happy new... no

      Киришима не знает, когда это всё возникло, в какой именно момент его начало так плавить, так кидать буквально из жара в холод, давить изнутри и, кажется, очень медленно и постепенно убивать. А убивает ли это? От этого вообще умирают? Или нет? Всё ведь нормально, да? Ему в это упорно не верилось. Зачем ему верить в мысли о собственной смерти, это ведь даже ещё ничем не доказано, да и не мужественно это — панику разводить. Только вот он как раз и разводил панику — даже, можно сказать, на пустом месте. Если, конечно, его постоянное плохое самочувствие и едва не постоянное проживание в медпункте можно назвать «пустым местом».       Сейчас вот, например, ему не смешно от слова «совсем». Сейчас он смотрит на свою ладонь, испачканную в крови, и упорно думает: «Какого хера?!» Ответа, правда, на ум не приходит, а потому он тянется к всегда лежащей у кровати пачке влажных салфеток и вытирает измазанную кисть. Да, они здесь вообще-то для другого, но от крови ручки вытирать не об пижаму же!..       Криво усмехнувшись, Эйджиро делает вид, что всё в порядке, а салфетка, залитая кровью и ещё чем-то непонятным — всего лишь непонятная херня, которую ему подкинули. А вот кашель в лёгкие ему не подкинули. И он просто задыхается, хватаясь за горло и стараясь дышать через раз — вдруг поможет сдержать приступ!.. Решает, что, если всё станет совсем плохо, а всё уже, наверное, стало, он обратится к Исцеляющей Девочке. Наверное, завтра?.. Наверное. Это слово — его девиз. Всё будет… наверное. Может быть. Это не точно. Точно сейчас только одно — он кашляет непонятной хреновиной, которая не просто разрывает его лёгкие и глотку на части, а морозит все его внутренности…       Таблетки лежат в верхнем ящике тумбочки, там же, где и бутылка воды, припасённая именно на такие случаи. Последнее спасение исчезает меж острых зубов. Киришима морщится — ну зачем делать таблетки такими мерзкими на вкус, человеку и без того плохо, а в него ещё и такую гадость пихают. Но это должно облегчить его страдания, он, вероятно, скоро сможет вернуться к попытке понять интегралы…       Не сможет. Перед глазами плывёт, а кровавый кашель пусть и не очень болезненно, но ощутимо давит изнутри, выливаясь в прижатую к губам салфетку. Сейчас два часа ночи, его соседи наверняка спят, никому не стоит слышать, как ему сейчас хреново. Он справится со всем сам. И с интегралами, и с кашлем, и со всем-всем-всем. Он сможет, он осилит.       Он не осилит. Он задыхается, а всё тело будто замораживает — озноб ползёт по позвоночнику, растекается по всему телу и сковывает его в свои жестокие тиски. Киришима чувствует, как у него мёрзнут мозги, будто он без зимней одежды в мороз на улицу вышел. Как же, блядь, херово. Он пытается думать про интегралы, но перед глазами упорно стоит Тодороки, объясняющий эту чёртову тему. Его вызвали, потому что он, видите ли, всё это и так знает. Ха. Теперь эту тему никогда не понять Киришиме: один взгляд на закорючку, как в ушах звучит слишком приятное и даже почти что ласковое, явно искажённое фантазией: «Запомните, что он должен быть вытянутым, а не как буква S в английском». А Киришима и рад забыть, да не получается. Всё остальное спокойно и размеренно проходит мимо Киришимы, будто огибая его.       И учёба не идёт. А приступы идут. Он вспоминает, что в прошлый раз этот холод помог разогнать раскалённый чай, а в идеале — визит к Исцеляющей девочке. Только для того, чтоб сделать чай, надо сперва дойти до кухни, а чтоб встретиться со вторым спасением — до медпункта. А нести его туда явно не будут, пока он сам может ходить. А он может? Может. Шатаясь, держась за стенки, — может.       