Он был хорошим человеком

Впрочем, даже в Насыпном Нагорье было кое-что, достойное внимания. Это «кое-что» состояло из множества слоев черной, серой, снова черной шерстяной ткани, между которыми виднелись седые волосы и быстрые внимательные глаза. Ее звали Батильдой Бэгшот, и она была поистине исключительной волшебницей. К примеру, Батильда являлась автором всех учебных пособий по истории магии, используемых в Хогвартсе на протяжении кто знает какого времени. Кроме того, она обладала уникальной даже для ее возраста способностью утрачивать память, зрение и слух, как только разговор заходил о двадцати-тридцати галеонах («Батильда, но мы же договорились, ты вернешь не позднее Бельтайна?») или мелких нарушениях правил сбора магических растений. Утраченные навыки с лихвой возвращались, когда хозяйка того пожелает, или же при словосочетании «вишневая наливка» (универсальное средство, выработанное самим Альбусом). Их знакомству способствовал донельзя забавный случай. На третьем курсе, после очередного особенно неудачного плана по спасению отца -такого, что даже Аферборт его высмеял, — Альбус пришел к выводу, что общество может выжить только при полном разрушении существующих устоев. Революция должна была коснуться всех сфер жизни, начиная от принципов преподавания в Хогвартсе и заканчивая отношениями между мужчиной и женщиной, пусть Альбус уже и начинал подозревать, что его взгляд на эти отношения какой-то не слишком правильный. Не последнее место уделялось магглам как балласту, от которого надлежит избавиться, введению тайного голосования при выборе старост факультетов и эмбарго на носки из овечьей шерсти. Задуманный изначально манифест подвергался бесконечным правкам; сорок пять страниц были безжалостно сокращены до тридцати, потом до одиннадцати, потом Альбус не выдержал и поделился секретом с кем-то из сокурсников. В результате этой кооперации из манифеста исчезли положения о магглах и балласте, но зато добавились иллюстрации таких аспектов отношений между мужчиной и женщиной, которые делали невозможным распространение манифеста среди широкой аудитории. К середине летних каникул напряжение достигло пика. Аберфорт жаловался, что научные изыскания брата мешают ему спать, а Кендра настоятельно советовала «снизить градус остроты». В результате Альбус вычленил из манифеста то, что относилось к магической науке, решив, что к остальному мир пока не готов. После этого он провел еще несколько ночей, попеременно комкая и расправляя листы пергамента, переписывая, зачеркивая, впадая в отчаяние и удивляясь собственной сообразительности. В конце концов реформаторская инициатива была реализована в июльском номере «Трансфигурации сегодня» под названием «Строфариевые [15]: наблюдатели или участники?». В статье было почти полторы тысяч слов, за которые ему полагалось порядка трех галеонов, которые так и не выплатили. Понятное дело: кто сейчас финансирует периодику? Аберфорт первым заметил статью и сообщил, что «гора разрешилась от бремени мышью». Пытаясь выхватить из его рук газету, Ариана столкнула креманку с апельсиновым джемом. Оба хохотали до слез — надо заметить, безо всякого злорадства, — а мать сметала осколки веником и вытирала размазанное по полу варенье уцелевшими кусочками газеты (Персивалю было бы очень приятно. Он...). «Был хорошим человеком», — додумывал за нее Альбус. «Трансфигурация сегодня» всячески поощряла взаимодействие между читателями и корреспондентами. Как и в других статьях, в последнем абзаце «Строфариевых» указывались имя и адрес автора — на случай, если кто-нибудь пожелает с ним связаться. Единственным желающим оказалась Батильда Бэгшот — на следующий же день она лично познакомилась с автором и не сочла за труд указать на погрешности в формулах, которые Альбус принимал за погрешности в собственных аналитических способностях. Как выяснилось, эти ошибки возникали из-за недостаточной изученности свойств объектов заклинаний, которая, в свою, очередь, была вызвана игнорированием важнейшей из наук — истории магии. А ведь именно история магия аккумулирует опыт предыдущих поколений...