Смертник

— Будет больно? Охранник потуже затягивает ремни на запястьях, звенит металлическими застёжками. Молчит. Сал поворачивает голову в сторону исполнителя, но и оттуда не получает ответа: мужчина смотрит строго перед собой, старательно избегая взгляда голубого глаза — стеклянный протез вынули. До исполнения приказа остаются считанные минуты, так что какая уже разница? Фишеру, очевидно, никто не ответит, поэтому задавать вопросы приходится самому себе. И Сал задаёт. Что, скажите на милость, может спрашивать приговорённый к смертной казни? Парень, честно, без понятия, хотя кому, как не ему знать, ведь, ну, это же он сидит сейчас пристёгнутый к электрическому стулу с жестоким приговором в личном деле. Даже не страшно, если честно. Салли думает, что сейчас бы собаку по макушке потрепать, и убеждается, в том, что он окончательно поехавший. Печальный опыт показывает: все живые существа — создания непредсказуемые и, порой, дикие. Похоронят заживо. Перетерпевшего подобное должно трясти при упоминании о лающих четырёхлапых: страх заседает где-то на подкорке мозга и, как ни старайся, наклониться к пёсьей морде тело уже не позволяет — инстинкт отталкивает назад, подальше. Только Салли не боится: вместо лица теперь кусок пластмассы, и ну, давай, попробуй его прокусить. Он теперь может смотреть прямо в собачьи глаза своим и думать, что раз не получится добраться до лица, то, наверное, перегрызут глотку кинжально острыми клыками. Да и пускай. Жизнь не проносится перед глазами, как обещали множество книг и дешёвых фильмов, просматриваемых когда-то в старом подвале. Салли только думает, что он, похоже, был не самым хорошим человеком, раз судьба с каждым годом дарила ему всё больше проблем. А может кармы не существует в принципе, и ему просто не повезло — вселенной нужен был козёл отпущения.

И будут бить его.

В рай Фишера, пожалуй, уже не пустят. Возможно, закинут в чистилище, и после вышлют на небеса полумёртвой посылкой. Или всё-таки после смерти всех сгребут в одну чашу, не разделяя на «хороший» и «такой себе». Если бы он исповедовался, то ему, наверное, сам святой отец сказал бы, мол, нет, дружище, не светит тебе ничего хорошего ни тут, ни там, ни в любой другой реальности — давно уже клеймо выжжено, прямо сквозь кожу, до самых рёбер. Остаётся только беспомощно руки тянуть к блаженной пустоте, да и те связаны. Надеяться на лучшее, по крайней мере, Салли никто не запретит, только вот он уже представляет себя у железных ворот с внушающей надписью «оставь надежду, всяк сюда входящий». Сал думает, что на самом деле в аду не жарко. Он весь покрылся льдом и бесы сбежали на землю: у них шерсти нет, мёрзнут. Сбежали, и теперь судят его, Фишера, обвиняют в отчаянной жестокости и отправляют на электрический стул. Парень уверен — не его одного.

И убьют его.

Салли остаётся только надеяться, что там справедливее, чем здесь, что объём страданий выкупит количество грехов, и что на остаток вечности ему обеспечат если не счастливое, то хотя бы спокойное существование, потому что ну пожалуйста. Он слышит, как где-то за дверью надрывается Эш. Что-то о доказательствах и просьбе прекратить. Но, несмотря на истеричные вопли девушки, рычаг опускается и по телу в одно мгновение разносится разряд электричества. В глазах резко темнеет, словно бы лопнули разом все лампочки.

И в третий день он воскреснет.