Деструкция во спасение

      — Апчхи!       — А-а…       — Апчхи-и!       — А-а-апч…а-а-а, твою мать! — простонала Сакура.       Нос, рот и все, что между, те самые носогубные складки без мимических морщин, нестерпимо жгло. Кожа чесалась. Сакуре казалось, что за последние полчаса она высморкала половину себя и прямо на клавиатуру ноутбука, за которым еще предстояло работать. 31-го декабря.       Быть на фрилансе — значит работать, когда захочешь. Жить на фрилансе — значит работать всегда.       «Ты сама выбираешь, что готова получить. Каков запрос, таков ответ», — прогудела куда-то в себя, в забитый нос Сакура. Она частенько сгоняла злость, коверкая жизненные цитаты Ино.       Ино обещала быть через полчаса, и ее вовсе не беспокоило, что Сакура могла ее заразить. Правда, разговаривали они часа два, каких-то два часа назад: в городе пробки, и не важно, что Ино ездит на метро.       Сакура тюленем перекатилась на край кровати и сползла на пол, старательно продвигая каждую часть тела по очереди, — за последние лет восемь ее тело впервые было настолько слабым. По идее, имеет право — заработалось и настрадалось от мегаполиса, гремящего и грохочущего 24/7, будто кто-то кастрюлю к уху поднес и давай бить крышкой. Обещала же Сакура — тело, зимой мы обязательно поедем на острова и сложный год проведем верхом на пальме, с разбитым кокосом на голове. С кокосом в виде шляпки. Что-то пошло не так, когда раскололась голова, — на паре по пси-хо-фи-зио-ло-гии — однако, какая штука.       Нет, что-то пошло не так, когда в ноябре окончательно сломался компьютер, старый и капризный, зато привычный и дешевый. Сакура раз семь уточнила у мастера возможность реинкарнации, но тот лишь отмахнулся. Или он так разгонял дым, заполонивший помещение? Пришлось снимать бронь с отеля и нести эту самую бронь в магазин электроники, предварительно вынув и прочистив жесткий диск всем продавцам так, что Сакуру туда больше не пустят.       Новый компьютер работал исправно, но высмаркиваться над ним все же не стоило — мало ли что.       Сакура оперлась ладонями о матрас и, переваливаясь крайне неграциозно, встала на колени, а потом — из положения согнутой старухи — уже на ноги. Она улыбнулась этой победе и увидела в реальности несуществующий, но от того не менее значимый фонарь надежды — кто знает, может, она успеет отправить предложение клиенту, может она успеет испечь пирог с апельсинами.       Может, Ино все-таки дойдет до нее и поможет, и они встретят новый год, как договаривались, — в смешных пижамах, с самодельным глинтвейном, за просмотром выученной наизусть, но не утратившей своей магии американской классики. Сакура произнесет реплики за Одри, а Ино — за него. Она всегда выбирает говорить за него.       Сакура доплелась до кухни, подпирая собой стены, — а что, вдруг упадут? Она достала муку, яйца и долго не могла найти приборы — и пока открывала ящички, один за другим, услышала звон, скрип, возню в коридоре и улыбнулась: у Ино были свои ключи.       Квартира досталась Сакуре от бабушки, при тех самых печальных обстоятельствах, рассказ о которых ограничивается вздохами и излишними соболезнованиями. Правда, рассказ Сакуры, если бы она за него взялась, вышел бы нетипичным: умерла бабушка по линии отца, и ни с Сакурой, ни, тем более, с ее матерью она с момента развода не общалась. Никогда не помогала и потребности в семейном тепле, по крайней мере, от них не испытывала.       Отец Сакуры собрался «переоткрывать» или «создавать» себя: собрал рюкзак и уехал в Амазонию. Сакуре было пять, и больше отца она не встречала. Ни полиция, ни суд, ни международный розыск его тоже не встретили, иначе Сакура продолжала бы ночевать в общежитии, делить комнату не с Ино, а с какой-нибудь первокурсницей, не имеющей представления о личных границах. Ино, впрочем, так же невозможно много и часто нарушала физическое пространство, но ее Сакура любила и ничего не могла с собой поделать.       