[16] Вот пустырь, а сразу за пустырем — дом Батильды, — удивительно, как он раньше не замечал. Она пригласила его в гости в воскресенье, тридцать первого июня, и, хотя в июне обычно было всего тридцать дней, Альбус не преминул воспользоваться приглашением. Увидев его на пороге, Батильда искренне удивилась, словно впервые его видела, однако взяла себя в руки, пригласила войти, даже угостила основательно пригоревшим морковным пирогом. Если запивать молоком, то пирог казался очень вкусным — с хрустящей корочкой. Батильда рассказала, что когда-то в совершенстве владела основами трансфигурации, но сейчас, конечно, уже ничего не помнит — к сожалению — или к счастью. Если он решит еще раз зайти, пусть оповестит заранее, а вообще, на будущее лучше назначать встречи через секретаря. Альбус подавился молоком, зачем-то машинально спрятал наименее подгоревший кусочек пирога в карман пиджака — из чистой шерсти, между прочим — и полдороги домой обдумывал наиболее эффективные (или эффектные) варианты суицида. Через полчаса, впрочем, решил ограничиться посланием Эльфиасу с подробностями пережитого унижения и клятвами, что больше никогда в жизни не постучит в дверь Батильды. На следующее утро он обнаружил, что кусок морковного пирога двигается с необычайной для сладкой выпечки скоростью и с удовольствием завтракает шерстяной подкладкой кармана. Век куска морковного пирога оказался недолог, по правде сказать, его укоротила Ариана, решившая как-то устроить поздний ужин, и через неделю Альбус не то что стучался — был всерьез готов выломать дверь дома миссис Бэгшот. Этому предшествовало некоторое количество попыток просто заглянуть в гости, как поступил бы любой хороший человек; подсунуть записку под дверь; запустить бумажную птицу-письмо в окно и наконец — предъявить требование немедленно продемонстрировать формулы трансфигурации, запрещенные к изучению в Хогвартсе. Это было отчаянным шагом — настолько отчаянным, что Альбусу по предъявлении пришлось немедленно удалиться переживать в район грядок брокколи. На веранде хохотала Батильда, приглашенный в качестве моральной поддержки Аберфорт обзывался филиалом госпиталя Св. Мунго, а из-под двери, очевидно, соревнуясь друг с другом, прорастали спаржа и вьюнок, оплетая носик бумажной птицы — театр абсурда, не иначе. Тем более забавным было то, что совершенно искренне завороженным талантами Батильды оказался Аберфорт. Он спрашивал: «Ну что, сегодня идем?» — идем к Батильде, конечно же — идем самозабвенно копать грядки, пока Батильда как по нотам рассказывала о разном. Например, о том, что болотные огоньки не совсем разумные, но, если все сделать правильно, — очень послушные существа. Их можно вызывать, последовательно добавляя в стоящий на огне котелок петрушку, шалфей, розмарин и чабрец. Довести до кипения, и снова — петрушка, шалфей, розмарин и чабрец, а потом опять — шалфушка, петрей, чозмарин и разбрец, и опять... [17] На этом месте Аберфорт ронял лопату и, открыв рот, смотрел на Батильду, Альбус не мог сдержать смех — хотя он дорого бы дал, чтобы посмотреть, чем закончится такое колдовство. Как будто мало им было издевательского шепота — а чаще всего и не шепота — за спиной. Мало чувства постоянного и — в полном объёме — одиночества среди судачащей толпы, недомолвок и намеков, и этих чертовых писем, которые братья писали друг другу, а осторожная администрация Хогвартса пересылала адресатам, не редактируя, только потому, что они сами по себе уже не содержали никакого смысла. В период сочинения манифеста Альбус где-то прочел о заклинаниях, при помощи которых можно превратить соль в воду — быстро, но совсем ненадолго. Кажется, мелькала заметка в «Трансфигурации сегодня» — там, правда, не говорилось о последствиях для соли, воды и человека, это употребившего. Альбус решил запомнить это заклинание. А потом еще одно и еще. Чтобы однажды провести эксперимент, быть может, либо поразмышлять на досуге. «Шалфушка, петрей, чозмарин и разбрец». Аберфорт ругался и шел домой. — Передай привет Скарборо от одной старой ведьмы! — кричала ему вслед Батильда. И, наблюдая, как соль все-таки превращается в воду, уже тише добавляла: — Твой брат станет хорошим человеком. Таким как ты. А когда хороший человек идет на войну, он нуждается в союзниках. У тебя есть союзники? Не