Ритуал

* * * — Не думаю, что смогу достучаться до тебя, но вдруг, — Альбус стоит за спиной. Снейп ощущает его присутствие так, словно тот уже касается его. Ожидание прикосновения — самая тягостная часть, но Снейп знает, что отвлекаться от помешивания варева в котле нельзя. Зелье булькает и тошнотворно воняет, всплывающие время от времени ингредиенты похожи на части расчлененного младенца — уваренные в состояние яйца вкрутую глазные яблоки, мелкие стрекозиные крылышки фейри. Измельчать их было нельзя. — Это несправедливо по отношению к тебе, мальчик мой. Сколько времени ты не выходишь из лаборатории? Острый старческий палец проводит по его позвоночнику, от копчика до лопаток, и Снейп задерживает дыхание, чтобы не выдать себя. Это особенно важно — не реагировать, даже когда руки Дамблдора обхватывают его за пояс, смыкаясь в районе паха. Одна рука — почерневшая, словно Альбус закоптил ее в камине, такая же иссохшая и шершавая. Снейп знает это, даже не опуская взгляда, а, кроме того, вскоре ощущает жесткое прикосновение к члену, словно тот прижали к древесной коре. Дамблдор прислоняется грудью к его спине, очень плотно, не давая пошевелиться, его губы у самого уха, а потому вонь зелья кажется теперь сладковатой. Но некоторые правила нарушать нельзя. И потому нельзя отвлечься и отреагировать, хотя вялый член в старческой изуродованной руке мучительно саднит. — Может, все-таки не все потеряно? — шепчет Альбус. И Снейп ощущает, как его выпускают из объятий, а потом слышит тихий стук коленок о каменный пол и чувствует, как тошнота подкатывает к горлу. Десять тысяч магических правил из древних извращенных сказаний, правил того, как вернуть жизнь тому, кому вернуть ее нельзя. Ласковый голос Альбуса пронзает до печенок. Снейп не поддается, когда его пытаются развернуть, деревянная ложка судорожно стучит в стенки котла. Еще тринадцать поворотов — и все исчезнет. Еще двенадцать, одиннадцать, десять... Дамблдор или то, что им сейчас является, частично втискивается между ним и котлом, колючая борода прижимается к члену и яйцам, и Снейп шипит от боли и отвращения. Пять, четыре, три... Еще сотня важных правил, которые стоит соблюсти — не говорить, не думать, не существовать. Зелье, приготовленное на грани между жизнью и смертью, зелье, снимающее любое заклятье. Любое. Три, два. Влажный язык очерчивает путь от головки до лобка. Один. Снейп резко отшатывается и хватает то, что стелется у его ног под личной Дамблдора, за изувеченную проклятьем Волдеморта ладонь. И сует в котел, прямо в кипящее варево — и чужую, и свою ладонь. Боль пронзает его, стремится импульсом по позвоночнику, выстреливает в каждое нервное окончание. То, что было Дамблдором, корчится у его ног, воет утробно, по-звериному, и Снейп вторит ему, видя, как чернеет его обожженная ладонь в кипятке, и как белеет старческая прокаженная. — Я не стану тебя убивать, — цедит Снейп. И, уже оседая и теряя сознание, в мутном свете видит лицо Дамблдора, слышит его слабый голос: — Северус? Что... что происходит? — Я подумал о своей душе сам, — отзывается Снейп слабо, и, слава всем богам, наконец-то перестает чувствовать что-либо навсегда. * * * — Не думаю, что смогу до тебя достучаться, но вдруг, — говорит Невилл. — И мне несложно заглядывать по пути, особенно учитывая, что ты всегда молчишь. Вот когда ты говорил — было сложней. А сейчас… Глаза у Снейпа пустые, как у фарфоровой куклы. И кожа такая же — бледная, она кажется туго натянутой на лицевые кости, нос выделяется горным хребтом. Невилл вспоминает Куллин-Хилс и торфяники вблизи, где прекрасно прижились некоторые холодолюбивые волшебные растения. Магглоотталкивающие чары там на каждом шагу, хоть Гебридские острова слабо заселены магглами. И там безумно холодно с июня по июнь. Невилл трясет головой, отгоняя неуместную задумчивость и память о реальном мире, и касается Снейпа, уже зная, что кожа его холодная — такая же постоянно холодная, как воздух в Куллин-Хилс. Снейпа не согревает ни одно одеяло, не согревают чары. Его обмен веществ сейчас едва ли не на растительном уровне, но Невилл — знаток ботаники, предпочитает не увлекаться зоологией, а потому подробностей не знает. Руки его матери — постоянно влажные от зелий, которым смазывают трещинки — тёплые. Кожа отца горячая, будто его все еще пробивает разрядами Круциатуса. А вот Снейп холоден, словно его метаболизм от рождения сходен со змеиным. — Это чертовски несправедливо, что ты здесь, в соседней с ними палате, — говорит Невилл, а потом, повинуясь желанию на грани метальной слышимости, садится рядом с тощим, прямым, словно палка, Снейпом, и обнимает его со спины. Сердце Невилла колотится так, словно он не то бежал, не то трахался, щеки опаляет стыд, но Невиллу все равно упорно кажется, что Снейпу не хватает чего-то такого. И эта мысль настолько глупа, что он предпочитает ее не думать, не пытаться раскрутить, просто сидит и держит холодного Снейпа в объятьях, словно так можно растопить ледяную корку и выпустить его на волю. Все, что помнил Невилл из пояснений колдомедиков — от интоксикации у Снейпа остановилось сердце. Не снабжаемый кислородом мозг так полностью и не восстановился после того, как сердце удалось запустить вновь. Но мысль о том, что Снейп покалечен не снаружи, а внутри, плохо осознается. В Хогвартсе он казался вечным. Неизменным, как безумные лестницы и говорящие портреты. Такое изжить сложней Волдеморта, как непросто прогнать из углов серые намеки на тень, хотя разогнать непроглядную тьму возможно и слабым светом. — Может, все-таки не все потеряно? — шепчет Невилл. — Хотя я, конечно, буду обходить тебя за много миль, если ты очнешься. Снейп, разумеется, остается неподвижным — и Невилл все-таки отшатывается, смущенно потирая лицо. Что на него нашло, в конце концов? А потом вскакивает с кровати, потому что Снейп внезапно сотрясается крупной дрожью и начинает биться в агонии. Но самое ужасное — он начинает вопить, и от этих воплей Невилл сам чуть не теряет сознание. Все остальное он будто видит со стороны — как хватает падающего на пол Снейпа, пытается прижать к себе, заставить прекратить так страшно дергаться, как перепугано шепчет: — Что... что происходит? Невилл не замечает колдомедиков, оттаскивающих его от Снейпа, не замечает, как выходит из палаты. Но чудовищный крик вдруг обрывается, и на Невилла наваливается смертельная тишина.