Дивный Ускользающий Мираж

      

Дивный Ускользающий Мираж

      Кандия, бывшая колония Венецианской республики, теперь находящаяся под властью Османской империи       Рескатор, он же Жоффрей де Пейрак, потомок прославленного рода графов Тулузских, прибыл в Кандию, бывшую когда-то основным опорным пунктом венецианцев на острове Крит, но совсем недавно перешедшую под власть Османской Империи после многолетней осады. Он был близко к Анжелике, его жене и любви, и сегодня она, наконец, перестанет быть для него дивным ускользающим миражом. Сейчас эти слова, впервые за много лет, звучали в голове Жоффрея так правильно и знакомо!       Стоя на набережной рядом со его верным помощником Язоном, Жоффрей озирался и глазами искал своих людей, которые должны были привести лошадей. Он с лихорадочным нетерпением ждал того, чтобы поскорее пуститься в путь до батистана, где находился главный невольничий рынок Кандии. Бросив мимолетный взгляд на трехмачтовую шебеку, пришвартованную у пирса в порту, Жоффрей повернул голову и заметил идущих навстречу мавров, которые вели под уздцы запряженных коней. Сопровождаемый Язоном, он сразу направился к ним, занятый мыслями о супруге.       Анжелика! Жоффрей прибыл в этот город-крепость, настоящую пороховую бочку между востоком и западом, чтобы увидеть ее вновь и, самое главное, спасти от надвигающейся катастрофы. Он все еще не мог до конца осознать, что Творец выбрал именно его для того, чтобы выкупить Анжелику вместо всех остальных стервятников и нечестивцев, которых на аукционе несомненно соберутся бесчисленные орды. Жоффрей увидел в этом знак Провидения, словно Всевышний вел его к жене на помощь.       Рескатор ненавидел этот остров, хотя у него была роскошная вилла в предместьях города. В то же время, Кандия могла стать местом его столь желанного воссоединения с супругой, если сегодня он одержит верх над обстоятельствами, которые уже долгие годы сговаривались, чтобы разлучить их, хотя он долгие годы он сам ничего не хотел о ней знать, считая ее изменницей и вертихвосткой. Может быть, в этом городе Жоффрей и Анжелика смогут забыть весь белый свет, вместе с его интригами, злом, фальшью, беспринципностью, сплетнями, неистовством, подлостью, и другими пороками. Возможно, здесь супруги де Пейрак станут друг для друга единственной постоянной величиной в меняющемся мире, а их сердца целиком перейдут во власть друг друга.       Рескатору удалось выяснить, что Анжелика путешествовала с французской эскадрой герцога де Вивонна, и потому могла чувствовать себя в безопасности под защитой королевского флота. Но одна из галер потерпела кораблекрушение, и с этого началась полоса бед и несчастий, которая удивительным образом привела Анжелику к нему, ее законному мужу, якобы сожженному на Гревской площади по ложным обвинениям и официально считавшемся мертвым. Почему Анжелика не осталась во Франции, чтобы не подвергать себя многочисленным рискам в арабском мире? Почему она, придворная дама и вдова маршала, оставила королевский двор и своего августейшего любовника? Неужели она пустилась на безумства ради приключений, или у нее в Кандии был любовник, как утверждали слухи? Жоффрею хотелось думать, что Анжелика бросилась в эту авантюру ради него, но это казалось слишком невероятным, потому что она не знала, что он жив.       Мысли о любви были главными из посетивших голову Рескатора в этот теплый вечер. Что же случилось с их любовью, бывшей когда-то святейшим чувством в душах четы де Пейрак? Была ли она разбита в пух и прах испытаниями и невзгодами? Сам Жоффрей ревностно хранил в памяти образ юной, прекрасной феи из Пуату, и его любовь к этой девушке не умерла, а спряталась где-то в глубине души, просто потому, что он не мог постоянно думать о ней, ибо это было чересчур болезненно и отвлекало его от приключений и авантюр. Но Анжелика стала другой женщиной! Сможет ли Жоффрей найти черты той старой любви в этой новой Анжелике, и полюбит ли он эту незнакомку? Но, самое главное, что чувствует к нему или хотя бы его памяти она сама?       Жоффрей глянул на голубой небосклон, на котором солнце медленно садилось, постепенно исчезая за линией горизонта и мостовыми, прилегающими к пирсу. Он осмотрел набережную, где они стояли: погода была чудесная, а лучи заходящего солнца играли в молодой листве деревьев, растущих на противоположной стороне улицы, в струях фонтанов различных размеров, и даже в глазах людей, проходивших мимо и с удивлением замечавших Рескатора, который не обращал на них внимания.       Пират замечтался от том, чтобы он и Анжелика прохаживались по этим прибрежным улочкам, вдыхая свежий воздух, любуясь бескрайними просторами моря, и наслаждаясь очарованием природы и дивными моментами спокойствия. Жоффрей вообразил то, как заберет Анжелику из батистана, и вскоре они будут у него на вилле — именно так и случится. Перед его внутренним взором предстала идиллическая картинка: он и Анжелика скачут по песку аллеикак оголтелые со звонким смехом, а по сторонам открывает свое великолепие грандиозный парк, населенный античными статуями, гигантскими южными деревьями, красивыми ажурными колоннадами, и брызжущими фонтанами. Наверняка, в этом месте Анжелике очень понравится, и в таком дивном мире, созданным Рескатором, прошлое, настоящее, и будущее для них сольются.       Предаваясь романтическим мечтам, Жоффрей отметил, что весь его обычный гнев на жену-вертихвостку за ее предательства и второй брак перегорел, словно сожженный фитиль свечи. Любовь к той юной девочке, которую он взял в жены столь давно, разгорелась в нем с новой силой, словно богиня Афродита вдохнула в него вечную весну и ожидание чего-то прекрасного. В то же время, пирату все еще приходилось бороться с охватывающим его предательским страхом, что Анжелика может не то что не любить, а даже совсем не помнить его. Нет — это невозможно, сказал себе Жоффрей де Пейрак! Анжелика узнает его, и все будет хорошо! Но его мечты не смогли заглушить внутренний голос разума: было ли между ними что-то общее?       — Хозяин! — окликнул Жоффрея слуга-мавр Абдулла, вырывая его из размышлений.       Когда его преданный мавр, Абдулла, привел ему черного коня и низко поклонился, Рескатор жестом разрешил ему подняться и тут же отослал прочь. К пирату подошли молчаливый Язон и его личная охрана, покорные и готовые идти за своим командиром хоть на край света, а также выполнить любой приказ. Каждый из этих людей был предан своему господину так глубоко и так искренне, как не был верен своему хозяину-пирату ни один человек на Средиземном море — их преданность Рескатору стала легендой, точно так же, как и тот факт, что слово почти эпического корсара было дороже слова принца.       — В батистан! — скомандовал Рескатор глухим голосом и проворно прыгнул в седло.       Подгоняемый страхом за участь Анжелики, Рескатор яростно пришпорил коня, и животное сорвалось с места в галоп, заставив прохожих бросится в разные стороны, чтобы не угодить под копыта, но наездник явно не беспокоился об этом и смотрел строго вперед, устремившись к своей цели. Покачав головой, Язон тоже направил лошадь в галоп и не стал задавать лишних вопросов, хотя поведение хозяина озадачивало и удивляло, ведь никогда прежде он не видел Рескатора в таком состоянии.       Янычары Рескатора последовали за двумя мужчинами, возглавлявшими процессию, и, вздыбливая копытами песчаную землю, лошади неслись, словно рассекающие воздух стрелы, пущенные в полет тугой тетивой. Вскоре они выехали из приморского квартала, оставляя порт позади, и оказались на узкой улице, но Рескатор не только не сбавлял темп, а постоянно подгонял всех. Въезжая в центральную часть города, кавалькада лошадей неистово выбивала искры из старой мостовой, вымощенной крупными камнями. Стремительное движение кортежа Рескатора производило впечатление воинственного сборища, призванного сопровождать самого могущественного корсара Средиземноморья к бастистану, где он часто покупал рабов и одалисок с большой помпой, пышностью, и экстравагантностью, которые уже давно превратились в одну из легенд востока.       Весь облаченный в темные одежды, Жоффрей мчался на черном коне, словно тень, появившаяся на земле из владений Аида. Он ощущал движения гибкого тела животного, подобно шелку, легкому и медленно летящему на ветру, но мысленно устремлялся к той, которую не надеялся встретить уже никогда в жизни. Радость, что он скоро увидит Анжелику, затопила сердце пирата, но она мгновенно смешалась с беспокойством и леденящим душу страхом снова потерять ее, если он не успеет спасти ее.       Закат разгорался пурпуром, и его жидкое пламя разливалось по небесному своду, который царственно раскинулся над землей и издревле являлся местом приобщения человека к вечности. Рескатор мысленно обратился к Создателю как к единственной высшей силе, способной помочь ему в осуществлении священной миссии.       «Боже, ты — высшая сущность всего, — произнес про себя Жоффрей. — Ты всемогущ, всеведущ, и милостив! Много лет назад ты послал мне жизнь, когда я молил тебя об этом на паперти Собора Парижской Богоматери. Помоги же мне сегодня прибыть вовремя и не опоздать, чтобы с Анжеликой не случилось ничего непоправимого».       Жоффрей посмотрел вперед, и его сердце забилось тяжело и редко, словнособираясь остановиться. Открывавшийся его взору пейзаж с черневшим вдали зданием батистана не принес ему облегчения, а лишь усугубил его черную печаль, смешанную с дикой тревогой. Ни живописные картины заката, ни пышное цветение деревьев, растущих в садах, прилегающих к центральным улицам, ни теплый ветер не рассеяли его мрачного настроения, в которое он погружался все больше с каждым ударом копыт лошади.       — Быстрее, Язон, — повелел Рескатор резким голосом. Он пришпорил своего коня и бодрой рысью понесся вперед по улице, непосредственно ведущей к батистану. С его губ сорвался тяжелый вздох: он вновь молился, чтобы лиходейка-судьба не посмеялась над ним в лицо жалящим смехом. Он громко повторил: — Еще быстрее.       Дьявольская скачка возобновилась, и вот кортеж Рескатора уже преодолел всю улицу. Хотя Жоффрей не знал об этом, но его тревога передалась и его людям, вынуждая их не просто следовать указаниям господина, но и инстинктивно ехать быстрее, как будто от этого зависела их собственное выживание. В то же время, все они пребывали в тайном недоумении, потому что они никогда еще не видели своего хозяина таким странным.       Когда они синхронно остановились, Жоффрей спрыгнул из седла и, бросив лошадь, направился в здание таким стремительным шагом, что его люди еле поспевали за ним. Язон вошел вслед за хозяином, оставив янычар Рескатора снаружи; ему пришлось почти бежать за хозяином, и его шея и волосы под шляпой взмокли от быстрой ходьбы.       Идя по длинному коридору, Жоффрей слышал гул арабских голосов, доносящихся из торгового зала — голосов возбужденных, нетерпеливых, и перекликающихся, поскольку каждый из присутствующих выкрикивал суммы. При мысли о том, что это ее, Анжелику, сейчас продают на аукционе, а он, ее муж, мог не успеть ее спасти, пирата пробрала крупная нервная дрожь, похожая на дрожь, пробегающую по телу человека, смотрящего на взрослую кобру, собирающуюся кинуться на него, чтобы смертельно ужалить.       — Быстрее, — распорядился Рескатор Язону, который шел позади него.       Рескатор ускорил шаг и почти летел по коридору, ведущему к злосчастному залу. Еще несколько шагов, и он будет на месте и остановит это безумие, сказал себе Жоффрей, сделав глубокий вдох, чтобы успокоиться, хотя это не помогло. Несмотря на все его усилия сохранять хладнокровие, эмоции все равно бушевали внутри, как зелено-голубой штормящий океан, который был очень суровым испытанием для каждого корабля, не успевшего укрыться в какой-нибудь тихой бухте.       «Я спасу Анжелику, — дал себе слово Жоффрей де Пейрак, все более ускоряя шаг. — Она уже совсем близко, я не опоздаю и не подведу ее. Иногда можно идти и против судьбы, а своей участи можно избежать — я доказал это, когда выжил вопреки всему».       Великий Рескатор притормозил около тяжелой, деревянной двери. В этот момент дверь открылась, и оттуда вышел служащий батистана, который сразу раскланялся перед корсаром, узнав его с первого взгляда, и застыл, словно ожидая приказаний корсара.       Жоффрей спросил хриплым, низким голосом: — Кого продают сейчас?       Последовал незамедлительный ответ: — Француженку очень знатного рода, монсеньор Рескатор. Торги начались уже давно и, наверное, скоро закончатся.       Сердце Рескатора рухнуло в бездонную пропасть от страха, а кровь заледенела в жилах. Нет, этого просто не может быть! Неужели Анжелика будет отдана какому-нибудь восточному сластолюбцу, который сделает ее рабыней на всю оставшуюся жизнь? Нет, такого не случится! Ведь он уже здесь и идет к ней на помощь! Уверенность вернулась к Жоффрею, и он молниеносно открыл дверь в торговый зал.       Как только он вошел в залу с Язоном, Жоффрею пришлось приложить колоссальные усилия, чтобы не броситься бегом искать Анжелику. У пирата от души отлегло, потому что торг еще продолжался, и от высоких стен отражалось эхо возбужденных голосов. Жоффрей услышал, как какой-то араб выкрикнул:       — Двадцать пять тысяч пиастров.       