на запястья, чтобы скрыть их. Упирается взглядом в кафель и… он просто готов разрыдаться. Готов нарваться на другого хулигана или нескольких, которые втопчут его в этот грязный кафель, разобьют ему лицо, посмеются и свалят.       Но Трэвис не плачет. Просто идет в класс и садится на свое место.

***

      Внутри все сжимается от страха, когда отец приходит домой. Подходит к столу, за которым сидит Трэвис перед тетрадью с домашним — и бросает порванные листы с признаниями.       — Все никак не уймешься и продолжаешь меня позорить, маленький сучонок?       Трэвис не реагирует и пусто смотрит перед собой. Он даже не дышит. Это просто нужно пережить. Просто нужно абстрагироваться и переждать.       — Я тебе говорил, что это — недопустимо. Парень не может любить парня. Это — неправильно. А ты продолжаешь строчить свои дрянные признания непонятно кому.       Трэвис. Не. Реагирует.       — Сука, как ты меня достал.       Сейчас внутри точно все ломается, рвется и крошится на мелкие осколки. Становится страшно. Становится невыносимо страшно, что хочется истошно кричать и звать на помощь. Хочется сбежать хотя бы на улицу, сгнить под мусорным баком, но только не терпеть то, что происходит сейчас.       — Шваль бесполезная. Молчишь?       Он молчит, даже не двигается. Словно это все прекратится, если он перестанет реагировать. Но нет, это никогда не прекращается, словно замкнутый круг. Его снова берут за ворот одежды, заставляют встать и дают увесистую пощечину.       Фелпс и не пытается держаться на ногах. Падает на пол и не встает. Словно животное, которое вот-вот умрет. Лежит, не двигается и только дышит.       Порезы на запястье начинают неожиданно болеть.       «Я давно пишу тебе и каждый раз говорю, что ты мне нравишься. Ты — тот, кем я хотел бы быть, ты не строишь из себя кого-то, у тебя есть друзья и нормальный отец».       — Ничего не хочешь мне сказать?       Отец зло усмехается и подходит к сыну, склоняется к нему, хватает за шкирку и поднимает насильно.       «Я хотел бы дружить с тобой. Хотя бы дружить. Хотел бы находиться рядом».       — Ты не можешь писать такую ересь парням, понял меня?       Трэвис тупо смотрит перед собой и не отзывается. Его бросают на кровать и вжимают лицом в подушку.       Он ненавидит свою жизнь и мечтает о смерти.       «Я хотел бы уметь жить, несмотря на все плохое, что случается в моей жизни, как это делаешь ты».       Фелпс слышит лязг ремня и противный звук расстегивающейся молнии на чужих штанах.       «Я хотел, чтобы ты помог мне понять, как можно так жить. Я хотел бы таких же крутых друзей, которые есть у тебя».       — Ты такой красноречивый в записках, а па-апочке ничего не хочешь сказать?       Трэвис плачет, когда с него стягивают домашние штаны и белье.       «Я люблю тебя».       — Какой ужасный ребенок. Плохой мальчик.       Трэвис ловит едва ли различимое лицо матери в темноте за приоткрытой дверью. Его снова тошнит.

***

      У него трясутся руки весь урок, и он не может нормально писать тест. У него болит все тело, но еще больше болит голова.       Он просится выйти и не приходит к концу урока. Беззвучно плачет и кусает губы в кабинке мужского туалета. Закатывает рукава и пусто смотрит на все порезы, мечтая сделать несколько новых, чтобы как-то заглушить душевную боль.       Он не собственность отца и не его игрушка. Он нормальный. Он нормальн…       — Ты в порядке?       Фелпс удивленно раскрывает заплаканные глаза и дергается, впиваясь взглядом в дверь.       — Урок закончился. Я собрал твои вещи. Он, типа, последний, чел. Вот. — Фишер перебрасывает сумку через дверцу кабинки и держит за ремешок, пока Трэвис не подхватит ее, чтобы она не упала.       Трэвис не знает, что сказать.       Он слышит удаляющиеся шаги.       — Подожди, придурок!       Сал останавливается. Слышит этот нервный голос и лениво бредет обратно. Дверца кабинки неожиданно раскрывается и Трэвис резко втягивает Фишера к себе, быстро защелкивая щеколду снова. Он опускает голову, поджимает губы и упирается ладонями по обе стороны от головы Салли, вжимая его в хрупкую перегородку.       Фишер не двигается несколько секунд, после замечает порезы на руках, а после — опухшее от слез лицо.       Фишер молчит. Ждет чего-то, сам не понимает чего. Все слова теряются в голове.       Трэвис не может начать говорить. Он глухо всхлипывает. После роняет голову на чужое плечо.       — Ненавижу тебя. Ненавижу за то, что у тебя есть то, чего нет у меня. Ненавижу, что ты таскаешься с этим Джонсоном. Ненавижу.       Сал молчит. Скорее от шока. Напрягается от чужих — не так, как от прикосновений Ларри — касаний к себе. А после неловко приобнимает Фелпса.       — Ненавижу тебя, слышишь? Как ты меня достал. С-сука.       Фишеру все равно. В его голове моментально складывается картина из записок и всего, что он знал о Трэвисе. Сразу это осознать трудно. Трудно поверить, что это были его записки. Трудно хотя бы потому, что Ларри вечно рвал их и твердил, что это случайность.       Но не трудно вспомнить содержание. Не трудно вспомнить все эти идеально выведенные печатные буквы. А руки у Трэвиса сейчас дико трясутся.       Фелпс всхлипывает на плече Фишера.       Неожиданно обнимает в ответ.       Так, словно Сал — его самый близкий человек.       Словно за все восемнадцать лет у Трэвиса не нашлось больше никого более близкого, чем этот придурок.       Он поджимает губы, когда кто-то входит в туалет, что-то насвистывая и хлопая дверью соседней кабинки.       Раздражает.       Сал чуть отстраняется и расстегивает нижний ремешок протеза, после убирает сам протез чуть в сторону и тихо шепчет Фелпсу на ухо:       — Я не против быть друзьями.       Трэвис снова всхлипывает и обнимает только крепче.