Ноги подкашиваются. Перед глазами плывёт. В мыслях застыло: «Ебаный Тодороки». От кого же он матершины понахватался? Неужели от Бакуго, который сейчас стоит на кухне, освещённой только слабым светом из холодильника, засунув голову в морозилку? Типа того, наверное. Лишних вопросов Киришима задавать не будет, да и бестактно оно. Ежу понятно, что он просто так не стал бы лезть целоваться с заморозками. Как и Киришима с бухты-барахты не стал бы ставить чайник, ждать щелчка — быстрое кипячение это явно подарок небес — и глотать пустой кипяток без чая.       — Киришима?.. — хрипит Бакуго, немного отдалившись от холодильника, а потом тут же хватается за лёгкие и лезет туда назад.       — Бакуго… — Киришима тоже хрипит, горло дерёт, ротовая полость горит огнём, а лёгкие всё так же разрываются от холода. Сраная причуда.       Летом было ещё куда ни шло. Всё таяло, было жарко. А сейчас — ад. Сейчас он глотает кипяток, но ему кажется, что пьёт ледяную воду. Кажется, ещё немного, и он сдохнет такими темпами.       Новый год где-то через месяц. А холодно уже. Очень и очень холодно. Внутри. Снаружи. Везде. А Бакуго, видимо, жарко. И глупо думать, что они влюблены в разных людей. И так понятно… да пофиг. Они друг друга понимали, понимают и будут понимать — лучшими друзьями не просто так стали, всегда вместе зависали, всегда одни комиксы читали и одну музыку слушали. Теперь оказывается, что одного и того же парня безответно любили. И даже злиться не получается. Хочется разве что помочь, хоть как-то облегчить эту убийственную боль.       Бакуго сползает на пол — ноги упорно не держат, а Киришима опускается рядом с ним самостоятельно, по своему желанию, запивая боль кипятком и прикладывая к ощутимо горящей грудной клетке друга огромный кусок мяса, вытащенный из морозилки. Они сидят, соприкоснувшись плечами и смотрят на пустую комнату, задыхаясь от боли и понимая, что нет сил даже высказать всё наболевшее.       — Ебаный Тодороки, — кашляет Бакуго, а Киришима кивает и жмурится — ему хуёво. Им хуёво. Они знают, что этот человек-не-холодно-не-жарко никому своё сердечко не отдаст. Больше никому. Он своего сраного Мидорию успешно получил, вручил ему своё сердце и радуется. И всем заметны их взгляды. И то, что на переменах они исчезают хер знает куда, а Киришима захлёбывается кашлем. Правда, делает вид, что он так смеётся. Летом было легче, летом было теплее.       «Да, ебаный», — соглашается Киришима и кусает губу. Во рту и так мерзко от вкуса собственной крови, прокушенная губа погоды не сделает.       Как долго они сидят так — непонятно. Как умудряются добраться до комнат — тоже. Но как-то умудряются. А потом встречаются в медпункте. Рано-рано утром. И оба не спали всю ночь, мучаясь от боли и кашля, уже не пытаясь его сдерживать.       В медпункте не только они. Тодороки стоит с ними, не смотря даже в их сторону, уткнувшись в книгу какую-то без названия на обложке. И Киришима с Бакуго пропускают его вперёд. А у него, судя по тому, что он сказал, бессонница. Спится ему херово. Бакуго хочет ему уебать, а Киришима упорно держит того за локоть, убеждая их обоих в том, что они упадут, если расцепятся. Впрочем, ноги их действительно не держат. И они вваливаются вместе и выпаливают название одних и тех же лекарств. И, блядь, готовы друг друга убить. Точнее, Бакуго готов убить Киришиму, а тот только смеётся и говорит:       — Чува-ак, да мы так с тобой похожи! Явно ты моя судьба!       И дружески приобнимает за плечи. И Бакуго бы рад скинуть руку, но его ведёт и прижимающий его к себе Киришима — лучшая в мире опора. Единственная, блядь, опора, у которой яйца достаточно крепкие, чтобы вести себя так с Бакуго и любить-его-возлюбленного. Бакуго знает, что этот придурок его не посмеет осудить за проявление слабости, потому что у них негласное правило не говорить друг другу о недостатках. И Бакуго спокойно. И Киришиме спокойно. Он дышит через раз, а зашедший в медпункт Айзава злобно на них зыркает, говорит, что они свободны, просит прописать им лекарство посильнее и говорит, чтобы они за пару дней справились со всем этим дерьмом, потому что от экзаменов он их спасать не собирается. Бакуго ему благодарен, а Киришима молча охуевает.       