Рескатор на миг застыл на пороге, наблюдая за происходящим в этом жутком месте, которое он посещал уже много раз; вот только он в первый раз так сильно нервничал. Первое, что бросилось ему в глаза, был немолодой расстроенный араб, который собирал все свои драгоценные камни, выложенные им перед ведущим аукциона, армянином Эривяном, затем вложил их в кошелек на груди, и, поднявшись, сразу ушел в угол зала. Жоффрей испытал огромное облегчение, убедившись, что он не опоздал.       То, что корсар увидел в следующий момент, заставило его сердце бешено забиться, и на миг у него перехватило дыхание от накатывающего шока. Обернувшись к мужчине, которого Жоффрей мгновенно узнал — это был кавказец Шамиль-бей, начальник белых евнухов Солимана-Аги, — Эривян медленно поднял колокольчик для того, чтобы объявить торги законченными. Чувствуя, как его пульс учащается, пират стремительно зашагал к Эривяну. Язон неотступно следовал за хозяином, словно тень.       Заметив, наконец, Рескатора и его верного помощника, Язона, Эривьян побледнел от неожиданности, и его рука, держащая колокольчик, замерла в воздухе, а он сам застыл, как статуя. Все присутствующие также замерли, воззрившись на неожиданных гостей, словно они все были ввергнуты по мановению волшебной палочки средиземноморского колдуна в состояние странного транса. Тишина была настолько абсолютной, что Жоффрею казалось, что он единственное в мире живое существо.       Весь зал уставился на Рескатора, которого нельзя было спутать ни с кем другим. Прославленный корсар был облачен в черный бархатный костюм испанского покроя, а на руках были надеты черные кожаные перчатки с крагами, подбитыми серебряными заклепками. Как обычно, корсар был в маске из дорогой черной кожи, которую он никогда и ни перед кем не снимал; эта маска закрывала все его лицо до самых губ, окаймленных темной, вьющейся, сарацинской бородкой. Во всем его облике, походившем на пугающее видение из загробного мира, сквозили несокрушимая уверенность, потрясающее хладнокровие, и огромная внутренняя сила, которые все вместе предавали его устрашающему ореолу почти зримую ауру могущества и непобедимости.       Рескатор прошествовал медленной, картинной, и уверенной походкой к подиуму, нарочито игнорируя множество удивленных взоров, обращенных на него. Язон двигался за своим капитаном, демонстративно не обращая ни на кого внимания. Эти двое вместе производили необычное впечатление: Рескатор был высоким и худощавым, одетым во все черное, а его помощник низким и коренастым человеком — они оба были такими разными внешне, что вместе казались совмещением несовместимого.       Жоффрей вдруг увидел Анжелику, стоящую обнаженную на помосте, с ее роскошной гривой длинных, шелковистых, золотых волос, струящихся по плечам, точно золотые нити. Она была стройной и восхитительно грациозной, божественно сложенной, как бесподобная античная статуя древней богини, что встречаются в полуразрушенных храмах на греческих островах. Анжелика совершенно не постарела внешне, а ее красота не потускнела и в своей зрелости стала еще более женственной, нежной, и дурманящей. Она явилась ему молодой, красивой, сладострастной искусительницей, как великая богиня Афродита, но также казалась таким обреченным и покинутым созданием, смотрящим вокруг полубезумными глазами, точно загнанная ланью.       Это была Анжелика, его супруга! Его единственная и огромная любовь! Он, Жоффрей де Пейрак, ставший Рескатором по воле жестокой судьбы, в этот момент будто бы вновь стал господином в королевстве счастья и любви, сверкающем ярчайшими красками и цветущим буйными садами райского блаженства, которое он познал в объятиях жены. Сердце пирата затрепетало в груди, как будто его подхватил мощный порыв неведомого, волшебного вихря и закружил в воздухе, унеся ввысь, в небеса. Внутренний мир Жоффрея переполнился живительным, интенсивным светом и созидательной, преобразующей силой, призванной спасти его Анжелику от рабства.       Действительность вошла в сердце и душу Жоффрея, подчинила его себе и заставила думать об этой женщине, которую он не видел десять лет, как о его жене. Ведь это была Анжелика! Это была его несравненная супруга! Она не была маркизой дю Плесси-Бельер! Для Жоффрея и для Бога, она была графиней де Пейрак! И эта зрелая Анжелика была еще более ослепительна, чем та юная девушка, с которой он много лет назад сочетался браком в тулузском кафедральном соборе. Эта женщина стала для Рескатора его вновь обретенной супругой, и в мыслях он думал о ней, как о графине де Пейрак.       Продолжая путь к подиуму медленной, важной походкой, Рескатор залюбовался женой в экзальтированном восторге. «Это действительно Анжелика! Моя жена! Она так прекрасна! Она еще красивее, чем раньше! Она — Афродита, спустившаяся на землю!»       Как и много лет назад, ее красота взволновала Жоффрея до глубины души. Однако, через миг его восхищенные чувства сменились яростью на Анжелику, происходившей от его животной ревности ко всем тем мужчинами, которых она одаривала ласками. Сколько их у нее было: пять, десять, пятнадцать, или двадцать? Ужасная ревность последних часов, которая прежде разжала свои клещи, вновь вернулась, более горькая и жгучая.       Жоффрей де Пейрак внезапно почувствовал, как в нем возрождается душа последнего трубадура Лангедока — душа Золотого Голоса Королевства. Мысленно и внутренне, он вдруг стал не пиратом, а молодым знатоком древнего культа любви Аквитании, которую он возрождал в своем Отеле Веселой Науки. Он знал, что каноны красоты предполагали, что такими красавицами, как его жена, всегда любуются и восхищается, а правила куртуазной любви и галантности требовали, чтобы у такой великолепной дамы были любовники. Но Анжелика была его женой, и сама мысль о том, что кто-то мог дарить ей наслаждение, губила его, как сталь, вонзающаяся в плоть.       Жоффрей был весь охвачен испепеляющим пламенем ревности, когда его взгляд неожиданно скрестился, как шпаги, со взглядом Анжелики, но лишь на мгновение. Ее испуганный, но также враждебный, взгляд словно дал ему почувствовать, как меч вонзается в его грудную клетку, разрезая ее, не встречая сопротивления. Она отвернулась от него настолько быстро, что он не успел рассмотреть других эмоций на ее лице.       Теперь его пытливый ум сконцентрировался не на куртуазной любви и ее канонах, а на светской жизни его супруги. Анжелика была придворной дамой великого «солнца» Франции, Людовика XIV, а ведь похоть, разврат, и разнузданность уже давно проросли мощными корнями в холст существования дворянского круга французского королевства. Уклад жизни светского общества, в особенности придворного, был таков, что вся знать занималась на деле разбойничьей эксплуатацией государственных доходов страны, возрожденной Людовиком из пепла после разрушительной Фронды, и каждый из них делал это без стыда и без какой-либо заботы о сохранении морали. Подобный класс бездельников и развратников, с упоением отдающихся во власть низменных инстинктов, просто не мог отличаться нравственностью, а Анжелика была одной из них.       В данный момент, созерцая неописуемую красоту жены, Жоффрей предпочел бы, чтобы Анжелика была не такой приметной или, по крайнее мере, была скромнее, чтобы на ее щеках цвело меньше лилий и роз, чем в монастырском саду, и чтобы ее черты не приводили мужчин в восторг, а отталкивали их. Он осознал, почему некоторые африканские и индейские племена, перед длительными военными походами, уродовали своих женщин, как он слышал во время своих странствий. Вот и сейчас Анжелика попала в беду, из которой ее мог спасти лишь он один. А все из-за ее божественной красоты!       Ревность бушевала в пирате, оттесняя на второй план его романтические мечты. Его жена была мечена красотой, которую не мог забыть ни один мужчина, и он сам не был исключением. Жоффрей вновь мысленно обвинил Анжелику в изменах, и боль от ее предательств колола его сердце и душу. Однако, уже в следующий миг, страх того, что она могла достаться кому-то другому на этом скверном параде похоти, а не ему, сделал его беззащитным против собственного остервенения, которое начало угасать.       Анжелика повернула голову, и на миг их взгляды пересеклись, но потом она уставилась невидящим взглядом в пространство. Жоффрею вдруг показалось, что он перенесся в другой мир из своей текущей одинокой жизни — в мир солнечный и веселый, в их чудесное прошлое под небом Тулузы. Ощущение нереальности происходящего вдруг накрыло его, как океанская волна, а в его сознание вошло чувство нереальности собственной личности, так как впервые за годы он вдруг почувствовал себя не Рескатором, а Жоффреем де Пейраком, последним из графов Тулузских. Тишина, воцарившаяся в помещении, придавала Анжелике и всем находящимся здесь людям какую-то необычную нереальность, которая могла бы быть удручающей, если бы Жоффрей не был так счастлив тому, что, наконец, увидел жену воочию.       Графу де Пейраку понадобилось всего лишь несколько моментов, чтобы осознать, насколько сильно изможденной, морально и физически, являлась Анжелика. «Она воспринимает свой сегодняшний позор как одно из глубочайших моральных падений в жизни, — заключил Жоффрей про себя с горечью, которая растеклась по его венам и отравляла его организм. — Она испытывает адские душевные мытарства. Ведь это страшный позор для светской дамы и вообще для христианки! — Вздох отчаяния упал с его губ. — Несчастная моя Анжелика, бедная моя девочка!»       Через миг Жоффрей вынырнул из мира грез и различил бесчисленные, масленые, мужские глаза всех тех, кто пришел соревноваться на аукционе за нее — графиню де Пейрак. Его восторженные чувства сменились земными, а именно: бесовкой ненавистью и чудовищной злостью на всех этих работорговцев — злодеев, отбирающих у людей свободу, заставляющих их страдать и, возможно, умирать в страшных мучениях, использующих купленных ими красавиц для любовных утех, как игрушек. Но Анжелику не постигнет эта печальная участь, потому что он, ее муж, прибыл в Кандию вовремя и не допустит, чтобы ее отдали одному из этих презренных тварей.       Эривьян опустил руку с колокольчиком, который не зазвонил, и сразу склонился почти до земли, приветствуя Рескатора, перед которым всегда робел в страхе, смешанном с благоговением. Все еще находясь в этом положении, он елейно пролепетал:       — Эта женщина продается. Она интересует вас, господин Рескатор?       Жоффрей осведомился низким и хриплым голосом: — На чем остановился торг?       — На двадцати пяти тысячах пиастров, — ответил Эривян.       Мысль пронеслась в голове пирата, как яркая молния: назвать такую сумму, чтобы торги закончились прямо сейчас. Рескатор заявил: — Тридцать пять тысяч!       Шокированный Эривян застыл с разинутым ртом, не способный вымолвить ни слова. Никогда еще никто не покупал ни одну рабыню в Кандии за такую громадную цену! Организатор аукциона и все присутствующие знали о том, что Рескатор часто посещал торги и выкупал многих рабынь за колоссальные суммы денег; однажды он даже бросал к ногам черкешенки мешки золотых монет, пока она не оказалась по колено в золоте. Все присутствующие на торгах прекрасно знали, что Рескатор был чрезвычайно богат, и они также привыкли к его эксцентричности и театральным жестам. Но никто из них никогда не воображал, что он может предложить такую баснословную сумму за женщину.       Воцарилась полная тишина, в которой по залу бродил демон сильнейшего удивления. Звонкий голос помощника Рескатора повторил: — Тридцать пять тысяч пиастров от моего хозяина монсеньора Рескатора! Кто даст больше?       Поняв, что не получит Анжелику, Шамиль-бей в бессилии упал на подушки, как подкошенный, глядя в пустоту раздраженным взглядом. Казалось, все люди впали в какое-то отупение, воздух словно загустел, а тишина углубилась и стала такой же нерушимой, какой она была в момент, когда все заметили Рескатора в торговом зале.       Про себя улыбаясь своей победе, Жоффрей стоял с бесстрастным лицом, скрытым маской, с прямой осанкой, с широко расставленными ногами и руками, сложенными на груди. Сейчас в его облике было столько таинственного, почти мистического величия, что он выглядел как римский триумфатор из античных времен, обладающий стальной силой духа и воли, и живущий девизом «Veni, vidi, vici!» Непобедимый и несгибаемый, Рескатор взирал на мир своими пронзительными черными глазами, сверкающими в прорезях маски и излучающими его превосходство над бренным миром, подчиненным страстям.       Сейчас Жоффрей действительно был спокоен и ликовал всем своим существом. Но никто, даже его помощник, не мог догадаться, что несколько минут назад он нервничал так, словно его жизнь может закончиться в этой самой комнате, если Анжелику продадут другому. А когда пират услышал рассыпчатый звон колокольчика, возвещавшего о том, что торг окончен, на смену бурному ликованию пришло такое неописуемое успокоение, как будто он находился в самом чудесном месте на земле, а не в батистане.       Как только его вновь взор упал на Анжелику, сердце и душа Жоффрея затрепетали, как будто от дуновения ветра. Сейчас пирату неимоверно хотелось только одного: скорее укрыть жену от взглядов мужчин, алкающих сделать ее своей и забрать у него. Он быстро приблизился и вырос перед ней, точно мрачный силуэт, затем снял с себя свой длинный, бархатный плащ и набросил на ее хрупкие плечи, которые, он заметил, сильно дрожали.       «Все кончилось! Я спас её! — воскликнул про себя Жоффрей. — Это так нереально, что она здесь, рядом со мной, когда еще несколько недель назад была недосягаема для меня как человека, лишенного всего — имени, состояния, семьи. Она действительно здесь, со мной в безопасности, и теперь я позабочусь о ней».       