Ино влетела в ее жизнь и на ее кухню, и выглядела, будто только вернулась с того острова, на который Сакура так и не накопила. Сама Ино два года, как не жила в общежитии, с тех пор, как съехалась с Кибой, парнем с экономического: их факультеты глядели друг на друга через дорогу. С Кибой в последнее время не ладилось, и Сакуре казалось, что до Ино только сейчас стало доходить, что она встречается со студентом, а конфетно-букетный период у них и так слишком затянулся, и невозможно провести в облачной неге всю жизнь, никаких сил в производство этой неги не вкладывая.       Ино обняла ее со спины и чмокнула в висок. Сакура в очередной раз предупредила о простуде, но Ино в очередной раз проигнорировала и сбросила связку мандаринов на стол, не заботясь, что так могла задеть посуду.       К Ино простуда не липнет: в ней жизни хватит на двоих. И Сакура давно принимает это как должное и даже не завидует.       — Помогай, — Сакура кивает на продукты и ждет очередную отмазку и предложение заказать праздничный стол по Интернету.       Но Ино отвечает другое:       — Я на пару минут заскочила. В машине ждут.       — Такси? Или ты заставила Кибу взять на себя кредит? — глухо смеется Сакура, оборачиваясь и опираясь на столешницу.       Ино мрачнеет и блуждает по кухне, цепляясь взглядом за все подряд, лишь бы не смотреть Сакуре в глаза. Наконец, неуверенно выдает:       — У Саске своя.       О чем она говорит? Откуда взялся Саске? И почему в ее словах Сакура слышит оправдание?       — Но ты же больше его не любишь? — Ино смотрит ей в глаза, и Сакура видит в них и мольбу, и святую простоту, и твердую уверенность, что нет, больше не любит. Только это неправда. Ино хочет видеть то, что ее обезопасит, но она не дождется.       И Ино продолжает, не понимая или, наоборот, отчетливо понимая, что режет по живым тканям, что может убить:       — Кажется, мы вместе.       «Кажется, мы вместе», — ничего глупее Сакура не слышала.       Кажется, ей прострелили голову: пуля вошла в правое ухо, а вышла через левое.       Саске Учиха не может быть ни с кем вместе. Саске Учиха всегда один.       Ино выглядит обеспокоенной, в один широкий шаг подскакивает к ней:       — Сакура, ты в порядке? — рассматривает лицо подруги, пытаясь предугадать реакцию.       Реакция одна.       Какого черта?       Ино суетится рядом, отбирает венчик, сбрасывает его обратно в миску, пробует ухватить Сакуру за руки, но та не дается. Ино тараторит, как умалишенная, а это ведь она из них двоих здорова и счастлива.       — Я не хотела тебе говорить, но подумала, что много времени прошло, и ты о нем не говоришь, а значит, ты его больше не любишь. Ведь правда, не любишь?       — Правда.       — Точно?       — Да.       — Слава богу, — Ино выдыхает, удостаивает подругу своей невесомой улыбкой. — Ты даже не представляешь, как я боялась тебе говорить. Здорово, что мы можем обсудить это как взрослые люди.       — Неправда, — бормочет Сакура.       — Что?       Сакура не понимает, как…как и когда такое произошло? Что она проглядела? Саске вернулся из Штатов какой-то месяц назад, они виделись в компании всего пару раз, и Сакура была с ним мила, но неназойлива, нет, она выглядела дружелюбной и самодостаточной, возможно, даже уверенной в себе, — она так хотела показать ему, что изменилась, что больше с ней не возникнет проблем, что она сможет стать полноправным партнером по жизни, с которым весело и легко.       Когда он успел связаться с Ино? Или когда Ино перешла в атаку? Нет, Сакура решительно не понимает, когда она ошиблась, когда все это произошло. Неужели пока она задыхалась в собственном кашле и бредила в температуре, которая у нее теперь вместо жарких стран?       — А Киба? — вспоминает Сакура. — Он как воспринял?       Ино молчит. Ино опускается на кухонный табурет и рассматривает свои не по-зимнему тонкие колготки. Или это такие чулки? Для Саске.       — Он ещё не знает? — догадывается Сакура. — Ты его обманываешь?       Она даже повышает голос, так что Ино, испугавшись, вскакивает и защищается:       — Нет, ты что! Он знает, что мы не подходим друг другу. Мы и не жили всю последнюю неделю, не виделись, и он не звонил.       — И раз он не звонил, ты прыгнула к Учихе? — раздражается Сакура.       — Нет! — восклицает Ино. — Оно само произошло. Ты знаешь, — она пытается подобрать слова, — мне кажется, что все так и должно быть, все к этому и шло. Все это правильно, и, возможно, рано, но, возможно, стоит и вещи перевезти.       