somewhere just a little closer to grace

Чуя никогда особо высоко не ценил Порчу. Вращающиеся темные пятна в его голове, кровь во рту, многодневное восстановление сил, во время которой единственная вещь, которой Чуя занимался — пребывание в полубессознательном состоянии и старания не двигаться слишком много — Порча имеет вкус кислоты и пахнет гнилью; ощущается, как опухоль в его душе. Но… есть одна вещь, одно последствие использования способности, которое дает Чуе каплю утешения. Большой палец Дазая рассеянно скользит по нижней губе Чуи, туда и обратно. Накахара хочет коснуться языком подушечки, но чувствует резкую боль в ухе. — Ты проснулся, — говорит Дазай, и голубоглазый слышит маленькую нотку удивления в голосе. Он прижат тяжелой рукой, его ноги лежат между ног Осаму, а в чужой постели даже воздух в легких Чуи пылает горячим и золотым. Он держит глаза закрытыми. Его голова покоится на руке Дазая, гладящего щеку Чуи. Тот наслаждается колючими соприкосновениями бинтов и кожи — не существует чувства, которое Чуя любил бы больше. — Ммм, нет, я боюсь, мне необходимо еще немного покоя и отдыха, — пробормотал он. От Дазая всегда пахло антисептиком: иногда это вызывало у Чуи тошноту, а иногда слезились глаза, но рыжий не может представить Дазая без этого запаха. Этот горький, вяжущий аромат покалывает в горле Чуи, когда тот глубоко дышит, греясь в тепле одеял, бинтов и кожи. — Что я тут делаю? — спрашивает Накахара. — Я бы предпочел спать в своей постели, где меня не потревожат рукастые мумии. — К сожалению, многие из наших товарищей полны решимости вознаградить нас за хорошую работу. Чуя вымученно простонал. Награда подразумевала поход в бар или клуб, тонну выпивки, музыки, танцев — мышцы Чуи ноют, а желудок сворачивается в трубочку. — Как я и думал, — Дазай хихикает, скользя свободной рукой под чужую рубашку, и прижимая кисть к животу. Широкая ладонь с длинными пальцами аккуратно массирует кожу круговыми движениями, тесно прижимаясь к Чуе. Вся кисть, от мизинца до большого пальца, покрывает ширину чужого живота и давит достаточно сильно, чтобы ее нельзя было игнорировать. Кончик среднего пальца кружит прямо под поясом брюк Чуи. — Из-за твоего великодушия все знают, где тебя найти, — продолжает Осаму. — Но пока никому не удавалось найти меня. Поэтому я подумал, что вознагражу тебя за хорошую работу и позволю расслабляться на том свете. — О, так вот что теперь означает рай? На этот раз Дазай прикусил его ухо. — Ты должен благодарить меня, — говорит он, утыкаясь лицом в шею Чуи. Его рука скользит на пару сантиметров вниз по животу, и Накахара старается удержать дрожь от близости прикосновения. — Если бы я мог двигаться, я надрал бы тебе задницу. Хватит домогаться до инвалида, — ворчит он, увиливая от руки Осаму, которая прижимает его к чужому телу. Дазай мычит и убирает ладонь. Чуя прикусывает губу. Пробравшийся холод высасывает тепло из его костей, но по крайней мере, Дазай отлип, как ему и было сказано. Внезапно голова Чуи бесцеремонно плюхается на подушку под странным углом, когда Осаму отодвигается. — Эй, какого черта… — вскрикивает Чуя, но его прерывают чужие руки, внезапно обвившие его грудь, крепко сжимая. — Ооох, Чуя, — воркует Дазай, укладываясь головой на макушку Накахары. — Твоя жестокость пронзила меня больнее, чем тысяча игл! Однако, я продолжу быть напарником такого бессердечного человека! Я непременно буду увядать, стремясь в небытие от жестокости твоего осуждения и- — Аргх, прекрати, ты сломаешь все мои кости, которые смогли уцелеть! — извиваясь, Чуя умудряется зацепиться за чужие руки и оттолкнуть напарника. Дазай позволяет пихнуть себя, оставляя тяжело дышащего Чую с дикими глазами. — Чуя такой напористый, — сказал Осаму, и Накахаре так хочется ударить его, но мысль о приподнимании руки слишком устрашает. — Ты