Рескатор воззрился на Анжелику, пораженный ее поразительной красотой, которая — теперь он видел еще лучше — за годы расцвела, как горный эдельвейс, и стала тоньше, изящнее, и более чарующей. Он понимал, почему столько мужчин хотели купить ее и отведать ее райских прелестей, и эта мысль ввергла его в страшный гнев. Тихий вздох облегчения сорвался с его губ, когда Анжелика яростно запахнулась в его плащ — теперь никто из стаи этих лиходеев, собравшихся на аукцион, не увидит ее нагой.       Анжелика на миг закрыла глаза и задрожала в руках пирата, который держал ее в объятиях, не давая упасть. Он видел и понимал, что его жена поглощена несметным количеством чувств: она была обессилена от усталости и переживаний, полна неимоверного стыда от того, что столько мужчин созерцали ее обнаженной, а также чрезвычайно испугана всем происходящим и тем, что, как она считала, стала рабыней гнусного пирата, который ничем не отличался от других разбойников и распутников.       Когда она открыла глаза, Жоффрей увидел в них такую гремучую смесь страдания и безысходности, что его сердце пропустило удар. Затем Анжелика моргнула и слегка покачнулась, словно она теряла ориентацию, и он предположил, что она может упасть в обморок. Тогда пират усилил хватку, надежно зажав ее в кольце своих рук.       Теперь Жоффрей созерцал ее божественную красоту вблизи. Однако, богиня Ирида и здесь подбросила яблоко раздора: его ревность к ее прошлому вновь подняла голову, и он мысленно обвинил жену в предательствах и даже в том, что она была такой красивой и так привлекала мужчин. Анжелика опять задрожала, как туго натянутая струна, и Жоффрей заметил отблеск боли в ее изумрудных очах, которые она на миг прикрыла. Именно это обезоружило его, а огонь ревности перегорел, но при этом оставил в его мире темные следы от мучений, словно опаленные и почерневшие от огня куски дерева.       Корсару вдруг показалось, что душа Анжелики постарела от перенесенных мучений в батистане, но он надеялся, что та юная девочка, которую он любил, проснется в ней. Скорее всего, много воды утечет, прежде чем в их сердцах сотрутся сожаления о прошлых ошибках и шрамы от боли, ревности, и недоверия, но когда-то это обязательно случится.       Душа графа де Пейрака перестроилась на романтичные струны: «Если моя прекрасная жена сейчас лишится чувств, я заключу ее в объятия, точно так же, как много лет назад делал это каждый день и ночь. Тогда мы не останемся на предстоящий пир, и я смогу увезти ее к себе на виллу. И если она долго не придет в себя, я понесу ее на руках так бережно, как будто она моя святыня и самая большая драгоценность».       Больше всего на свете Рескатор сейчас желал броситься из этого проклятого места бегом с Анжеликой на руках, отвезти ее в свой дом в предместье города, скрыть ее там от всего мира, вожделеющего ее, и охранять ее покой, когда она будет отдыхать и оправляться от перенесенного ужаса. Именно так он и поступит, решил пират, а позже, когда она очнется от глубокого сна, Анжелика увидит его, сидящего без маски у ее изголовья, и, конечно, узнает в нем своего мужа, Жоффрея де Пейрака. Пират уже предвкушал, как сможет узреть на ее лике улыбку, более яркую, чем полуденное солнце, и грезил о том, как она кинется в порыве радости к нему в объятия.       Но сейчас Жоффрей должен был вести себя как Рескатор; время для нежности и признаний придет позже, но уже совсем скоро. Продолжая бережно, но крепко, держать Анжелику в руках, он обратился к ведущему аукционом: — Прекрасный вечер выдался вам, Эривян! Француженка!.. И какого достоинства! Кто ее владелец?       Анжелика посмотрела на него, и он ощутил ее трепет. «Она не упала в обморок, собрав последние силы, чтобы выстоять. Но она боится меня…»       В следующий миг, вперед вышел, покачиваясь, маркиз д'Эскренвиль, с которым Рескатор неоднократно сталкивался в прошлом. Жоффрей де Пейрак всеми фибрами души презирал этого мерзавца и всех других подобных мужчин без совести и чести, а д'Эскренвиля он еще и ненавидел всем сердцем, поскольку именно по его вине Анжелика была подвергнута таким жутким испытаниям. Жоффрей сразу заметил, что пират-маркиз был не в себе и покачивался теперь еще больше, словно пьяный; он также отметил повышенную бледность и горящие злостью глаза на его почти землистом лице.       — Потаскуха! — выкрикнул д'Эскренвиль голосом, пропитанным злобой. Дрожащим пальцем он тыкал в Анжелику, а его мутный взгляд блуждал между ней и Жоффреем. Как будто у него появились силы, он заорал во всю глотку: — Худшая потаскуха из тех, кого носила земля. Берегись, колдун, она выжрет твое сердце!       Неожиданно Корьяно, следивший за торгами из-за занавеса, выскочил оттуда и в миг оказался около Рескатора и бывшей рабыни его беспутного хозяина. Его губы сложились в противной, сладчайшей улыбке, и он проговорил: — Не слушайте его, монсеньор. Радость помрачила его ум. Это очень милая дама… Очень послушная и нежная.       — Лжец! — пророкотал Рескатор. Он знал, как никто другой, что Анжелика была свободолюбивой и непослушной; ему самому когда-то пришлось укрощать эту фею, сторонившуюся его, проведя целый год за непрерывным обольщением жены.       Прежде чем эти жалкие людишки — он не мог назвать их по-другому — могли что-то еще сказать, Жоффрей снял с пояса кошелек с золотыми монетами. Пират бросил его Корьяно, выражение лица которого застыло в странной гримасе и чей единственный глаз расширился от удивления.       — Но, монсеньор, — прошамкал флибустьер, — у меня ведь будет моя часть добычи…       Рескатор одарил его испепеляющим взглядом, который выдал его омерзение по отношению к собеседнику. Затем он спокойно проговорил:       — Да бери же, это задаток. — Он мысленно вздохнул, когда увидел растерянный взгляд жены, которая задрожала в его руках так, будто задул холодный ветер.       — Почему? — спросил Корьяно.       Вкус победы вернулся к Жоффрею, а страсть к театральности взяла верх над прочими чувствами. — Потому что я хочу, чтобы каждый был сегодня счастлив.       — Браво! Брависсимо! — проревел Корьяно, подбрасывая в воздух свой колпак. Это не удивило его, так как Рескатор был известен своей экстравагантностью. Он подобострастно прокричал: — Да здравствует монсеньор Рескатор!       Одной рукой обминая жену, Рескатор поднял другую руку: — Праздник начинается.       Жоффрей жестом подозвал Язона, который сразу подошел к нему и с любопытством посмотрел на новое приобретение своего господина. Затем его взгляд встретился с темными глазами пирата, который попросил его объявить всем, что сегодня Кандия будет пировать в честь Анжелики. Язон поклонился хозяину и пошел выполнять распоряжение, сделав объявление, что сегодня на празднике будут вкусные яства, что экипажам всех корсарских судов презентуют целых быков, а на каждом перекрестке поставят бочки с вином из Смирны и мальвазией, а также что лакеи будут раздавать горожанам хлеба и мясо на вертелах. Известие о том, что с крыш зданий в центре Кандии сегодня будут бросать деньги в толпу, вызвало особый ажиотаж и рукоплескания в адрес Рескатора.       Все в торговом зале прокричали хором: — Виват!       — Вах! Вах! Вах! — вторили турки громкими, оживленными голосами, уже млея в предвкушении удовольствий и развлечений. Они вновь разместились на подушках, с которых только что встали, чтобы поприветствовать Рескатора.       В торговом зале творилось что-то неописуемое. Абсолютно все, включая проигравших на аукционе — пираты, евнухи, работорговцы, обыватели, а также слуги, принадлежащие к различным народам и расам — возрадовались тому, что сегодня смогут попировать за счет самого богатого и грозного пирата на Средиземном море. Они все уже были за гранью здравомыслия и четких ощущений, будто бы уже слышали вдохновляющую песню трех неразлучных харит, богинь веселья и радости жизни. Сейчас в зале вся эта по-восточному одетая, нарядная толпа томилась в радостном ожидании.       Рескатор, который все еще предупредительно поддерживал Анжелику, проследил за направлением ее взгляда. С нескрываемым отчаянием, она смотрела на двух мальтийских рыцарей, направлявшихся к дверям. Но они остановились, когда Язон окликнул их:       — Кабальеро, кабальеро! Не угодно ли присоединиться к нам?       Анжелика молчала, скорее всего не решаясь заговорить с ее новым «хозяином», как подумал пират. Используя этот момент, Жоффрей продолжил наблюдение за Язоном. Испепеляющий взгляд дона Хозе, направленный на его помощника, не ускользнул от внимания корсара; затем он увидел, как дон Хозе и байя де ла Марш вышли. Какие дела были у этих двух испанцев с Анжеликой? Неужели она попросила помощи у мальтийских рыцарей перед аукционом? В любом случае, сейчас ей уже не была нужна их выручка.       Вдруг, Анжелика вырвалась из объятий Рескатора. Издав истошный вопль отчаяния и страха, она прокричала: — Нет, не продана, не продана!       Всего миг молодая женщина стояла около Рескатора, а ее глаза, полные панического ужаса, блуждали по залу. Затем, словно в нее вселилась душа богини-воительницы Минервы, она бросилась прочь от Жоффрея и попыталась убежать, но янычары Рескатора быстро окружили ее, образуя вокруг нее круг преисподней, из которого не было выхода. Когда двое мужчин попробовали взять ее за руки, она начала выдираться так яростно, что сумела наотмашь ударить одного из них. Но они быстро одолели рабыню хозяина и аккуратно положили несчастную к ногам ее нового «господина».       Рескатор испустил глубокий вздох. «Бедная моя девочка! Моя маленькая Анжелика! — воскликнул про себя Жоффрей, еле-еле сдерживая страстный порыв заключить ее в объятия, нежно и заботливо, и укачивать ее, как ребенка, говорить ей, что с ней ничего плохого больше не случится. — Любовь моя, я чувствую твои боль и ужас, как свои. Я ведь действительно был в ужасе от любой мысли о том, что могло с тобой произойти, если бы тебя продали не мне. Но тебе больше нечего бояться. Я пришел сюда, чтобы защитить тебя от этой стаи восточных дикарей и проклятых сластолюбцев. Я спас тебя, и теперь ты в безопасности, потому что я не дам никому из них тебя тронуть».       Она в панике повторяла: — Нет, не продана…       Жоффрей был разочарован, что Анжелика попыталась бежать от него — ее мужа и спасителя. Но он поспешно напомнил себе, что она не знает, кто он на самом деле, и его неудовольствие рассеялось, как дым. Уставившись на нее, распростертую у его ног, он молвил глухим, низким голосом: — Разве в обычаях французских женщин убегать почти без одежды? Подождите, по крайней мере, пока вас оденут, мадам. — Пират сменил свой прежде насмешливый тон на вежливый, чтобы не доставить ей излишних неприятных ощущений от общения с ним. — Я позволю себе предложить вам несколько платьев. Может, они вам подойдут. Выберите то, что вам понравится.       Он рассмеялся в душе, когда Анжелика воззрилась на него в недоумении. Его сердце забилось сильнее, когда ее взор скользнул по его черной фигуре, нависшей над ней.       «Анжелика полна боли и страха, — размышлял Жоффрей про себя, чувствуя, как его сердце болезненно сжалось в груди. — Она боится меня так сильно, потому что не знает, кто я, и потому что она побывала в руках головорезов и насильников, как д’Эскренвиль. Она дрожит так, точно ожидает, что я сейчас вытащу саблю и убью ее — нет, словно я возьму ее силой здесь и сейчас, перед всеми этими тварями».       Рескатор не мог больше видеть свою собственную жену у его ног. Он воспринимал это как что-то противоестественное и ненормальное, и потому поспешно протянул ей руку. Он не приказал, а попросил ее: — Поднимитесь.       Несмотря на усталость, Анжелика проворно встала, подчинившись ему. Когда их взоры встретились, Жоффрей заглянул в ее глаза, цвет которых потемнел от обуревавших ее эмоций. Эти очи когда-то смотрели на него с огненной, первобытной страстью и неимоверной любовью, сверкали, как мириады звезд на ночном небосводе, когда они соединялись в танце любви. Как же Жоффрей обожал ее изумрудные, как листва в лесу, глаза, которые преследовали его долгие годы после того, как злая судьба разлучила их! Пират часто грезил о том, чтобы эти глаза вновь посмотрели на него с обожанием и теплотой, и он уже предвкушал, как это случится, когда он снимет маску.       Анжелика и Рескатор были скрыты от глаз посторонних сплошным кругом, который вокруг них образовали верные янычары по приказу их хозяина. Впрочем, никто бы не побеспокоил Рескатора потому, что так было принято по правилам проведения торгов, победителем которых он являлся. Ведь Анжелика теперь принадлежала ему!       Еле сдерживая улыбку, Жоффрей отвел ее светлые волосы, в беспорядке свисавшие на ее лоб и лицо, и погладил по щеке ладонью с бархатной, почти лирической нежностью. Он хотел, чтобы супруга знала, что она не его рабыня, и поспешил успокоить ее: — Продана? Да нет же. На этот вечер вы — моя гостья, вот и все. Выберите себе туалет.       Он указал ей на трех негритят в красных тюрбанах, держащих, как в сказке, три роскошных наряда: один — из розового фая, другой — из белой парчи, и третий — из зелено-голубого атласа, украшенного перламутром, переливающимся от пламени свечей.       