похоже. Так что хватит болтать,— хотя болтала только она, — и бери лопату. Завтра к обеду мы здесь посадим душистый горошек, а возле забора — дельфиниумы. И не забудь полить землю как следует! Конечно, уже на следующий день, ближе к обеду, забывший насмешки Аберфорт кидал землю с клумбы в окно спальни Батильды — такая у них была шутка. Альбус быстро потерял уверенность в том, что «хороший человек» — это комплимент, особенно после нескольких дней безудержного вскапывания, разрыхления, принеси воды, подай табак, говори тише, перестань задавать вопросы и — черная курочка меня заклюй, ты видел когда-нибудь, чтобы овощи так быстро бегали?! [18] Зато Альбус снова и снова спрашивал о причинах несовершенства магического мира и периодически начинал цитировать «Молот ведьм». Батильда объяснила, что на самом-то деле необходимо соблюдать особенную пропорцию присутствия магии в мире магглов — один к пяти. Именно в таком соотношении она мешала пустую болтовню с по-настоящему ценными сведениями — это был ее способ «держать» аудиторию, и Альбус не мог не взять его на заметку. Сначала он попробовал применять этот нехитрый навык к матери и вскоре с изумлением понял, что у него получается. Во всяком случае, вопросы, кто вытоптал грядку со сладким горохом, а также что и по какой причине Альбус трансфигурировал приблудную собаку в крупный рогатый скот посреди огорода, она перестала задавать, запутавшись. Хотя поначалу и пыталась давить материнским авторитетом и напоминанием о запрете на сложные заклинания для несовершеннолетних вне школы. Поздней колдовать школьникам на каникулах запретили вовсе, потому что даже из бытовых чар сообразительные либо слишком не сообразительные ребятишки могли сотворить практически что угодно. С Аберфортом использовать эту уловку получалось хуже, потому что половину болтовни брата он по-братски пропускал мимо ушей, но каким-то особым образом умудрялся вычленять из всего сказанного именно те моменты, которые должны были быть особенно незаметными, а еще задавал слишком неудобные уточняющие вопросы. Это у них было семейным, как с огорчением отметил про себя Альбус. Над развитием умения быстро находить туманные ответы на уточняющие вопросы Альбус решил поработать дополнительно. Этот простой бытовой опыт дал Альбусу бесценное знание, которое он и ранее использовал, но больше интуитивно: знание о том, что к разным людям должен быть применен различный подход. И если подход к Батильде заключался в выражении искренней любви к истории и вишневой наливке, то подходы к другим людям порой искались гораздо дольше, так как могли не быть столь же очевидными. С тех пор этот поиск стал для Альбуса не столько неосознанными житейскими наработками, сколько одним из предметов научного исследования, наряду с изучением влияния галлюциногенных растений на магические способности и поиском новых заклинаний в области трансфигурации неживой материи в живую. Правда, после того, как мать обнаружила в сарае, где обычно лежал ее садово-огородный инвентарь, полусобаку-полуграбли, она попросила больше таких экспериментов, хотя бы вне Хогвартса, не проводить. Впрочем, не проводить эксперименты Альбус не мог — инстинкты толкали его на этот путь снова и снова. Сотни бессонных ночей, исписанных свитков пергамента, тысячи ошибочных или неполноценных идей и выводов — иногда ему казалось, что только Геллерт по-настоящему понял его абсолютно во всех устремлениях, даже в тех, думать о которых Альбус сразу после Манифеста стал себе запрещать. А Батильда все рассказывала и рассказывала: про ворон в пироге для короля, про юных танцовщиц, прячущих под длинными юбками копыта, про деревья, однажды ставшие буквами по желанию величайшего из волшебников, про заключенных Азкабана. И про смерть — Батильда рассказывала про Смерть, которая не только отнимает, но и может одарить. Альбус, конечно, и раньше читал эту сказку, но лишь благодаря Батильде задумался о том, какой смысл несла история о Дарах Смерти и том, кто бы на самом деле сумел принять подобные Дары. Однажды, после очередной своей истории, на этот раз о появлении Азкабана, Батильда попыталась обучить Альбуса заклинанию Патронуса, но, конечно, безуспешно. «Нужно использовать