Сильный анальгетик действует. Они идут в общежитие и заваливаются к Киришиме. На пол заваливаются, потому что ноги подкашиваются безумно, а перед глазами всё плывёт. Лёгкие только не болят — и то счастье.       — Как давно? — хрипит Бакуго, смотря на друга, который буравит его взглядом.       — Полгода. У тебя?..       — Со спортивного фестиваля.       Спортивный фестиваль был вечность назад.       Киришима кусает губы, думает, как можно это вынести, как можно это терпеть так долго.       — Мы встречались, — Бакуго перекатывается на спину, смотрит в потолок. — А потом этот ублюдок стал передёргивать на этого дерьмоеда!..       И дальше продолжать нет смысла. Тодороки с Мидорией встречаются около месяца. У Киришимы чувства и боли росли полгода, у Бакуго взорвались за месяц. Киришима укоряет себя, что не замечал отношений лучшего друга, не замечал состояния того, полностью уйдя в себя… а ведь казалось, что они знают друг о друге всё!..       Нет, нихуя.       — Харе сырость разводить, — бурчит Бакуго, а Киришима поднимается и понимает, что плачет тот самостоятельно. Киришима спокоен, а вот Бакуго льёт слёзы, которые закатываются ему в уши и заставляют того смешно морщиться. Он говорит сам с собой. Он хочет, чтобы кто-то поговорил с ним.       — Я понимаю тебя, — всё, что может выдать Эйджиро, вытирая пальцами щёки друга.       — Нет, нихуя.       — Почему?       — Потому что ты с ним не трахался и не знаешь, как этот уёбок охуенно целуется и какой он теплый и мягкий.       — И?       — И нихуя!       Бакуго кусает губы, прижимается к Киришиме, снова перекатываясь, а тот только и может, что схватить его в свои объятия и не отпускать, даже когда тот начинает вырываться. Хочется втянуть друга в себя, чтобы тот жил где-то внутри, под кожей, чтобы больше не плакал, чтобы этот сильный и просто прекрасный человек больше не страдал по такой херне. Чувства к Тодороки — херня даже по мнению Киришимы, который сам не любит материться. А Бакуго хочется сбежать, он понимает, что именно он сказал, и ему стыдно до опизденения.       — Но я понимаю, — Киришима шепчет и хрипит. — Как вообще так…       —…получилось, да? — Бакуго тоже голос не включает на полную, уже обмякнув. Эти объятия не имеют ничего общего с тем, как они обнимались с Тодороки, как они вжимались друг в друга, боясь задохнуться от нехватки друг друга, как они… блядь, нет, Бакуго кусает губу, не желая этого вспоминать, но потом озвучивает то, что пытается выкинуть из головы. То, что он никому никогда не рассказывал и клялся даже не пытаться. — Потрахались в раздевалке, потом ещё раз, но уже в душевой, а потом он ко мне на порог припёрся. Мол, давай. И всё пошло… по пизде, блядь, всё пошло. Отъебись от меня и отпусти!       Нет, нихуя, Киришима только крепче держит. Он понимает, что это была за связь, что это были за отношения, а главное — понимает, каково сейчас Бакуго. Хуёво. Очень и очень.       — А я не знаю, как так получилось, — Киришима тянет эти слова, ибо язык начинает заплетаться. Он тоже никому и никогда не рассказывал это. — Просто понял, что он охуенный, — Бакуго в его руках напрягается, — залипал на его тело, — Бакуго понимающе дышит куда-то в ключицу, Киришиме ни горячо, ни холодно, — потом понял, что меня с его голоса прёт, — Бакуго смеётся — его тоже «пёрло», его плавило с этого голоса. Дико плавило. — А потом понял, что, когда я не занимаюсь и не нахожусь на жаре, у меня в груди — Антарктида сплошная.       — А у меня извержение вулкана было, когда он на моих глазах с этим ничтожеством сосался.       Они валяются на ковре у Киришимы, прижимаются друг к другу, думая, что скоро обезболивающее кончит действовать, и тогда-то начнётся полный пиздец. Они разговаривают про Тодороки, делятся впечатлениями от чувств к нему и смеются друг над другом и над собой. Так становится легче. Серьёзно. Весь этот груз с лёгких постепенно исчезает.       