Изумленная Анжелика уставилась на эти наряды, и Жоффрей невольно усмехнулся. Она была озадачена тем, что видела здесь, в Кандии, женские туалеты, сшитые по последней французской моде, да еще и подходящие ей по размеру. Наверняка она также была шокирована его обходительностью, размышлял про себя пират. Ее удивление веселило Жоффрея, и его глаза искрились лукавством через прорези маски.       Рескатор прервал тишину: — Вы колеблетесь, мадам? — Она обернулась к нему, и он продолжил: — Какая из дам не стала бы колебаться… Но так как празднество не ждет, я бы посоветовал вам вот это платье с перламутром. По правде говоря, я выбирал его для вас, поскольку слышал, что у француженки глаза цвета морской волны. В нем вы будете походить на сирену. И это почти символ. Прекрасная маркиза, спасенная из пучины!       Поскольку она все еще молчала, Жоффрей добавил, чтобы все прояснить: — Вижу, что вас сбивает с толку вопрос, как в этой далекой Кандии можно добыть туалеты по последней версальской моде. Не напрягайте ваш маленький ум. У меня для вас много сюрпризов. Разве вы не слышали, что я — волшебник?       Глядя на нее, пират гадал, что она думает о нем сейчас. Знала ли Анжелика что-то о Рескаторе и его кипучей деятельности на Средиземном море? Слышала ли она о том, что он выкупал одалисок и рабов, а потом отпускал их? Какие чувства, помимо страха от того, что она якобы продана, испытывала его жена? Его вдруг заинтересовал вопрос, что она думала о его внешности, которая всегда казалась всем мрачной, как он хорошо знал.       Но Анжелика не отвечала ему, и Жоффрей про себя чертыхнулся. Он хотел говорить с ней и только с ней, проклиная про себя то, что уже распорядился об этом грандиозном пире в городе. Однако, он не мог поступить по-другому, так как иначе пострадала бы репутация Рескатора; конечно же, он также тяготел к картинным жестам. Жоффрей весь сгорал от нетерпения дождаться момента, когда он увезет ее отсюда.       Он наблюдал за тем, как маленькие рабы, помогавшие ей одеться, начали путаться в многочисленных бантах, крючках, и отворотах французского платья, поскольку у них не было опыта одевания женщин в такие одежды. Усмешка изогнула губы пирата, когда его супруга, раздраженная их неумелостью, легонько оттолкнула их рукой и начала сама, искусно и проворно, закреплять булавки и зашнуровывать корсаж и все шнурки, действуя автоматически. В этот момент, Жоффрей узнал в этой зрелой даме манеры той юной Анжелики, которую он часто лицезрел одевающейся для приемов в Отеле Веселой Науки. Вот только это не говорило о том, что внутренне эта женщина была все такой же юной.       Жоффрей запрокинул голову и приглушенно засмеялся, но потом закашлялся, что часто случалось с ним с тех самых пор, как он сорвал голос на паперти Собора Парижской Богоматери. Откашлявшись и отдышавшись, он оценил саркастическим тоном: — Да, сила и власть привычных жестов довлеет. Даже на краю могилы вы не позволите себе одеться как попало. Ах, эти француженки! А теперь посмотрим украшения.       По его знаку, к нему подошел его паж и подал ему ларец. Жоффрей нагнулся над ларцом и вынул оттуда великолепное колье из лазурита. Он шагнул к Анжелике и надел его ей на шею, потом поднял ее волосы, и застегнул замочек, и тут его исследующий взгляд упал на ссадины, которые могли оставить только когти кандийского кота.       Если бы на нем не было маски, повышенная бледность Жоффрея бросилась бы в глаза всем. Его сердце сжалось в грудной клетке, словно в кулак, и его озарило: Анжелику пытали, чтобы она согласилась на продажу, ибо другого объяснения он не находил. Все его существо вспыхнуло лютой злобой на д'Эскренвиля, и это чувство ошпарило все его нутро, как кипяток, при мысли о том, что его жена была подвергнута такой экзекуции. Инстинктивно, его пальцы задержались на этих ссадинах и погладили их, как будто его прикосновение могло излечить ее кожу нежностью; затем он помог ей надеть серьги.       Рескатор заметил, что шум за рядом янычар, окружавших их обоих, разрастался и усиливался, и сквозь гомон был слышен громкий, противно-сладкий голос Корьяно, нахваливающего Рескатора. Все — от шейхов до пиратов — предавались всевозможным проявлениям всеобщей радости, произнося подобострастные речи в честь Рескатора. Через несколько моментов, двери открылись, и в торговый зал прибыли восточные музыканты и танцовщицы, а затем пришло множество слуг с подносами, уставленными блюдами с экзотическими фруктами и восточными сладостями. В этом зале вся толпа христианских праздношатающихся мерзавцев и распутников смешалась с сонмом восточных поработителей, шейхов, и поставщиков гаремов, возлежащих на подушках.       Но Анжелика хранила молчание, одаривая графа жесткими взглядами, каждый из которых колол Жоффрея в самое сердце, как тысячи иголок. Что он должен был сказать ей, чтобы вывести ее из состояния одичалого транса, в котором она так долго пребывала? Как он мог помочь ей здесь, в батистане, оправиться от пережитого унижения? Вопросы кружились у него в голове, как хоровод опавших листьев, хотя Жоффрей уже так давно жил на востоке, что силился вспомнить, как выглядит осенний лес во Франции. Но он не находил ответы и потому продолжал развлекать супругу беседой.       Вздыхая про себя вновь и вновь, Жоффрей вожделел убрать с лица Анжелики то подозрительно-презрительное выражение, которое он видел всякий раз, когда их взгляды встречались. — Вы гурманка? — спросил он, желая поговорить о чем-то несерьезном. — Желаете ли десерт из орехов? А пробовали вы персидскую нугу?       Анжелика все еще хранила молчание, и пират осознал, что не существовало ни праздников, ни других торжественных обстоятельств, которые могли бы развеять ее грусть. Он смотрел на эту изнеможенную женщину, со страхом взирающей на него, полагая, что новый хозяин сделает ее своей игрушкой, служащей ему для удовлетворения самых низменных инстинктов. Что он бы не сказал ейсейчас, Анжелика все равно будет рассматривать его, как ненавистного поработителя и потенциального угнетателя в случае ее отказа ублажать и удовлетворять самые немыслимые плотские капризы.       Пообщавшись с Анжеликой чуть-чуть и понаблюдав за ней, Жоффрей окончательно убедился в том, что его жена изменилась и стала другой. Красота ее лица благодаря природным данным и аристократическому сложению казалась вечной, астройное тело и цвет алебастровой кожи оставались такими, каким их запомнил граф, несмотря на прошедшие годы. Но вот внутри Анжелика поменялась так, словно она заново родилась в пучине Средиземного моря, и не было в ней больше наивности и юношеской хрупкости, а, напротив, присутствовало чересчур много женственности, хотя он также различил и странную целомудренность, несмотря на ореол искусительницы вокруг нее.       Это была новая, зрелая Анжелика, которую Жоффрею пришлось бы узнавать заново. Старые вопросы довлели над сознанием опального графа, словно рок. Помнила ли Анжелика своего первого мужа и их счастье под небом Тулузы? Была ли в ней жива хоть частичка их погубленной любви? Полностью ли умерла в ней та юная девочка, которая годы назад свела Жоффрея с ума? Но сколько бы он сейчас не силился, он не сможет найти ответы на эти вопросы, потому что она видела в нем лишь Рескатора. Но, может, здесь, в Кандии, разлученные супруги смогут найти взаимопонимание, когда он снимет маску. Жоффрей надеялся всеми фибрами своей души, что тот кусочек рая, который они испытали в Тулузе и который он старательно прятал в сердце, был также храним и Анжеликой в глубине ее души, как маленький цветок, хрупкий и благоуханный.       Жоффрей обратил внимание, что Анжелика время от времени дрожала так, что зуб на зуб не попадал, понимая, что в данный момент ее сжимали в тисках холодные пальцы тревоги и страха, а ее самообладание восхитило пирата. Заглянув в ее очи, Жоффрей различил сильную душевную боль, понимая, что все нутро Анжелики болело, словно ее исхлестали бичами. Но ни за что на свете она не призналась бы в этом ему — Рескатору! Но он не мог снять маску сейчас, хотя желание поведать правду одолевало его.       «Пора уходить из этого мерзкого места, — решил граф де Пейрак. — Анжелика измождена и еле держится на ногах. Она считает, что ее жизнь разбита, и это угнетает ее еще больше. Но скоро все изменится! Когда она проснется, мы с ней поговорим, и я расскажу ей всю правду о своем спасении и бегстве из Франции. Сначала она будет безмерно удивлена, а потом ее лицо озарится улыбкой для меня… только для меня…»       Рескатор произнес проникновенным голосом, который словно растекся по ее коже, как теплый мед: — Я знаю, чего вам хочется. Сейчас лакомства и все наслаждения мира вас не соблазняют. Вам хочется только одного: поплакать.       Тотчас же он увидел ее нервозность: губы Анжелики вздрогнули, и она судорожно сглотнула. Изумление от его речи прервало дыхание молодой женщины, чего не смог сделать весь необычный разговор с пиратом — но эта его точная, правдивая оценка ее внутреннего состояния поразила ее. Жоффрей догадался о ее мыслях и начал надеяться, что между ними устанавливается слабый эмоциональный контакт.       — Нет, — промолвил Рескатор еще более приглушенным голосом, словно не хотел, чтобы его услышали. Он изверг проклятие про себя, когда жена опустила голову, как поверженная. Ну почему Анжелика не слушает его, когда он пытается ей помочь? Он продолжил, говоря с ней сдержанным, но участливым, тоном. — Не здесь, мадам. Когда будете у меня, вы сможете выплакаться в свое удовольствие, но перед этими неверными это излишне. Вы не рабыня, вы ведь внучка Круазе, черт возьми! Посмотрите на меня.       Когда она подняла глаза к его лицу, Жоффрей изрек в увещевательной манере: — Ну вот, так лучше. Посмотрите в зеркало… Сегодня вы — королева… Королева Средиземноморья. — Последовала короткая пауза. Его взгляд, в который он вложил всю свою способность убеждать и успокаивать, немного приободрил Анжелику, и это вызвало у пирата слабую улыбку облегчения. — Дайте вашу руку.       Жоффрей обрадовался, что Анжелика послушалась и протянула ему руку, которая сейчас не дрожала в его руке, словно он передал ей свою силу и она почувствовала, что он не был ее врагом. В этот момент, он опять восторгался красотой жены всем своим существом. Боже, как бесподобна была Анжелика, недавно вступившая в зрелый возраст! Она была как прекрасные дамы на полотнах итальянских маэстро эпохи Возрождения — нет, поправил себя в уме Жоффрей, все они бледнели перед ее красотой.       Они вместе сошли с помоста, и он медленно повел ее к почетным местам, которые им отвели на празднике, в то время как все низко склонились в поклонах Рескатору и женщине, за которую он заплатил стоимость нового корабля с командой.       Будучи в тесных взаимоотношениях с турецким султаном, Мехмедом IV Охотником, Рескатор по обыкновению занимал почетное место около паши, который представлял здесь власть Османской империи. Он усадил Анжелику по правую руку от себя, неустанно наблюдая за ней своим слегка отстраненным взглядом, за которым скрывались тревога, боль, нетерпение, и беспокойство, плотно сплетенные друг с другом, как плети дикого винограда. Жоффрей считал минуты до того, пока заберет свою жену с этого пира.       Кровь отхлынула у Анжелики от лица, и Жоффрей тоже побледнел, но этого никто не заметил под маской. Казалось, что супруги де Пейрак — именно так пират мысленно назвал их сейчас — были совершенно чужими на этом празднике жизни, который отнюдь не был для них весельем, ибо он нес в себе что-то звериное. Они сейчас олицетворяли собой два человеческих создания, вынужденных пребывать в полудиком обществе людей, у которых от чрезмерной жажды сладострастия физическое начало полностью подчинило себе духовное. Именно таким был батистан в Кандии, где на порядочных людей, коих тут было немного, со всех сторон лилось слишком много похоти, грязи, и лжи.       Взгляд Жоффрея пробежал по гостям, хранившим одинаковое выражение восторга от удовольствий, и у него под ложечкой неприятно засосало. Даже его, эпикурейца по натуре и человека, давно живущего на востоке, в данный момент все это сластолюбие людей, которые сегодня разглядывали обнаженную Анжелику, претило и отталкивало. Наверное, никогда еще легкая восточная музыка не казалась Рескатору исполненной с таким мрачным пылом. Его раздражали даже арабские благовония, поднимающиеся из курильниц, а вид танцовщиц, зрелищно и гибко двигающихся под звуки тамбуринов и нанов, вызывал близкую к отвращению антипатию.       Чтобы отвлечься от терзающих его мыслей, Жоффрей предложил Анжелике, которая смотрела опустошенным взглядом на танцовщиц: — Выпьем доброго кандийского кофе.       Она метнула на него резкий взгляд, и он внутренне вздрогнул от того, что его облик рождал в ней неприятные ощущения. Он протянул ей фарфоровую чашечку с подноса, стоявшего на низеньком столике. Он пояснил: — Нет ничего лучше, чтобы развеять тоску и укрепить измученное сердце. Вы чувствуете этот тонкий запах, сударыня?       Анжелика приняла чашечку и выпила ее маленькими глотками. Допив кофе и поставив емкость на столик, она посмотрела на него и содрогнулась так, что ее длинные, серебряные серьги в ушах тихонько звякнули. Конечно, Жоффрей разгадал, что она сейчас чувствует, и его всего затрясло от волнения, но он справился с собой.       — Да? — произнес пират сорвавшимся голосом, как будто его самого била дрожь. — Поделитесь же, какое чувство я у вас вызываю… — Он умолк, обругав себя за то, что позволил доспехам самообладания соскользнуть с него на несколько мгновений. Он был в курсе, что его голос прерывался, когда он говорил с ней, как будто у него в горле пересохло — он надеялся, что она так подумает, и что она не поймет, что в этот раз его голос сорвался из-за раздиравших его противоречивых эмоций.       Впервые Анжелика ответила ему, и ее речь прозвучала, словно пушечный выстрел. — Я спрашивала себя, неужели у вас и язык отрезан?       Не ожидая этого услышать, Рескатор расслабился и откинулся назад, чтобы вволю посмеяться. Затем он, конечно, закашлялся, заметив напряженный взгляд Анжелики.       — Ну вот, наконец, я слышу звук вашего голоса. И что же я узнаю? Что вы находите, будто Провидение недостаточно наказало меня. Ах! Мои враги не скупятся на штрихи, чернящие мой и так не слишком светлый облик. Будь я одноруким и безногим, это бы преисполнило их радости. А еще лучше, если бы я умер! Что касается меня, мне достаточно того, что я покрыт шрамами, как старый дуб, сотню лет битый ветрами и молниями… Но, благодарение Богу, язык у меня достаточно длинный, чтобы говорить комплименты. Признаюсь, для меня было бы страшной потерей лишиться дара речи и не быть способным воздавать хвалу самым совершенным созданиям Творца.       Анжелика заговорила с ним! Переполненный радостью, с пылающим карими очами и с улыбающимися губами, Жоффрей неотрывно созерцал жену с благоговейным трепетом, который маскировал под любопытством. Его супруга, наконец, дала ему возможность услышать ее чудесный голос, звуки и тембр которого он долгие годы хранил в памяти. Жоффрей испытал неимоверное наслаждение от того, что слышал обычный женский голос, который заставлял его сердце пульсировать дыханием жизни.       Внезапный порыв откровенности был так стремителен, что корсар не смог совладать с ним. Ему захотелось выложить ей хотя бы часть того, что скопилось у него в душе, сказать это именно ей — супруге, которую он видел впервые за десять лет. Наклонившись к ней, он обратился к жене так, словно они были одни во всем мире: — Скажите еще что-нибудь, мадам. У вас восхитительный голос… Признаюсь, мой не так хорош. Он был сорван, когда я пытался воззвать к тому, кто был очень далеко. Я звал, и голос сорвался…       — Кого же вы звали? — изумленно осведомилась она.       Нечто легкое, словно взмах крыльев бабочки по коже, затопило грудь Рескатора, когда ее взгляд потеплел. Однако, когда в его памяти всплыл день его мнимой казни на Гревской площади, непролазный мрак окутал все его существо, и в душе совсем не осталось света, словно наступила вечная ночь. Он непроизвольно сравнил эту темноту с той тьмой, которая окружала его в тесной камере Бастилии, куда яркий свет проникал только тогда, когда к нему приходил комендант, господин де Безмо. В этот момент, образ Жоффрея очерчивала незримая фаталистичная аура — такая же, какая окружает умирающего, принимающего смерть с безропотной покорностью Творцу.       Нервы Жоффрея натянулись до предела, его сердце забилось с перебоями, поскольку воспоминания давались ему нечеловечески тяжело. Он ткнул пальцем вверх, к затянутому дымом потолку. — Аллаха!.. Аллаха в его раю… Это не близко. Моего голоса не хватило. Но зов дошел. Аллах услышал меня и вернул то, что я у него просил: жизнь.       Анжелика смерила собеседника странным взглядом, словно не поверила ему. Она отщипнула кусочек лепешки, не отрывая от Рескатора взора, словно говорящего ему: «Пожалуйста, не издевайтесь надо мной». Жоффрей почувствовал укол обиды, потому что она, видимо, не восприняла его слова всерьез, и это ранило его, но возмущение мгновенно было вытеснено четким пониманием того, что жена просто не могла раскрыть смысл его иносказательных словоизлияний, ибо не знала, кто он.       Корсар направил разговор в другое русло. — У меня вам подадут яства со всего мира. Из всех стран, где мне случалось побывать, я набирал людей, преуспевших в поварском искусстве. А потому могу исполнить любую причуду моих гостей.       — А у вас… есть коты? — пролепетала новая «рабыня» Рескатора. Ее голос дрожал, словно у плачущего человека, хотя глаза Анжелики были сухими.       Воцарившаяся после этого зловещая тишина между Рескатором и Анжеликой была такой глубокой, что даже не слышалось ничье дыхание. Пират направил испепеляющий взор на маркиза д'Эскренвиля, обратившего на Рескатора столь же уничтожающий взгляд, в котором не было страха. В отличие от своего хозяина, испуганный взор Корьяно метался между двумя пиратами, и тревога пролегла на его лице бледными следами.       Жоффрей повернулся к Анжелике и успокоил ее: — Нет, у меня вы не увидите котов. Не увидите ничего, что могло бы вас обеспокоить или не понравиться. Есть розы… лампы… окна с видом на море. — Он различил почти ознобную дрожь ее плеч, как будто она была близка к лихорадке. Внезапно раздраженный тем, что все его прошлые попытки поднять ей настроение провалились, Рескатор изрек циничную тираду: — Послушайте, перестаньте дрожать, как от озноба, это вам не идет. Неужто мой друг д'Эскренвиль так запугал вас, что превратил в женщину, готовую лизать сапог своего господина?       Анжелика моментально вскочила на ноги, как будто ей нужно было бежать от него, ее заклятого недруга, который сейчас убьет ее, если она останется здесь. Она устремила на него остервенелый взгляд своих изумрудных глаз, пылающих праведным гневом.       Несмотря на то, что его жена была взбешена, как фурия, Рескатор залился смехом, довольный тем, что он сумел ее расшевелить. Затем он закашлялся и заявил подчеркнуто милым тоном: — Ну вот! В точности то, что я ожидал. Вы вновь преобразились в высокомерную маркизу, первую даму двора, яростную, очаровательную…       — Смогу ли я снова ею стать? — вдруг прошептала она так тихо, что едва можно было разобрать ее слова. — Не думаю, что Средиземноморье так легко отдает свою добычу.       Но Жоффрей расслышал ее речь и посмотрел на нее с таким пониманием, которое явно удивило ее. Он понимал ее так хорошо, как никто другой, и в этот момент он почувствовал себя необычайно близким к ней.       Он проговорил тихим голосом, окрашенным печалью: — Действительно, здесь люди теряют маски. Здесь разбиваются глиняные идолы, но выносит на берег чистое золото и тех, кто осмеливается бросить вызов судьбе и рассеять здешние миражи.       Рескатор в упор смотрел на Анжелику, думая, что красотой она превзошла Елену Троянскую. Его очи сверкали сквозь прорези маски диковинным огнем, которыйона могла принять за интерес к ней, как к одалиске. На самом деле, его глаза лучились немым обожанием, приглушенным благодаря его хладнокровию, а также уважением к ней за то, что, как он заключил, ее посещали мысли насчет порочности и лицемерия дворянского общества Франции, а также искусственности шикарной версальской мишуры. В свое время, волшебство востока имело на Жоффрея похожий эффект, вызвав у него, чудом выжившего и отверженного своей страной человека, грандиозную переоценку ценностей.       Счастье наполнило сущность Жоффрея до краев, словно солнце затопило своими теплыми лучами его истерзанную, похолодевшую за годы одиночества душу. Ведь если Анжелика думала о том, что она никогда не станет прежней и не смогла бы вернуться ко двору, то это означало, что внутренне она не могла быть такой, как другие высокородные француженки, растленные и сконцентрированные на удовольствиях, использующие любые возможности вкусить наслаждения в любых формах. Значило ли это, что та юная девочка все еще была жива в этой новой женщине? Сейчас Жоффрей считал, что это так.       Впервые с момента его появления в батистане, Анжелика без страха воззрилась в глаза того, кого она считала беспринципным, но также загадочным, флибустьером. Жоффрей видел, что он интриговал и как бы околдовывал ее — ведь она просто не могла оторвать взгляд от его пылающего взора. Он знал о том, что его пронизывающий взгляд и таинственный орел вокруг его личности обдавали женщин магнетической силой, которая притягивала их к нему и порождала в их душах ощущение волшебства. Но в этот момент, между Жоффреем и Анжеликой существовало не односторонне чувство очарования, которые испытывали все купленные им одалиски, а некая ощутимая, мистическая связь, которую они пронесли через годы разлуки. Граф де Пейрак знал, почему они оба так себя чувствовали, а она не могла и подумать об истинных причинах этого.       Рескатор еще раз убедился в том, что он встряхнул и растормошил ее, когда она гордо выпрямила спину, а в ее глазах ожили зеленые искорки природного очарования.       — Гордое создание, — назвал ее Жоффрей, продолжая неотрывно смотреть на нее, как и она на него. — Вот такой я вас люблю.       Жоффрей отметил, что теперь глаза Анжелики лучились нежностью человека, изголодавшегося по теплоте, пониманию, и заботе. Это открытие заставило его сердце пуститься в галоп и начать биться со страшной скоростью и частотой, словно он был наездником, который летел на коне к своей возлюбленной, ожидающей его где-то там, на другой стороне света. Они оба оказались в магическом кругу в некоем состоянии безвременья, точно бог Хронос, породивший время, приказал затормозить течение жизни на эти моменты и ввергнуть их обоих в огонь, воздух, и воду, чтобы, пройдя по этому кругу стихий, они смогли достигнуть эмоциональной близости после долгих лет разлуки и невзирая на тайны, окружавшие Рескатора.       Он был безмерно доволен тем, что даже сейчас, когда он был для нее Рескатором, он вернул Анжелике мужество и своим дружеским обществом навеял на нее ощущение покоя, пусть и мимолетное. Жоффрею страшно было подумать, что испытывала бы она сейчас, если бы ее купил на торгах один из восточных лиходеев, если бы она оказалась наедине со своими болью, позором, и чудовищным будущим — для нее это было бы хуже смерти. Если бы это случилось, Жоффрей тоже был бы отдан во власть кошмара, ставшего бы реальностью для него и его жены, а щупальца отчаяния оплели бы его душу. В этом случае он сделал бы все, чтобы вызволить Анжелику из неволи, поступившись всем, что он мог бы отдать за ее спасение — сейчас пират знал это наверняка.       Жоффрей начал думать, что его необыкновенная супруга могла быть одной из немногих в узком кругу французской знати, кто был способен уклониться от участия в регулярных оргиях порока. Но даже если это было не так, корсар мог бы объяснить подобный стиль жизни Анжелики без него тем, что она была уверена в его смерти, и потом он смог бы ее простить. Одно граф знал точно: ему понадобится время, чтобы понять жизнь и мотивы поступков жены, в том числе ее брака с маршалом, чтобы он смог оставить это позади и перелистнуть для них новую страницу. Без сомнения, Жоффрей простит Анжелике все ее так называемые предательства, но это произойдет только в том случае, если она полностью раскроется перед ним. Его прощение будет даровано ей за ее честность и выражение любви к нему, своему мужу, но это не произойдет автоматически, как грешник получал отпущения грехов за деньги после покупки индульгенции.       Влекомый любопытством и терзаемый муками ревности, Жоффрей обязательно спросит Анжелику о том, зачем она пустилась в эту безумную одиссею по Средиземному морю. Могло ли быть так, что она приехала сюда потому, что искала его? Это казалось слишком невероятным, но если это было так, то, значит, она все еще любила своего первого мужа — то есть его, Жоффрея де Пейрака, графа Тулузского. Если это было правдой, он почувствует себя в гармонии со всем миром и с самим собой впервые за годы. И когда Жоффрей соединится с Анжеликой под золотым пологом его широкой кровати, они испытают единение душ и сердец, которые были утеряны так давно.       Глядя в глаза Анжелики, Жоффрей больше не думал о ее изменах и предательствах. Сейчас все это не имело значения, так как он был в маске, а она была истощена и не знала правды. Им нужна откровенность и не нужен маскарад! Но сейчас, ей необходимо было выспаться, тогда уже завтра все станет на свои места. Жоффрей сделает все, чтобы кошмары изгладились из ее памяти, и чтобы она отправилась от пережитого. И тогда, если граф де Пейрак обнаружит, что в ней еще живет любовь к нему и та юная девочка, которую он алкал, сумела сохраниться под маской великосветской дамы, он откроется ей.       Вскоре Хронос восстановил обычное течение времени, и волшебный миг закончился. Очи Анжелики налились свинцовой тяжестью, и Жоффрей догадался, что усталость накатила на нее ударной волной. Она глубоко вздохнула, смежила веки, и вдруг он тоже ощутил неимоверную усталость. Ведь пират очень мало спал с того момента, как он приказал сниматься с якоря у острова Милос и плыть на всех парусах в Кандию.       Вложив в свой голос все свои гостеприимство и доброжелательность, Жоффрей мягко заявил: — Вам надо отдохнуть. В моем загородном доме вам будет удобно. Вы очень долго не спали. А там для вас готова постель на террасе, под звездами… Мой врач-араб даст вам какой-нибудь отвар из успокоительных трав, и вы будете спать… Так долго, как вам угодно. И слушать рокот волн… и игру на арфе моего пажа-музыканта. Вас устроит такое предложение? Что вы об этом думаете, мадам?       Анжелика прошептала: — Я думаю, что вы не очень требовательный повелитель.       