самое светлое твое воспоминание, — говорила она. — Что самое хорошее случилось в твоей жизни?» Альбус вспоминал премию в области алхимии, напечатанную статью, но всё это было не тем, чем нужно. А потом он вспоминал колодец, качели, Ариану и несколько раз переписанные, а затем вычеркнутые из Манифеста абзацы про магглов... Нужно ли говорить, что так у него не получалось даже свечения, не то что образа Патронуса? Какое твое самое приятное воспоминание, Альбус Дамблдор? Будучи дотошным юношей, Альбус перебрал все свои детские воспоминания, по крайней мере, так ему тогда казалось, но, судя по всему, если у него и было такое воспоминание, оно не относилось ни к Насыпному Нагорью, ни к Годриковой Впадине. И вряд ли оно могло появиться здесь в ближайшее время, потому что дома уже давно ничего не менялось. Ариана не терпела сбоев в однажды заведенном механизме: запеканка вместо рыбных палочек на ужин в пятницу, новое платье взамен привычного, уже правда повисшего клочьями, незнакомый человек на пороге их дома — все это было сбоями, а, значит, угрозой — и Ариана боролась как могла. В первый раз пятикурсник Альбус применил Обливиэйт на новом молочнике-маггле, который стал свидетелем срыва его сестры. Мать в тот момент уже смогла увести Ариану в сад, где они вдвоем строили качели из всего, что попадалось Ариане под руку — это ее успокаивало. Альбус искренне надеялся, что его неумелое заклинание не нанесло истеричному мистеру Пиккерсу слишком большого вреда. «Уверен, что искренне?» — не раз насмешливо спрашивал его поздней Геллерт. И Альбус не находил, что ответить на этот простой вопрос. В год перед ТРИТОНами жизнь, казалось, начала налаживаться. Затем Альбус успешно сдал экзамены, и они с Эльфиасом начали планировать небольшую экскурсию, а тут уж точно было не до центровки драконов или жалоб на жизнь. «Пишу только тебе, поскольку это такие пустяки, что не стоит беспокоить маму. Как дела у Тэсс? Слышал, у нее появились дети, и ты укрывал их собственным одеялом, пока они не съели его до бахромы, как собственно, и полагается козлятам. А, правда, что ты запрещаешь поливать капусту холодной водой и собственноручно расчесываешь Тэсс? А ты знаешь, что мама над тобой посмеивается? Но все равно очень гордится — называет тебя „своей породой“ и говорит, ей есть, на кого оставить нашу маленькую ферму. Мы с Дожем (он совершеннейший зануда, еще больше чем я, если ты можешь такое вообразить), собираемся в маленькое путешествие (кругосветное — зачеркнуто). Старт в начале июня откуда-то из Греции — Гравамуса или Халакики — я их совершенно не различаю. Мы скоро вернемся, так что потрудись, пожалуйста, повторить темы за предыдущий курс, потому что новый профессор просто зверь, а я буду спрашивать еще строже, чем он. И не забывай читать Ариане что-нибудь новенькое. Ей нравились „Сказки барда Бидля“. И не смей писать мне в ответ, что она все равно ничего не понимает. Иногда мне кажется, что она понимает больше, чем я и ты вместе взятые. Кланяюсь маме, целую Ариану между рожек и за левое копытце, Тэсс — в щечку, а тебе жму руку». Аберфорт на самом деле не забывал читать сестре на ночь. В ночь после похорон матери он тоже ей читал, но Ариана отказывалась слушать — впервые на их памяти, только твердила «мама, пудинг, мама пу-мама...». Альбус старался не думать о том, что же всё-таки произошло. Возможно, мать отказалась дать Ариане пудинга, когда той его захотелось. Альбус пригласил мистера Перкинса и его дочерей на похороны матери. Впоследствии он считал это одним из самых благородных своих поступков, хотя совершил его спонтанно. Просто разбирал вещи, пока Аберфорт отвлекал Ариану, наткнулся на тот самый тайничок, который уже едва вмещал все письма, написанные мистером Перкинсом его матери. Пытался было читать, но не смог, даже заплакать так и не смог, но зато вся злость в тот вечер, как ему казалось, выгорела в нем. Злость на мать, вероятно, отвечавшую взаимностью человеку, который принес в их дом страшную весть. Злость на судьбу, на магглов, на человеческую жестокость и бессмысленность случайностей. Он глянул на адрес, указанный на конверте, около получаса писал письмо, то зачеркивая и сжигая, то заново