Белый

Белый. Чистый непорочный цвет. Цвет печали и уныния. Он был повсюду. Слишком яркий и режущий глаза белый цвет поглотил пространство. Уныние поглотило Дазая. Он недовольно поморщился, вглядываясь в пустоту. Он стоял посреди этого белого пространства и пытался понять, где находится, но всё тщетно. Уныние повсюду. Вязкое, липкое чувство пустоты обволакивало, больно вгрызалось в кожу под рёбрами, пытаясь прогрызть себе путь к сердцу и сожрать его. Сожрать вместе с внутренностями и поселиться там, в пустоте, ворочаясь белёсым клубком, похожим на дым, в горле и сгрызая даже воздух поступающий в лёгкие. От этого чувства хотелось бежать. И Дазай побежал. Быстро и без разбора, ведь нет разницы, куда бежать в пустоте. За ним длинным шлейфом стелились кроваво-алые лепестки. Они срывались с его запястий рубиновыми каплями и, превратившись в полёте в кристаллы, разбивались о белую пустоту нежными лепестками цветов. Дазай посмотрел на изрезанные запястья. Кровь перестала падать на пол. Тонкие алые струйки начали обвиваться вокруг руки, превращаясь в крепкие колючие стебли, на которых появились кровавые бутоны. — Нет, — прошептал Дазай, — Только не это... — он наблюдал как цветов становилось всё больше, как сыпались на белый пол их лепестки, — Нет! — отчаянно закричал он, пытаясь вырвать розы из своего тела. Отрывал их с кусками плоти и бросал на окрасившийся красным пол. Он уже почти не чувствовал боли, только как заведенный повторял: «Нет! Нет! Нет!». Он почувствовал, как роза вырастает у горла, обвивается вокруг шеи, впиваясь острыми шипами в кожу. Почувствовал как из-под её стебля потекла кровь, как воздуха стало не хватать. Он закашлялся, падая на пол, вцепился пальцами в шипы, не обращая внимания на боль, пытаясь ослабить хватку растения, но оно лишь сильнее душило его. Белый где-то впереди начал окрашиваться чёрным. Мир погружался во тьму. Мрак пожирал белый, вместе с ненавистными лепестками роз и Дазай был благодарен ему за это. Был благодарен ему за то, что мрак был таким голодным и жадным. В считанные секунды его окутала тьма и даже удушение стало терпеть проще в такой привычной ему темноте. Она была ему слишком хорошо знакома. Она была его спутником всю его жизнь. В ней он чувствовал себя в безопасности. Тишину нарушила музыка. Мелодичные звуки, которые издавал до боли знакомый инструмент. Виолончель. — Помнишь ты хотел, чтобы я исполнил для тебя мелодию? — послышался где-то позади голос и Дазай, игнорируя боль обернулся. Во тьме, в обнимку с инструментом сидел сам демон. Приручивший свою тьму и ставший её союзником, дьявол зовущий себя Богом. Дазай почувствовал как от нехватки воздуха кружится голова и посмотрел в ледяные глаза, сверкающие во тьме словно аметист. — Я исполню твоё желание, — произнёс Достоевский, — это будет мелодия сопроводившая тебя на тот свет. Дазай попытался закричать, но сдавившее горло растение лишь сильнее опуталось вокруг шеи. Он не боялся смерти. Он хотел, страстно жаждал её, но не желал, чтобы ею был сам демон Фёдор. Не хотел, чтобы его смертью стал тот, в кого он так глупо и безответно влюбился. Демон исполнял мелодию и смеялся, глядя как Осаму утопает в кроваво-красных лепестках. Он начал растворяться, медленно исчезать и лишь его смех звенел в ушах Дазая. — Смирись, ты утонешь в своих грехах. Или пойдёшь со мной, — он протянул руку. Осаму почувствовал как что-то больно укусило его за ногу и заставил себя посмотреть в ту сторону. И ужаснулся. Тьма обвилась вокруг щиколотки и превратилась в чёрную змею. Она показала раздвоенный, такой же чёрный как и она язык и снова укусила его. Откуда-то из темноты послышался рык. Дазай обернулся на звук и увидел, как во тьме сверкнули два красных глаза и белые клыки. В ту же секунду на него прыгнул огромный чёрный пёс и вцепился в руку. Осаму закричал. — Это твои грехи, — снова заговорил Достоевский, — я спасу тебя от них, только прими меня, — он подошёл к парню, — такая ужасная смерть не для тебя. И Дазай взял его руку. Схватился за неё, как за спасательный круг. Фёдор лишь ухмыльнулся и всё исчезло. С трудом удалось разлепить свинцовые веки. Взор застилала красноватая дымка. Где-то вдалеке послышалась тихая музыка и Дазай узнал в ней ту самую мелодию. Он огляделся и различил в полутьме очертания предметов слишком знакомой комнаты. В нос ударил запах сырости и плесени, где-то в углу раздался звук упавшей на пол капли воды. — С пробуждением, — с улыбкой произнёс Фёдор прямо над ухом Осаму, — будь спокоен, теперь я очищу тебя, дитя. — Дазай взглянул на него и наткнулся на тот самый взгляд. Холодный и жестокий, но такой прекрасный. В руках у Фёдора был бокал с красным вином, а на коленях лежала алая роза. Осаму показалось, что в бокале на самом деле кровь и он отвернулся, скривившись от отвращения. Достоевский лишь положил руку на его плечо и протянул ему вино. — Выпей. И Дазай послушался. Сел на скрипучей постели и принял бокал из рук Фёдора. Осторожно пригубил вино и с облегчением выдохнул. Алкоголь обжёг саднящее от крика горло и успокоил бьющееся слишком часто, словно рвущееся наружу сердце. У него ещё было сердце. У Фёдора оно отсутствовало. Он отдал его на съедение тьме, чтобы задобрить её. Даже сейчас он сидел, словно воплощение тьмы и тянулся к Дазаю. Окутывал его своей аурой мрака и дарил странные улыбки. — Спасибо, — тихо произнёс Осаму и протянул Достоевскому бокал, а тот лишь невесомо коснулся его губ своими. — Бог полюбил тебя. Не стоит благодарить его за это.