Глаза корсара блеснули иронией, смешанной с озорством. Она становилась самой собой, и это начинало распалять его желание говорить с ней, о чем угодно — лишь бы говорить. Последовал ответ, который был призван и успокоить, и заинтриговать ее:       — А может, я однажды и стану таким. Ваша красота не такова, чтобы долго оставаться ненавязчивым… Но обещаю, что это не произойдет без вашего согласия… Сегодня же я попрошу вас только об одной малости, бесценной для меня… Я хочу увидеть улыбку на ваших губах… Хочу быть уверенным, что вы больше не грустите и не испуганы. — Он попросил ее почти сердечным тоном: — Улыбнитесь же!       Губы Анжелики приоткрылись и сложились в легкой улыбке, такой тонкой, что она была едва различима, а ее глаза озарились светом необычной одухотворенности, которую она по идее не должна была чувствовать в сложившихся обстоятельствах, но ощущала потому, что была рядом с Жоффреем. Глаза корсара блеснули в торжественной победе от того, что его присутствие придает ей силы и возвращает ее к жизни.       Вдруг раздался истошный, почти нечеловеческий вопль, напоминающий крик умирающего дикого животного. Этот вопль заглушил все звуки в торговом зале, и установилась оглушительная тишина, а все гости уставились на маркиза д'Эскренвиля, который, размахивая саблей и качаясь, подходил к Рескатору, медленно появляясь из густых клубов благовоний, принесенных на праздник. Из предосторожности, никто не отважился подойти к обезумевшему д'Эскренвилю, рассудок которого явно был помутнен от выпитого вина и, возможно, опиума.       Маркиз д'Эскренвиль остановился около того места, где сидели Рескатор и Анжелика. Его взгляд был звериным, как у хищника, выследившего свою добычу, но потерявшего ее в самый последний момент. — Она досталась тебе! — прошипел он, как змея и в его глазах молнией сверкнула жажда крови. — Это для тебя у нее будет лицо возлюбленной, проклятый маг Средиземноморья… А не для меня… Я — лишь Ужас Средиземноморья… Вы все слышите? Ужас… Я не маг!.. Но этого не будет. Я убью тебя…       Размахнувшись саблей, д'Эскренвиль сделал выпад и мог бы зацепить противника за плечо, если бы Рескатор не швырнул ему под ноги столик с кипящим чайником. Бандит споткнулся и чуть не упал, но быстро восстановил равновесие. Но этого было достаточно Рескатору, чтобы вытащить из позолоченных ножен саблю и подготовиться к отражению нападения. Противники сошлись в поединке, казавшимся смертельным.       Рескатор сделал выпад вперед.Каждое его движение было плавным и переносило вес тела с легкостью и даже грацией, которой позавидовали бы многие дуэлянты. Затем, Жоффрей тут же совершил горизонтальный выпад, и его ненавистный оппонент от неожиданности едва успел увернуться. Сабли вновь скрестились и завизжали, скользя сталью по стали, и д'Эскренвиль начал атаковать Рескатора с остервенением человека, которому уже нечего терять. Новый финт пирата в маске, наполненный изяществом и грацией, заставил д'Эскренвиля совершить пару шагов назад, и через мгновение их сабли скрестились опять, а звук бряцающего металла резанул слух.       Ожесточенное сражение продолжилось, и дуэлянты шаг за шагом приближались к помосту, расшвыривая ногами разноцветные подушки, разложенные на полу, и заставляя гостей расступаться. Д'Эскренвиль безуспешно старался убить Рескатора, который рассмеялся своим хриплым, жалящим смехом, когда испуганные танцовщицы с визгом выбежали из зала. На маркиза посыпалась целая серия точных, мастерских ударов, а движения Рескатора становились все быстрее и яростнее, при этом каждое действие знаменитого пирата было хладнокровным и безжалостным.       Никто из зрителей не отважился вмешаться из страха, а также из уважения к Рескатору. Ведь корсар каждому подарил по двадцать серебряных цехинов и мешочек американского табака, что сделало гостей обязанными флибустьеру. Да и вообще их не касалось то, что происходило перед ними, хотя это составляло хорошее вечернее развлечение для каждого, а также сенсацию, которую они не скоро забудут. Ни у кого не было права вмешиваться, и поэтому поединок проходил в могильной тишине.       Две фигуры — черная и красная — сходились и расходились, словно дикари плясали какой-то ритуальный танец. С сумасшедшей прытью нападая на корсара в черном, д'Эскренвиль, прижатый к подиуму, был вынужден вскочить на возвышение, где дуэль продолжилась. Столкнувшиеся лезвия заскрежетали, и Жоффрей легко отбил в сторону саблю противника, сузив глаза в прорезях маски, словно был волком, выслеживающим добычу. Выпад, отвод, прямой удар, финт, опять выпад, и разворот — и вот маркиз д'Эскренвиль уже едва держался на ногах после сокрушительной атаки Рескатора.        Наносимый Рескатором удар кромкой оружия вывел д'Эскренвиля из равновесия, и бандит, продавший Анжелику, зашатался. В следующий момент, оружие Рескатора неожиданно поранило кисть безумца, и сабля выпала из рук д'Эскренвиля, с грохотом упав на пол и эхом отдаваясь вокруг. Армянин Эривян, распорядитель торгов, бросился к д'Эскренвилю, и уволок его с подиума, чтобы передать его на попечение Корьяно.       — Прискорбно! — воскликнул Рескатор голосом, сотканным из безотрадного веселья и злой иронии. Убирая саблю в ножны, он клял Эривяна за вмешательство, потому что жаждал убить лиходея, подвергшего его супругу страшному унижению в батистане. Затем он поднял обе руки и объявил: — Праздник окончен!       Жоффрей раскланивался на все стороны, прощаясь сначала по-турецки, по-итальянски, и затем по-испански, что только он из гостей мог делать, так как имел богатейший опыт общения с людьми разных национальностей. Сожалея, что зрелищ больше не будет, гости начали расходиться, кланяясь Рескатору.       Жоффрей стремительным шагом направился к Анжелике. Остановившись около нее, он отвесил ей церемонный поклон, который напоминал поклон придворного под сводами Версаля. Ее изумление, написанное на лице, вызвало у пирата усмешку, и он подумал о том, что ее, конечно, озадачило то, что его поклон был грациознее, чем у многих парижских щеголей из высшего света. Но ведь это был поклон Жоффрея де Пейрака — картинный, неповторимый, и безмерно утонченный! Интересно, помнила ли его жена ту рафинированно-порывистую изысканность движений, которой гордился Жоффрей?       — Вы согласны последовать за мной, мадам? — поинтересовался Рескатор.       Увидев немое согласие в ее очах, корсар протянул Анжелике руку и повел ее к выходу из батистана. Когда они оказались на улице, Жоффрей вновь снял с себя плащ и накинул его на плечи супруги, как он поступил ранее, когда прикрыл ее от похотливых взглядов в торговом зале; он не хотел, чтобы она замерзла и простудилась.       Его жена продолжала играть с ним в молчанку, наверняка настороженная тем, что он увозил ее куда-то. Тогда Жоффрей прервал тишину: — Ночь свежа… но как ароматна!       Рескатор и Анжелика оказались на площади перед невольничьим рынком, где на большом костре поджаривали огромного быка. Здесь столпилось множество моряков, пиратов, рабочих, слуг местных трактиров, и просто черни, лица которых выражали восторг и удовлетворение от пира, так как они смогли получить розданные Рескатором дары. В воздухе звенели голоса, которые исполняли на разных языках песни, воздававшие честь прославленному пирату, при виде которого каждый останавливался и кланялся, и вскоре площадь взорвалась криком «Виват!»       Вдруг на ночном горизонте, сливающимся с темной морской гладью, взмыла в высь длинная голубая ракета и упала вниз, рассыпавшись тысячами искр. Сначала казалось, что это фейерверк, но вдали показалось оранжево-красное огниво огромного пожара, охватившего кандийский порт. На небе вырисовывался длинный хвост, похожий на гигантское копье, и вдруг произошла еще одна серия взрывов со страшным шумом, подобным грому небесному. Крики шока и ужаса звенели в воздухе, который трепетал в ушах тех, кто еще молчал и наблюдал за непредвиденными, но понятными, знаками. Те, кто только что вышел из батистана, стояли около здания, встревожившись тем, что все остальные по какой-то причине вдруг впали в состояние немой паники.       Через миг, оцепенение разжало свои когти, и все вновь разразилось криками, а на узких улицах города начались беспорядки. Затем раздались взрывы и звон разбившегося стекла, и небосвод окрасился в сочно-красноватый цвет, а все приморские кварталы заполнились гулом, слышным даже на центральной площади. Вокруг все погрузилось в хаос, а люди с криками разбегались в разные стороны.       Взгляд графа де Пейрака встретился со взволнованным взором Анжелики, в котором он прочел тревогу. Вот только тревогу не за него, а скорее просто потому, что ситуация становилась угрожающей, если не критической. «Черт бы побрал этот пожар! — ругался он про себя. — Сейчас я должен оставить Анжелику и отправляться в порт. Но как только это все закончится, и она отдохнет, я расскажу ей, кто я. Это случится завтра!»       Сообразив, что происходит, он понял, что сейчас он должен спасти свою шебеку от пожара. Рескатор глянул на своих янычар и кивнул, приказывая им следовать за ним.       Стремительно шагая по направлению к порту, Жоффрей слышал со всех сторон один и тот же крик, повторяемый на всех языках: — Пожар! Пожар!..       Рескатор и его янычары вскочили в седла и пустили лошадей галопом, направляясь в порт. Несмотря на напускное спокойствие, Жоффрей почувствовал, что внутри его сердце дрожит, словно он собирался спуститься по реке Стикс в Аид и остаться в царстве мертвых навсегда. Его охватило всепроникающее, мрачное предчувствие, смысл которого он не мог постичь, но подсознательно чувствовал, что ситуация повернется так, как он не ожидает. Возможно, этот пожар в порту вел его и Анжелику к чему-то страшному, например, к новому расставанию. Нет, это не было правдой, уговаривал себя Жоффрей.       «О чем ты думаешь, Жоффрей де Пейрак? — услышал собственный охрипший голос в своей голове пират. — Ничего ужасного больше не случится, а огонь твоя команда быстро потушит. Ведь ты же Рескатор! Разве не пережил ты множество страшных бед и напастей? Разве не выжил, когда жизнь в твоем теле еле-еле теплилась? А теперь ты нашел свою жену, и она здесь, совсем рядом, а не во Франции. Зачем ты беспокоишься, когда все осталось позади и ей больше ничего не угрожает?»       Корсар пришпорил коня и поскакал еще быстрее, так стремительно, как будто за ним гналась вся адская свора его многочисленных недругов, мечтающих о его кончине. Мысли его вернулись к Анжелике: он пообещал себе скоро увидеть ее. Неожиданно, Жоффрей вновь весь похолодел от неприятных предчувствий, которые витали в его голове и груди, как коршуны кружатся над могилами. Дьявольское предвосхищение чего-то катастрофического вернулось и многократно усилилось, когда последовала новая серия громких взрывов, а небо запылало красными и багровыми оттенками.       Из глубины истосковавшегося по супруге сердца, Жоффрей послал отчаянный призыв к ней: «Любовь моя, прошу тебя, подожди моего возвращения в центре города. Прошу тебя, моя безрассудная жена, не натвори больше ничего. Просто жди меня».       Именно в эти минуты, когда он думал о ней, Анжелика, Савари, и их другие сообщники торопились в порт по узким переулкам, чтобы сбежать из Кандии. Рескатор не подозревал, что его романтические мечты разрушались самой Анжеликой, неукротимой и вновь идущей против судьбы. Он совсем не догадывался, что им предстоит новая разлука и что ему придется пережить ее мнимую смерть в пустыне. Ведь жизнь часто смеется над теми, кто пытается все просчитать заранее, а сегодня Жоффрей забыл об этом.       Когда Рескатор, Язон, и личная охрана пирата прибыли в порт, все кругом полыхало, словно пламя в геенне огненной спустилось на землю и теперь пожирало все на своем пути. Ночной небосвод, испещренный звездами, и темная морская гладь искрились оранжевыми и красными пятнами, освещенные заревом пожара, столб которого поднимался на многие мили вокруг. Вскоре стало видно, что пожар принял такие гигантские размеры, и что горели не только весь порт, но и прибрежные кварталы.       — Пожар! — слышалось отовсюду на разных языках. — Пожар распространяется!       — Масштабы бедствия ужасны, — прокомментировал Язон хрипловатым голосом, выдавшим его неверие и боязнь, которые он прятал за показным спокойствием. Он поднял руку и показал в сторону трехмачтовой шебеки Рескатора, которую лизали языки пламени: — Монсеньор, наше судно горит! Нам нужно тушить огонь!       Рескатор проворно соскочил с лошади; Язон последовал за ним. Пират направился к пирсу своей стремительной, уверенной, и бесстрашной походкой, которая поражала всех его врагов. Язон и янычары поспешили за их господином, но им пришлось несколько раз притормозить из-за становившегося все более плотным потока людей, собравшихся в порту и думающих о том, как потушить сильнейший и гигантский пожар. Как только матросы с других кораблей заметили высокую, худощавую фигуру Рескатора, их взгляды обратились к нему, словно именно он мог спасти их суда от разрушения огнем.       Но Жоффрею сначала нужно было позаботиться о своей собственной шебеке, а потом только помогать другим. Когда он и его спутники прыгнули в шлюпку и отплыли с пирса, он с облегчением заметил, что в действительности не все мачты и гроты были охвачены огнем, хотя пламя разлилось неудержимым потоком по нижней палубе. Жоффрей видел, что горели грот-мачта и бизань-мачта, а также паруса и реи, но у него не было сомнения, что его корабль еще можно было спасти, хотя он не сомневался, что повреждения будут очень значительными и ремонт займет продолжительное время.       