Они

Они – двумя половинками одной медали, непонятно только: золотой или серебряной. Она дома. От этой мысли хочется смеяться радостно и не переставая ни на минуту. Хочется обнимать всех, кого встретишь, и шутить для себя только – так, что остальные и не поймут никогда. Женя приезжает раньше всех, списывает на акклиматизацию, но ей не терпится на самом деле вдохнуть родной воздух, прочитать с детства знакомые названия и поболтать на русском, так, чтобы с легкостью рассказывать, что думаешь и чувствуешь, а слова – порой острые, порой воздушные, сливочные будто – перекатывались на языке. Есть и еще одна причина, но она себя не оправдывает в итоге: два дня до соревнований, а Алины нет по-прежнему. Кремовое платье на жеребьевке не для всего мира – для нее, чтоб увидела всю красоту, чтоб пожалела, может, о брошенных в лицо, в раскрытые шоколадные глаза словах, сентябрьских, по-осеннему холодных уже: – Предательница! Женя знает: это от обиды, расстройства из-за неудачного проката, но все же ножом в спину, острыми иголками в легких и резкой, ослепляющей болью в груди – там, где билось секунду назад ее сердце. Она читала такое на самом дне интернета, от тех, кто с ее переездом не смирился, кто только и умеет, что оскорблять, а в реальности жалок до невозможности. Но то другое – то неправда. А в Алининых словах ярким всполохом истина, горькая по-прошлогоднему реальность, в которую она больше всего на свете боится провалиться. Не опять. А в Алининых глазах отчаяние и вопросы без ответов, и Женя не понимает, правда все это или просто ее собственное отражение. Может, это отправная точка, с которой все сначала по кусочкам посыпалось, а потом разом в бездну рухнуло? Они – звоном разбитого стекла и стуком колес приближающегося поезда. С этого дня будет по-другому. Женя верит твердо, шепчет раз за разом на тренировках, перед сном и как только открывает глаза утром. Она все может. Все слетает, идет не по плану. Женя не готова. Потому что когда она сталкивается с таким знакомым упрямым взглядом, когда видит ставшие, кажется, еще тоньше руки и нездоровую бледность лица Алины, внутри что-то взрывается ало-черным, цвета нового платья к короткой, и исчезает. Она четырнадцатая, а Алина – хрупкая, стеклянная, идеальная – первая. И дело здесь не в программе, не в тренере и не в подготовке. Дело в движениях – равнодушных, ломающихся, в глазах – усталых, больных, в улыбке – блеклой, ненастоящей. И как бы они не старались, из замкнутого круга им не вырваться, ведь замкнут он друг на друге. Между ними тишина глухой стеной, и так страшно пораниться в попытке ее перепрыгнуть. Потому что души у них уже поломаны, а впереди мерцающей дымкой неизвестность. Темный кофе в кружке чуть пенится, горчит на губах. В наушниках нежно-меланхоличное сменяется драматичным. Женя выдавливает улыбку, когда кто-то проходит мимо, кивает на слова поддержки и по нескольку раз за минуту проверяет телефон. Ничего. Экран горит только ее надрывно-отчаянным: «Почему?». Ответа в этот вечер она не получает. Они – оглушающими аплодисментами, молитвами и проклятиями. После произвольной все переворачивается, запутывается совсем, но Женя точно знает: у нее был один из лучших дней, а у Алины – один из худших. Они будто меняются местами, неделимые, друг от друга зависимые. Женя катает не безупречно, но прекрасно: танго – холодное, сдержанное – превращается в страстное, огнем горящее, зрители подхватывают; все вокруг живет, бьется, и она замирает на мгновение под цветочным дождем, чувствуя, как возвращается давно забытое ощущение триумфа. Она дома. Алина рассыпается на ноты, на громкие мажорные такты и настораживающе-звенящую мелодию. Не получается совсем. Этери наблюдает равнодушно за заведомо проигранной борьбой, Глейхенгауз лицо руками закрывает. И чем больше срывов, тем больше она вживается в образ – отчаяние и страх в каждой черточке лица. Женя смотрит из-за бортика, не упускает ни малейшего жеста. Четыре минуты ее сердце почти не бьется. Зал колеблется удивленным шепотом, взрывается возгласами поддержки. Алина оказывается не идеальной, не лучшей вовсе и уже все не так просто. Но это не сейчас, позже. Единственное слово с Жениных губ срывается беззвучно совсем: – Держись. Алина не услышит, конечно. И после мимо пройдет, не удостоив ни словом, ни даже взглядом. Зато поздно вечером телефон вдруг загорается бледно-голубым; Женя его хватает судорожно, чуть не роняя, и читает ответ, столь долгожданный: «Все, что со мной происходит, – из-за тебя и для тебя». – Для тебя… – повторяет шепотом, улыбка на губах расцветает. Они – моментом, которого никогда не было. Самое тяжелое – пережить ночь, когда мысли, глупые, недопустимые, скользят в темноте, пробираются в голову, заставляя раз за разом прокручивать происходящее и бормотать постоянно: «А что, если?...». В такие часы сделать ничего нельзя уже – все равно поздно. Надо просто отпустить. В день показательных все расслаблены; теплый смех отовсюду и новый год уже в воздухе. Женя каждым мгновением наслаждается: обнимается с подругами, которых не видит месяцами, шутит с мальчишками. Все хорошо. Все хорошо, пока они с Алиной случайно не оказываются вдвоем в одном из коридоров дворца. Обе откатали уже, ждут общего выхода. Пауза повисает неловкая, звенящая в тишине. Сердце вдруг начинает биться сильно-сильно, почти до боли. Женя делает шаг – осторожный, неуверенный – и протягивает руку: – У тебя прядка выбилась. Алина не отстраняется. Вдыхает и, кажется, забывает выдохнуть, когда Женя аккуратно заводит непослушную каштановую прядь ей за ухо. Тонкие пальцы пробегают по бархатной коже, на мгновение задерживаются на щеке. В голове проносится: самая красивая в мире. У Алины в руках букет, и губы цвета роз, и так хочется прикоснуться… – Вот вы где, – Бетина из-за угла появляется ураганом, с вечными шутками и ярчайшей улыбкой. – Все нормально? Алина отступает резко, чуть кивает. Вытаскивает из кармана телефон, протягивает Жене: – Сфотографируй, пожалуйста. Вот так просто. Они – двумя половинками одной медали и не корейской, не ванкуверской, а отчего-то сочинской – прекрасной, но будто пробитой насквозь или зубами выгрызенной.