Полностью исчезает он где-то через пару недель. «Никаких тайн, бро», — хрипит Киришима в тот день, глотая обезболивающее и желая Бакуго доброй ночи. «Пошёл нахуй», — летит ему в ответ. В школу они идут не рядом, как обычно, а вполне себе вместе, перешучиваясь и подъёбывая друг друга. Конечно, Бакуго стебет Киришиму за интегралы, а тот его за любовь к морозильникам. Бакуго завершает перепалку фразой «морозильник — твоя грудная клетка». И Киришима кашляет, очевидно, ставя точку окончательно. Бакуго греет ему воду в термосе, непонятно как контролируя взрывы и не палясь перед учителями, называет туповолосым и даёт напиться едва не кипятка, а тот счастлив, улыбается, говорит, что, если б мог — дал бы ему льда пожевать, за что получает по лбу. Просто щелчок по лбу. И ничего особенного не происходит.       Через ещё неделю Киришима осознаёт, что Бакуго ночует с ним. Сначала на футоне, потом в кровати — аргумент всему был железный: «Вдруг ты задохнёшься?». Или он сам задохнётся и боится этого. Но Бакуго молчит, а Киришима не хочет его расстраивать. Да. Не хочет. А ещё через неделю видит чёртов календарь и понимает, что отмечал на нём «сколько было принято таблеток». Записи обрываются в начале декабря. Он матерится. Понимает, что жизнь как-то внезапно поползла не в ту степь и что он только недавно думал, что сдохнет от снега в лёгких. Он им кашлял. Некоторое время назад.       Кашлял, а потом перестал, когда Бакуго перестал шутить, мол, белый снег с красной кровью «Хм, кого же мне это напоминает!». Киришиме тоже напоминал. А потом перестал.       Он даже экзамены сдал в общем порядке, даже не глотая обезболивающие. И Бакуго тоже.       — Мы справились? — смеётся Киришима, когда к нему снова заваливается Бакуго под вечер.       — А?       — Ну, с чувствами к…       — Ой, завали ебало.       И Киришима заваливает. Да, вопрос был бестактный. Но он не пил таблеток уже давно. И Бакуго не кашляет. И всё в порядке. Да.       — Кстати, скоро Новый год, — он подаёт голос, но тот звучит слишком хрипло и неправильно. «Может, провести его с Бакуго? Это реально?»       Нет, нихуя.       — Ага.       В груди начинает саднить. Только слабо. Как тогда, когда эта херня только начиналась. Ха. Если Киришима влюбился в Бакуго, да ещё и безответно, то ему что, захлёбываться нитроглицерином? Ну нахуй. Он скорее вскроется, чем снова это всё будет терпеть. Он смеётся.       — Завтра часов в шесть отсюда свалим.       — Что?       Киришима нихера не понимает, и ему по этому поводу плохо. Какой «свалим»? Куда «свалим»?       — Бля, хватит тупить.       — Я не туплю, я ничего не понимаю.       На Бакуго обижаться — таскать воду в дуршлаке. Нихрена не получается.       — Мы завтра поедем ко мне Новый год встречать, — заботливо объясняет тот.       Киришима готов задохнуться. Нитроглицерина в лёгких нет и не могло быть. Ему хорошо.       — Ты лучший.       — Ага, я знаю. Спи давай.       Киришиму конкретно ведёт. У него под боком раскалённое (но не настолько, как месяц назад) тело, у него под ладонями перекатываются охуенные мускулы — лучше, чем у Тодороки — а в голове творится полная хрень. И его не отталкивают. Он тянется с поцелуем, но в ответ получает только сонное: «Долбоёб, лучшего времени не нашёл?» — но не отказ. Кажется, он сейчас расплавится.       Киришима не знает, когда это всё началось, в какой именно момент его начало так плавить, так буквально жечь изнутри, поглощать все мысли и выжигать всё-всё. Выжигать имя где-то внутри, разрывать лёгкие, грудную клетку. А убивает ли это? От этого вообще умирают? Или нет? Всё ведь нормально, да? Это — не убивает, это просто воздуха не хватает, потому что кто-то слишком долго целуется.       Дорвался.