Анжелика! Ее имя звенело в ушах Жоффрея, созерцающего пожар на своем корабле, лирической мелодией любви и счастья. Даже сейчас, когда он был занят тушением пожара на своей шебеке, которую он любил и которая стала ему верным другом, много раз спасавшим ему жизнь, он думал о своей супруге, которую оставил около батистана. Сейчас ему хотелось только поскорее потушить злосчастный пожар, вернуться в центр Кандии, и забрать оттуда Анжелику, а затем найти приют у себя на вилле.       «У нас с Анжеликой будет много времени позже, — думал Жоффрей с упоением, находя преимущества в складывающейся неблагоприятной ситуации. — Пока будут чинить шебеку, мы сможем как следует все обсудить и посвятить себя друг другу».       С прибытием Рескатора на шебеку, команда организовалась и действовала строго по инструкциям своего капитала, который рассказал, как тушить греческий огонь. Уже через несколько минут, пожар прекратил распространяться и стал локальным — пламя все еще пылало на грот и бизань-мачтах, а также на нижней палубе, но оно более не захватывало другие пространства. В то же время, на других горящих судах матросы выстраивались в бесконечные вереницы, двигавшиеся и переносящие ведра с водой, что было смехотворным занятием при их безуспешных попытках потушить необычный огонь.       Через полчаса пожар на шебеке Рескатора был полностью потушен, но ущерб был настолько большим, что корабль сегодня не смог бы выйти в море и быть таким же быстрым, маневренным, и неуязвимым для неприятелей, как обычно. Между Рескатором и Язоном разгорелась дискуссия о том, где чинить шебеку: Жоффрей настаивал на том, чтобы остаться в Кандии, так как не хотел никуда увозить Анжелику на своем обгоревшем корабле, а Язон предлагал удалиться на остров Милос, где у Рескатора была роскошная вилла и, самое главное, где местный правитель был верным союзником пирата.       — Круг замыкается, — с философским подтекстом сказал Рескатор голосом хриплым и слишком низким, точно он вот-вот сорвется на шепот. — Я был одним из первых, кто научился использовать и тушить греческий огонь. Но я редко с кем делился своими научными секретами. Сегодня сама судьба требует от меня этого пожертвования знаний другим людям, чтобы спасти кандийский порт.       — Греческий огонь? — с удивлением спросил Язон.       — Естественно, — ответил Рескатор будничным тоном. — Только он может вызвать такой эффект при взрывах и горении. Греческий огонь в воздухе подобен дракону, летящему в небе, и мы сегодня это наблюдали.       Язон пожал плечами. — Но кто мог это сделать? Кто этот мерзавец?       Охваченный необъяснимым предчувствием, Жоффрей нахмурил брови. Воцарилась тревожная тишина, и пират лицезрел, как вдали бегали матросы на его шебеке, все еще охваченной огнем. — Какой-то опытный алхимик, проникший в величайшие тайны науки. Эта горючая смесь была впервые употреблена византийцами в морских битвах, но с тех пор этот секрет был утерян. Сейчас он доступен только избранным.       — Вы собираетесь помочь другим экипажам затушить пожар, монсеньор?       —Нужно остановить это безумие. Давайте поможем другим мореходам. Наш долг по возможности ограничить ущерб, наносимый огнем городу.       В течение нескольких минут, Рескатор давал специальные указания своим матросам. Несколько людей затем направились в порт, а также на другие корабли.       — Монсеньор, нам лучше не оставаться в Кандии, — настаивал Язон.       — Я знаю, Язон, — тихо отозвался Рескатор. — На острове Милос нам действительно было бы гораздо безопаснее, чем тут. Мы могли бы пробыть там сколь угодно долго в полной безопасности благодаря покровительству местного губернатора. — С его губ упал вздох. — Но я не склонен плыть туда именно сейчас.       Язон кинул на него подозрительный взгляд. — Это из-за этой зеленоглазой рабыни?       Жоффрей не ответил, но рассмеялся; его смех закончился кашлем. Он направил разговор в другое русло. — Язон, вы ничего не понимаете в женщинах.       Мужчины покинули шебеку, которая все еще дымилась от уже потушенного пожара. Сидя в шлюпке, плывущей к пирсу, они наблюдали, как на других кораблях, охваченных пламенем, матросы бегали с емкостями для воды и также старались с помощью метел и мокрых тряпок унять огонь и сбрасывали непрерывно падающие горящие обломки палуб, мачт, и рей. Над всем портом густые клубы черного дыма постепенно заволакивали все вокруг, и видимость становилась все хуже и хуже.       — Все скоро закончится, — с уверенностью объявил Рескатор членам своей команды. К сожалению, он не был в курсе, что в этот момент Анжелика, сидя в отчаливавшей из Кандии лодке, наблюдала удаляющееся зарево пожара.       Было очевидно, что без помощи Рескатора порт и все пришвартованные в нем суда находились в смертельной опасности. Пристав к пирсу, Рескатор и Язон отправили еще своих людей к капитанам других кораблей, и скоро вокруг них собралась толпа, где каждый ждал помощи от самого известного корсара Средиземноморья. Там же, на пирсе, был и потерявший разум маркиз д’Эскренвиль, который бросился на свой корабль, чтобы погибнуть вместе с ним; Корьяно не последовал за хозяином, решив спасти свою шкуру.       Невзирая на советы Рескатора, хаос в порту увеличивался и приобретал угрожающие размеры, а небесный свод напоминал истекающую кровью зарю. Вздымающиеся вверх огромные столбы пламени и дыма являлись как бы символом неизбежности разрушения порта, которое в умах суеверных людей символизировали угрозу прекращения турецкого владычества над Кандией, хотя для этого не было никаких веских оснований. Слышались неразборчивые крики, призывы, и стоны на разных языках, смешавшиеся в какофонию и растворяющиеся в пространстве, пылающем вакхическим пламенем греческого огня.       Смешавшись с командами других капитанов, матросы Рескатора двинулись вперед сплошным потоком в едином порыве покончить с пламенем, разрушающим порт. Первым побуждением Жоффрея было отправить кого-то на горящую шхуну маркиза д’Эскренвиля, но затем прилив мрачной радости остановил его — этот негодяй, который был виноват в страданиях Анжелики, заслужил только всего наихудшего. Рескатор не сумел сегодня убить подонка, когда у него был шанс, но сейчас он рассчитывал на то, что потеря корабля будет означать конец пиратства д’Эскренвиля, который редко вступал в бой, а просто подбирал людей после кораблекрушений и обращал их в рабство, как падальщик, ждущий удачного момента, чтобы сожрать то, что осталось от мертвой туши.       Примерно через час пожар в порту был окончательно потушен благодаря Рескатору и помощи его людей. Клубы дыма все еще вились над портом, раскидистые, черные, и едкие, как от плохого угля в камине. Все это время легендарный корсар и его помощник оставались на пирсе и отдавали указания своим людям, а также смотрели за ходом тушения, чтобы иметь возможность вмешаться в случае необходимости. Вдруг поднялись громкие ликующие крики, и кто-то из матросов других кораблей пронзительно закричал на арабском: «Да здравствует монсеньор Рескатор!»       Рескатор не собирался оставаться в порту больше, чем нужно. По его приказу, Абдулла привел ему его коня, и через несколько минут он, в сопровождении Язона и его янычар, выехал в центр города с твердым намерением найти Анжелику. Жоффрей говорил себе, что тушение пожара было неизбежностью, но, осознав, как много времени он потерял, порывистым жестом пришпорил лошадь и устремился в глубь города на такой скорости, что встречный ветер засвистел в ушах. Он не знал о том, что Анжелика в этот момент ютилась с другими беглецами в маленькой лодочке в открытом море.       Прибыв в центр, Рескатор остановился у здания батистана, где собралось много зевак и обывателей, чтобы понаблюдать пожар в порту издали. Жоффрей выскочил из седла и стремительной походкой направился обходить площадь перед невольничьим рынком, озираясь по сторонам и ища Анжелику, но не видя никого. Он теперь мог думать только о жене и не сразу заметил, что около него был Язон и его верные охранники.       По ту сторону площади батистан, освещенный факелами около входа, зловеще возвышался перед графом, но уже не как вызов на спасение его жены, а как что-то особо бедственное и жуткое. С этим местом у пирата было связано много воспоминаний: там внутри он держал в своих объятиях красивую черкешенку, которую он выкупил с торгов за несметную сумму и затем картинно закидал ее золотом по колено, и там он даже обладал несколькими красивыми рабынями, не довезя их до своей виллы, но никому, даже Анжелике, он там не говорил о любви. В этом мерзком приюте греха и рабства не было места ни одному возвышенному и одухотворенному слову.       Но Анжелики нигде не было видно! Где сейчас была его исчезнувшая любовь? Куда она направилась, пока он спасал свою шебеку? Сердце Жоффрея пропустило удар и затем сжалось в такой крепкий кулак, что он не мог вздохнуть и выдохнуть, и ему показалось, что все прекрасное в его жизни посерело и обратилось в седую пыль, которую развеял жестокосердный морской ветер. Так же спрессовывается в груди сердце человека, которому доводится воочию увидеть развалины прежде великих цивилизаций с их прекрасными дворцами и храмами. А ведь мир Жоффрея оказался на кромке рушения при мысли о том, что Анжелика могла воспользоваться шансом и убежать от него.        — Искать ее везде, — распорядился Жоффрей, пересекая площадь уже в который раз, но не находя ту, которую он вожделел увидеть больше всего на свете.       Следующий час Рескатор, Язон, и янычары провели в тщетных поисках красавицы. К удивлению его людей, пират впервые сам искал одалиску, петляя по лабиринту узких улиц и переулков, которые были забиты людьми, мешавшими им передвигаться по городу. Этой ночью улицы и площади Кандии не спали не столько из-за праздника, объявленного накануне Рескатором, сколько из-за пожара в порту.       Один из янычар Рескатора доложил на арабском: — Монсеньор, мы не можем найти зеленоглазою француженку, которую вы сегодня купили на аукционе. Мы обыскали всю площадь и прилегающие улицы, но нигде ее не обнаружили.       — Ее нигде нет, — подтвердил Язон. — Скорее всего, она уже сбежала.       В пылающих мозгу и существе Жоффрея свирепая ярость и пронзительная душевная боль смешались с ощущением лихорадочного бессилия и подсознательным страхом потерять Анжелику навсегда — все это зажгло в нем поистине адское пламя. Это правда, подумал он, что его жена могла попробовать улизнуть от него в суматохе, ибо она считала его поработителем и мучителем. Но Анжелика была обессилена, когда он оставил ее, и ему было трудно представить, что она могла куда-то сбежать. Однако, ведь он не мог найти ее на центральной площади, где, по его мнению, она должна была быть.       Рескатор велел голосом, в котором прозвучало что-то жуткое: — Узнайте, где она сейчас. Найдите ее любой ценой. Обшарьте каждый угол в Кандии, но найдите ее.       Хотя корсар говорил своим обычным глухим голосом, в нем явственно звучала угроза и что-то еще, непонятное и страшное. Язон посмотрел на господина со смесью опаски и недоумения. Напуганная охрана мгновенно бросилась выполнять приказание.       Рескатор и Язон провели на центральной площади перед батистаном еще час. При этом Жоффрей периодически пересекал площадь вновь и вновь, чтобы убедиться, что, если Анжелика вернется сюда, она увидит его. Язон следовал за ним как верный пес, молча наблюдая за своим капитаном, пребывающем в расстроенных чувствах.       Меряя площадь шагами, Жоффрей вспоминал их с Анжеликой жизнь в Тулузе. Ему на память пришел один день, когда сильный осенний дождь за сутки затопил всю Тулузу, превратив мостовые и дороги в непроходимые болота. Жоффрей тогда занялся опытами в лаборатории, чтобы избавиться от уныния. Но вот Анжелика, вопреки его уговорам, как только дождь немного стих, отправилась кататься верхом на своей любимой кобыле, вынудив его присоединиться к ней. Они проскакали по обширному парку около Отеля Веселой Науки совсем немного, как вдруг ливень возобновился и очень скоро вымочил их до нитки, но Анжелика не хотела уходить и заливисто смеялась. Тогда, вглядываясь сквозь завесу дождя в лицо юной супруги, Жоффрей думал, что это ее каприз, но уже тогда он мог видеть в ней огромную силу воли и упрямство, а также желание властвовать над миром вопреки силам природы. Сейчас граф сообразил, что в тот день он увидел отсвет его нынешней жены — женщины, способной аккумулировать внутренние силы и идти против судьбы ради того, чтобы встать на ступень выше любых обстоятельств.       С горечью, уживающейся с болью, Жоффрей пришел к выводу, что сегодня его зрелая супруга — эта новая Анжелика, ставшая сильной женщиной за годы их разлуки — вполне могла мобилизовать все свои оставшиеся силы, чтобы использовать шанс, по ее мнению, дарованный ей судьбой, и вновь получить свободу. Невзирая на то, что она изменилась, она осталась бунтаркой и сильной личностью, которая никому не дала бы себя превратить в игрушку. Жоффрей с ужасом осознал, что он не обнаружит ее в Кандии.       Вскоре вернулись люди Рескатора. Они все выглядели так мрачно, что им не нужно было объявлять вслух то, что они не нашли Анжелику. Один из них принес новости, которые повергли Рескатора и Язона в настоящий шок: по его проверенным сведениям, по вине француженки и ее сообщников произошел пожар в порту Кандии, а саму даму и других видели в небольшой бухте около порта садящимися в лодку вместе с несколькими христианскими рабами и потом в спешке отчаливающими.        