мудак, — бормочет рыжий. Дазай не дразнит его за слабую вендетту, просто смеется и вновь притягивает к себе, на этот раз аккуратнее. Эта маленькая безопасная комната Дазая действительно никогда и никем не была обнаружена: союзником или же врагом. Даже Босс не знает о ее существовании. Только Чуя когда-либо видел ее изнутри — это вводило его в трепет до дрожи в коленках, на лицо сама собой натягивалась улыбка; он ненавидел всякое подобное сопливое дерьмо, но доверие Дазая к себе пронизывало все его тело подобно выпивке, крови. Широкая и мягкая кровать; в комнате находится только она и небольшой письменный стол, единственный свет проникает сквозь жалюзи одинокого окна. Порча. Чуя не может описать, каково это: не может вспомнить. Но его вытащили из этого транса с помощью прикосновения руки Дазая; он падает в крепкие объятия, и каждый раз, несмотря ни на что, доверие Чуи не предавалось. Однажды, он спросил Осаму, как он выглядит, используя Порчу. — Могущественно, — ответил тот. — Сильнейшее существо на свете. Ты можешь разнести всех нас на кусочки. Но только не меня, конечно же. Оставаясь неподвижным в тесной постели Дазая, Чуя смотрит на свои запястья. Его костяшки. Тонкие и бледные, хрупкие, как спички — Чуя никогда не считал себя слабым (как он мог бы, если люди даже прикоснуться к нему без накахаровского позволения не могут), но нельзя отрицать, что он может легко умереть, применив слишком много силы. Нож Чуи все еще привязан к его бедру; какую бы вакханалию не мог бы он вчера устроить — чехол в идеальном состоянии. Дазай мог бы легко вытащить лезвие из ножен и распороть брюхо Чуи. Как тот сможет сопротивляться, практически парализованный собственной силой? Нога Дазая скользит между бедер Чуи, бесцеремонно отбрасывая нож в сторону. Короткий всхлип срывается с губ Чуи, что-то между смешком и вздохом. — Дай мне руку, — говорит Накахара, хватая запястье Осаму. Он возвращает ладонь назад, под свою голову, прижимаясь ухом к изгибу кисти, прямо там, где начинаются полосы бинтов. Постоянная пульсация в его ухе — пульс и кровь Осаму является очищением Чуи: пока он жив, Чуя не поддастся порче. Дазай обнимает его, утыкаясь холодным кончиком носа в чужой затылок. — Как долго в этот раз? — отстранено спрашивает Накахара. — Мммм… около двадцати минут, — мычит Дазай, все еще потираясь о чужую шею. Что-то в прохладном кончике носа на тонкой коже, твердости его руки под затылком Чуи, чужая ладонь, собственнически прижимающая к груди — что-то сжимает горло Чуи; он списывает все это на эмоциональную встряску, но теперь он должен стараться говорить ровно, не показывая дрожь голоса. — Дазай… — начинает он, но умолкает на полуслове, не зная, что сказать. Дазай слегка отодвигается, и Чуя хочет начать протестовать, прежде чем чувствует легкий поцелуй в ухо. — Я рад, что с тобой все в порядке, Чуя, — отзывается Осаму, вновь целуя ушко, перемещаясь на висок, а затем на уголок глаза. — Спасибо за все твое доверие, — поцелуй в щеку, в уголок губ. На вкус это чем-то напоминает соль. Чуя сглатывает, и, впервые после пробуждения, позволяет себе расслабиться в руках Дазая. Он поворачивает голову, получая короткое касание губ в нос, переносицу, а затем твердый, пленительный поцелуй в губы. Во время объятий Чуя невольно ерзает, и все тело горит, сковывается болью, выворачивая Чую наизнанку; все его нервные окончания буквально кричат из-за неудобства, успокаиваясь лишь мягким, опьяняющим языком Дазая и чужими поцелуями. Несколько минут спустя Дазая отстраняется, возвращая их тела в прежнюю позу. Он прижимается коленями к чужим ногам, притираясь бедрами и опуская свой подбородок на затылок Чуи. Накахара, наслаждаясь теплом, словно погружаясь в теплую ванну, удовлетворенно прикрывает глаза. А затем открывает их назад. — Дазай, где, черт подери, моя шляпа?