повторяя уничтоженные фразы, а затем ушел на задний двор, где, помимо загона для коз и подсохших кустов томатов и горошка, располагался маленький домик — совятня. Его они с Аберфортом построили сообща пару лет назад, чтобы больше не держать во время каникул школьных сов в клетках. Аврор Перкинс приехал с обеими дочерьми. Они вытянулись, похудели и больше не таскали друг друга за волосы при любом удобном или не слишком удобном случае. Старшая, Майя, стала весьма хорошенькой особой, на которую Аберфорт не мог не поглядывать и поглядывал бы гораздо больше, если бы не трагические обстоятельства их встречи. Младшая, Мартина, напротив, напоминала мальчишку, внешностью и повадками она пошла в отца и тут же попыталась взять в оборот Ариану, так что Альбусу приходилось быть настороже. — Это ваше, — первое, что сказал Альбус аврору Перкинсу. Коробка с письмами в крупных ладонях Августа казалась до смешного маленькой. Он сжимал ее так, что мог бы расплющить. И, запинаясь, обещал помочь, чем может, говорил, что он всегда им помогал, что Кендра не хотела им говорить, потому что не думала, что ее мальчики смогут понять. Что он так жалеет. О многом жалеет. О большей части своей жизни, пожалуй. Вы точно не знаете, что случилось? Как Кендра могла вот так... колодец, ведро с водой, зачем ведро, если есть заклинание. — Заткнитесь, — попросил Альбус. — Вам чаю? Чай с танцующими листьями мяты со своего огорода заваривала Батильда Бэгшот. И она разговорилась с аврором Перкинсом, но Альбус не слушал, о чем они говорили. Внутри его звенела натянутая струна, закрепленная где-то внутри черепа одним своим краем и в районе солнечного сплетения — другим. Выпрямляться, чтобы натянуть ее, было больно. А еще — опасно. И когда, играя, младшая Перкинс толкнула Ариану, та сильно ударилась ногой об угол стола и завизжала, да так, что Август, Батильда и Аберфорт наперебой бросились ее успокаивать, каждый по своей причине, Альбус не двинулся с места. Он только чуть ссутулился, чтобы натянутая внутри него струна не порвалась, и он не сорвался и не начал бить сестру головой об стену, пока Ариана не перестанет дышать. Торжественный возврат коробки с письмами происходил на глазах у всех, но истинный смысл произошедшего, пожалуй, не укрылся только от Батильды. После того, как все разошлись: Перкинс с девочками на станцию, взяв у Альбуса обещание писать, если что-то понадобится и просто так, Аберфорт — читать Ариане сказки и прикладывать к ее опухшему колену уксусные компрессы, так как ударилась она и правда довольно сильно, — Батильда осталась, чтобы помочь Альбусу убраться на кухне. Вернее, убиралась она одна: следила, чтобы чашки не лезли в раковину без очереди и не отталкивали посуду поменьше, указывала венику, где еще осталась пыль — Альбус же сидел, опустив голову на руки, и бормотал что-то себе под нос. — Ты думаешь, — спросила Батильда как бы между прочим, — ты думаешь, что это все могло начаться, когда твой отец еще был жив.... то есть, я хочу сказать.... был на свободе? Нет, не могло. Не могло. Альбус поднял голову — впервые за весь вечер. Ему показалось, что струна чуть-чуть ослабла. В тот год, когда матери не стало, Альбуса начало тошнить от пудинга. Сердобольные соседки — а в таком маленьком поселении, как Годрикова Впадина, все друг другу немного соседи, и даже если живут через три улицы, они все равно в курсе, как вы назвали первенца и в каком платье вас понесли на кладбище, — сердобольные соседки приносили «бедным детям» столько угощений и сочувствия, что тошнить начинало и от первого, и от второго. Что касается Аберфорта — он никогда не «корчил из себя правильного», а потому молча разворачивался и уходил, обычно в гости к Батильде, когда пудинг начинал застревать в горле, а сочувствие лилось из ушей. Что касается Альбуса — он был «такой правильный юноша», такой хороший, вежливый, такой мягкий и обходительный, несмотря на все напасти, что свалились ему на голову. В общем, он не пытался сбежать, он выслушивал всех тетушек, с достоинством благодарил. Много позже он испытал сильнейшее дежавю, глядя на поведение своего студента, такого правильного, вежливого, обходительного. Звали этого студента Томас Марволо Риддл.