Ответом Рескатора стал раскатистый, но сиплый, хохот, прозвучавший в ночном воздухе, как неожиданный выстрел из пушки, и вызвавший оглушительную тишину на постепенно пустеющей площади. Когда он прекратился, последовал долгий и хриплый кашель пирата, похожий на шуршание сухих листьев на земле.       Жоффрей молвил голосом, не выражавшим никаких эмоций: — Мне следовало это предвидеть, потому что мы отсутствовали слишком долго.       Он вновь разразился тихим и хриплым смехом, похожим на шелест и скрежет одновременно. Откашлявшись, он заявил тоном ученого, познавшего многие тайны бренного мира: — Женщины изменчивы как погода, и чтобы их понять, за ними надо долго и тщательно наблюдать, если судьба дает тебе такую возможность. В женских умах много страсти, любви, и мечтаний, и в их понимании вся жизнь — это фантазия, которая для них так же важна, как для художника его творчество. Дамы непостоянны, и те мужчины, кто хотят разгадать и укротить их стихию, найдут в избраннице много дикого и необузданного. Именно подобного было много в Еве, прародительнице рода человеческого. Ведь женщина есть древняя стихия, как и сама природа.       Язон воззрился на хозяина с интересом, поскольку он редко слышал от некого такие философские речи. Но Рескатор всегда имел успех у дам, и поэтому он не был удивлен искусством красноречия пирата. Он скривился и возмутился: — Эта одалиска посмела сбежать от вас, монсеньор. Вы заплатили за нее эпохальную сумму и спасли ее от рабства и гарема, а она не просто устроила побег, но и сожгла почти дотла весь порт. — Он сжал кулак и добавил: — Все женщины есть неблагодарные притворщицы.       Рескатор пожурил своего помощника: — Не будьте таким женоненавистником, Язон.       Но Язон возмущался: — Нет, право, ловко эта дама обвела нас всех вокруг пальца.       — Да, она нас провела, — прошептал Жоффрей. Он глубоко вздохнул и выдохнул, словно пытаясь выпустить скопившееся напряжение, но безуспешно. — Она давно стала дивным ускользающим миражом, — молвил он гортанным, но ровным, тоном.       Язон был удивлен, но не имел права расспрашивать корсара. Поэтому он задал самый насущный вопрос: — Монсеньор, что нам делать? Хотите ли вы остаться в Кандии?       Рескатор вынес решение: — Нет. Мы не можем продолжать погоню за ней, так как шебека слишком сильно повреждена. Удалимся на остров Милос и произведем ремонт. А пока что пусть наши шпионы побольше узнают об этой даме и о том, куда она могла отправиться. Как только шебека будет починена, я сразу отправляюсь на ее поиски.       — Слушаюсь, монсеньор. — Язон был успокоен тем, что погони на неисправном корабле не будет. — Я могу связаться с консулом Франции в Кандии, господином Роша.       Жоффрей одобрил: — Сделайте это. Я хотел бы видеть господина Роша у себя во дворце на острове Милосе. Он часто путешествует по островам и будет рад посетить меня.       — Он может быть здесь даже сейчас. Я пошлю людей в его резиденцию проверить.       — Едем в порт; отплывем сегодня, — выразил свое решение Рескатор. Затем он запрыгнул в седло, тронул поводья, пришпорил лошадь, и пустил ее в галоп.       Вскоре Рескатор уже несся через улицы и площади Кандии на своем черном коне на сумасшедшей скорости, рассекая непроглядную темноту. Язон и доверенные люди пирата, обрадованные тем, что не были повешены хозяином из милосердия, еле поспевали за ним и пришпоривали лошадей, чтобы убыстрить ход.       Сердце Жоффрея было разбито: побег Анжелики от него в Кандии нанес ему глубокую рану, которая сейчас обильно кровоточила и сильно болела, не давая ему дышать полной грудью. Его душевные мытарства наполнили его черным, бездонным унынием и протяжной, тоскливой безысходностью, которая часто сопровождает смерть живого существа. Действительно, ощущение этой новой потери жены было настолько острым и болезненным, что туманило взор Жоффрея густой дымкой мук, напомнившей ему красноватую пелену, которая застилала его очи после пыток в Бастилии.       Легендарный Рескатор поистине был похож на Юлия Цезаря с его многочисленными победами и триумфами над противниками Рима, вот только орды недругов Жоффрея на Средиземном море являлись его личными врагами. Сейчас же, его израненная душа кричала о том, что он как бы перевоплотился в умирающего Цезаря, жестоко заколотого римскими аристократами в Сенате, ибо сегодня победитель-пират был повержен, а надежды его заколоты не другом Брутом, а, еще хуже, собственной родной женой. По мере того, как боль отравляла его организм и растекалась по каждой его клеточке, все существо Жоффрея все больше истекало кровью, истощалось, и корчилось в почти предсмертной агонии, словно раненое существо, который вот-вот испустит дух.       Только гигантским усилием воли Жоффрею удалось сохранять видимость спокойствия, и он был рад, что маска закрывала его лицо. Ему приходилось слышать от его арабского врача, Абд-эль-Мешрата, что при приближении смерти перед внутренним взором умирающего за несколько секунд проходит вся его прошлая жизнь, да он и сам испытывал это ощущение в моменты перед его мнимой казнью на Гревской площади, которые он считал последними. Нечто подобное происходило с флибустьером и сейчас: он думал о годах, прожитых с Анжеликой в Тулузе, но еще больше о дивном моменте, когда он увидел свою обнаженную жену в батистане в первый раз за много лет. Перебирая воспоминания, он вздыхал и вздыхал, все глубже погружаясь в отчаяние.       «Неугомонная и безрассудная моя Анжелика, — позвал Жоффрей про себя свою воображаемую супругу. — Ну почему тебе нужно навлекать на себя все имеющиеся опасности? Почему нет в тебе покорности и смирения с тем, что дает тебе жизнь, как у всех восточных женщин? Я пустился бы за тобой в погоню прямо сейчас, но по твоей вине моя шебека так сильно обгорела, что еще неделю как минимум мне придется ждать ее ремонта. А ведь только я могу тебя спасти от опасностей на востоке! Только я, Анжелика!»       Последовал момент, когда злость на Анжелику ослепила его и выиграла битву с отчаянием. Как могла Анжелика в своей глупости и безрассудстве сбежать от него, своего спасителя в Кандии, сразу после того, как пережила множество неприятных моментов по вине маркиза д’Эскренвиля? Неужели ей было мало передряг, и, сбегая, она не помыслила о том, что может случиться что-то еще хуже? Ведь единственный, кто мог что-нибудь сделать для Анжелики в этом ужасном положении, был он, Рескатор. Скрепя сердце, Жоффрей сумел признать: чтобы спастись от Рескатора, в понимании его непосвященной жены являющегося гнусным пиратом, Анжелике необходимо было покинуть остров, что она и сделала, учинив бедствие в порту и почти спалив его.       Мысленно отпустив эти ядовитые стрелы в сбежавшую супругу, Жоффрей мысленно чертыхнулся и проклял женское безрассудство и глупость. Его терзал вопрос: как могла Анжелика пуститься в одиссею по Средиземному морю, где ее подстерегало столько опасностей? Он планировал спросить ее, зачем она оставила Францию, и подсознательно мечтал о том, что она сделала это из-за него. Но теперь он не получит этих ответов до тех пор, пока не нагонит ее и не выловит ее, как длинноволосую морскую сирену, из вод морских. После тщательных размышлений, Жоффрей пришел к выводу, что Анжелика недооценила опасности и когда приехала на восток, и когда покинула его в Кандии.       Жоффрей опять пришпорил коня и помчался по улице, ведущей в порт. На мгновение он поднял глаза к бескрайнему, дышавшему покоем, темному небосклону, усыпанному звездами и словно прорезанному полной серебристой луной. «Боже храни ее от опасностей, — прошептал он. — По крайней мере, теперь мы оба под южным небом».       Холодный пот побежал по спине пирата. Между ним и Анжеликой существовало столько тайн и преград, что нужно было обладать силой мифологических титанов, чтобы преодолеть их. И ее бегство подтвердило то, что все было против их воссоединения! Сегодня Жоффрей также четко увидел, что его жена и он стали разными людьми, которые прожили разные жизни отдельно друг от друга. Соединенные брачными узами в Тулузе, Анжелика и Жоффрей слишком долго обитали в разных мирах — она дышала воздухом цивилизованной и чопорной Франции, а он — воздухом загадочного и варварского востока. Король и Творец разлучили супругов годы назад, и все это время над ними возвышались разные небеса, заставившие их иметь несхожие условия обитания и различное мировоззрение, а также восхищаться непохожими прелестями.       В Тулузе Жоффрей и Анжелика жили в счастье и согласии почти пять лет: они так сильно полюбили друг друга за годы супружества, что в них не осталось ни единой клеточки, которая не принадлежала бы другому, и осознание этого усиливало их чувства. Но в жизни никогда ничего не бывает просто: любовь часто умирает, и это происходит по-разному — бывает, что она гибнет в один миг, как от пули, пущенной из мушкета, а бывает, она умирает от злого слова, предательства, или подлости, иногда ее убивает разлука. Мог ли побег Анжелики из Кандии означать бесповоротную смерть их любви?       С болью в сердце, Жоффрей заключил, что, скорее всего, любовь Анжелики к нему или уже давным-давно умерла, как умирает пойманная в капкан хрупкая лань, или значительно ослабела от долгой разлуки и тех поступков, которые он воспринимал как предательство с ее стороны. Ведь все эти годы его жена не хранила ему верность: она отдавала себя другим, и под их ласками ее тело расцвело, как цветок в садах Эдема. Хотя Жоффрей не владел точными сведениями о том, сколько у его супруги было любовников и кем они были, он был осведомлен о двух вещах: Анжелика вышла замуж за своего красавца кузена, маршала Франции, а также стала фавориткой Короля-Солнце.       Известия о втором браке Анжелики с маркизом Филиппом дю Плесси-Бельером ему принес Мохаммед Раки, которого он отравлял во Францию справиться о судьбе графини де Пейрак. Новость о том, что Анжелика больше не его жена, стало для Жоффрея ударом большим, чем потеря имени и состояния — таким шквальным ударом, что человек мог упасть замертво от сердечного приступа при получении этой новости, но только не волевой Жоффрей де Пейрак. Позже его сын, Кантор, с гордостью рассказал о связи матери с королем, который выступил не кем иным, как палачом любви четы де Пейрак, ибо именно Людовика де Бурбона прежде лояльный к короне Жоффрей винил во всех несчастьях. Все это убедило опального графа в том, что его жена стала легкомысленной, тщеславной, и распущенной дамой, давно похоронившей память о сожженном колченогом муже, быть может, даже не заказав молебны о его душе.       При этих мыслях, горечь разочарования в душе Жоффрея сменилась бессильным гневом. Анжелика не была невинной девушкой, и то, что у нее были другие мужчины, было камнем преткновения между ними. Ведь перед Богом ее второй брак с маршалом дю Плесси-Бельер был недействительным, а Анжелика была двоемужецей и совершила множество адюльтеров. Еще в Тулузе граф полагал, что рано или поздно порочное светское общество развратит ее, но он не мог себе представить, что это пагубное влияние приведет ее в альков сюзерена и сотрет все моральные принципы.       Размышляя обо всем этом, Жоффрей опять испытывал такой же воинственный пыл, который захватил все его существо в часы, последовавшие за получением известия о втором замужестве Анжелики. Страстность и благородство его тулузской крови и горячее, непримиримое упорство крови испанцев, смешавшиеся в его венах, наделили его всеми воинственными и также романтическими достоинствами рыцарей и трубадуров, которые оставили в истории неизгладимые следы их любви и искусства, а также их вкладов в войны. Именно поэтому, думая о предательстве Анжелики, Жоффрей становился таким взбешенным, что был близок к тому, чтобы найти всех бывших любовников жены и со шпагой в руке требовать у них удовлетворения за его поруганную честь.       Пират осознавал, что его мысли напоминали поведение ревнивого юнца, которым он уже давно не был. Но когда он думал об изменах Анжелики, его кровь наполнялась растопленным свинцом злости, точившей его изнутри, как опасная болезнь поражает внутренности жертвы. Обычно в думах и сновидениях пирата любовники Анжелики имели неясные очертания, поскольку он не знал их, и каждый раз, просыпаясь, он переживал гнев и сердечные муки. Однако, когда Жоффрей думал или грезил об Анжелике в объятиях короля или маршала, он испытывал неординарную гамму острых чувств, в которых сплетались лютая злоба, неукротимая ревность, обиженное самолюбие, горькое ощущение предательства, и даже необузданная страсть. Ведь Анжелика была его законной женой, хотя никто этого не знал, а она сама давно считала его мертвым!       Творец поистине обладал иронией: сегодня он открыл перед Жоффреем де Пейраком врата в мир счастья, в то время как им было предрешено вновь расстаться. Почему судьба была так немилосердна к ним? Он только-только нашел ее, чтобы вновь ее потерять! Действительно, Анжелика была красивейшим, дивным ускользающим миражом! Ведь это такая низость со стороны всех богов и богинь Олимпа! Ценой громадного усилия, Рескатору удалось вернуть самообладание, и он поклялся до конца бороться за Анжелику, чтобы воссоединиться с ней как с супругой. Как только он починит свой корабль, он сразу же отправится на поиски своей неугомонной графини де Пейрак.