Вещи перевезти…значит так далеко?       Так далеко и так быстро.       И что за чушь Яманака городит про «должно быть»?       Он же в школе ее не замечал. Он в школе никого, кроме себя, не замечал. Он был умный, а Ино на уроках не блистала, только на физкультуре, и Сакуре всегда казалось, что Учиха Саске, он больше про содержание, чем про оболочку. Хотя с чего это она взяла, что у Ино нет содержания? Она же с ней дружит. Ино — общительная, веселая, легкая на подъем, и бьет она сразу по двум фронтам: как соседская и как роковая. А Сакура, что может предложить ему Сакура, кроме свой безраздельной бесконечной любви?       И тут ей становится до смешного интересно другое:       — Какой фильм будем смотреть?       — Сакура… — подруга смотрит на нее с жалостью. Ино не настолько черства или глупа, как хотелось бы. Тогда у Сакуры появился бы повод вывалить на нее все агрессию разом, забросать ее мусорными пакетами. Но Сакура контролирует себя до такой степени, что спрашивает:       — Боюсь, «Касабланку» в девятый раз ты не осилишь или нет, нормально?       — Сакура, я не могу.       Ино стоит перед ней будто голая, со всеми своими открытыми чувствами, которые далеко не так идеальны, как ее фигура, зато без женских хитростей, без примочек и украшательств. Ино с Сакурой, пусть и запоздало, но честна, и за это Ино стоит сказать «спасибо».       Но Сакура чувствует не одну только ревность. Ей становится обидно.       Ее прокатили. Ей предпочли другого.       Два особенно важных для нее человека счастливы. Но счастливы они без нее.       — Слушай, не шути так, — Сакура настроена серьезно. — Мы всегда встречали Новый год вместе. Киба — на Рождество, я — на Новый год.       — Я буду с ним, — бросает Ино.       «Вот так и пойдет дальше, — усмехается себе Сакура. — Вот к этому теперь привыкай».       И ей хочется обидеть Ино в ответ, и она выплевывает через силу, и наружу выходит хрип:       — Тогда зачем пришла?       — Ну как же? — удивляется Ино, и в лице ее, правда, искреннее недоумение. — Поздравить. Надо.       Конечно, по другому и быть не могло. Они же лучшие подруги, названные сестры, и они никогда не позволят мужчине изменить этот уклад, встать между ними. Удобно так думать, когда ты в победителях.       — Надо?       — Сакура, не цепляйся к словам! Ты ходила к врачу?       Ино одновременно злится и выражает заботу, психует и беспокоится — это она умеет.       Но тут лукавит. Ино прекрасно знает, что ни к кому Сакура не ходила. Ее подруга, почти дипломированный психолог, специалист по девиантному поведению, многие годы избегает врачей. Она готова помогать другим, но не себе.       — Надо было взять побольше мандаринов.       — Да, надо было. Надо.       Только Сакура просила апельсинов. Пирог с апельсинами.       — Я в другой раз захвачу, — обещает Ино, прикидывая, когда может случиться «другой раз». Ее планы несколько подредактировали. — Может, мы к тебе вдвоем заглянем, посидим на кухне.       — Выметайся, — просит Сакура, и силы в ее голосе нет.       — Эй, ты чего?       Ино моргает так, словно стряхивает с ресниц неприятный осадок.       — Я болею, ты заразишься, — растолковывает и лжет Сакура, — а ты заразишь Саске, а у него здоровье хлипкое, умрет ещё под Новый год, а я виновата буду.       — Что за бред, — противится Ино. — Саске тебя не съест.       — В этом я не уверен, — слышат обе девушки и поворачиваются на звук.       Сакура смотрит на мужчину, что стоит в дверях ее маленькой кухни, и не понимает, что происходит. И хочет набросится на Ино, избить ее за то, что забыла запереть. Но при Мадаре Учиха истерить нельзя. При нем и дышать нельзя, но вопреки рассудку, Сакура выдает, что думает:       — Вы-то что здесь забыли?       Как будто он когда-то у нее был. Пора бы прекратить озвучивать неосмысленное.       Мадара Учиха усмехается, по-хозяйски отодвигает ближний стул — единственный стул среди табуреток — и неспешно усаживается, поправляет пальто. Снимать его он явно не собирается.       — Начнем с того, что мой племянник — идиот.