Апельсины

…забыли… мы забыли… что же мы забыли?.. Кардиналы опять не приняли решение. Господи Боже, они не приняли решение в тридцать второй раз! Шестнадцать дней конклава. Шестнадцать дней ожидания. Как много полезного, действительно полезного можно успеть совершить за такой срок? Жизни и судьбы меняются за секунды, а тут две недели неизвестности и рутинных обрядов. Кайло поморщился, сжимая большим и указательным пальцем ноющую переносицу. Спалось в последние пару дней плохо, голова пухла от мыслей, а сердце то и дело трепетно заходилось в необъяснимом волнении. Армитаж свое дело знал хорошо, и его аккуратные слова приживутся на благодатной почве уставших кардиналов, но сколько еще склок и косых взглядов придется вытерпеть? Перешептывания, ужимки, намеки и недомолвки: острые слова и смиренные улыбки оружие куда более смертоносное, чем кинжалы или пули. Шестнадцать дней ожидания. Шестнадцать дней конклава. Одна безумная неделя в Рио-де-Жанейро когда-то давно перевернула с ног на голову его жизнь. Что изменят наполненные жарой и изоляцией дни в плену Ватикана? Что изменится для мира в целом, когда на Святом Престоле окажется новый Папа? Кайло растер ладонями скулы, подавил чудовищный зевок и почему-то понадеялся, что он выглядит сейчас как удрученный тяжелой духовной работой священник, а не как мужик с опухшими от бессонницы глазами и намеком на щетину на подбородке. Шестнадцать дней ожидания. Шестнадцать дней конклава. Мир затаил дыхание и ждет, а кардиналы опять не приняли решение. В тридцать второй раз! Снова уже которые сутки беснующиеся от безделья верующие на площади видят черный дым над Сикстинской капеллой. Они расстроены, многие даже плачут, падают на колени и возносят молитвы Богу, просят о чуде, о свершении таинства голосования, о ниспослании нового Папы, что возьмет за руку их, неразумных и слепых от морока грехов, проведет сквозь тьму творящегося в мире мракобесия прямиком к златым вратам Рая. Ведомые ищут ведущего. – говорил всегда Люк. – Но ведомый свят, пока помнит о своей главной цели: путь указать, осветить дорогу, а не набрасывать на шею поводок. Кардинал Рен прикрыл глаза, представляя себе переполненную людьми площадь в самом сердце Рима, бедняков, собравшихся у телевизора где-то на окраине Сан-Паулу, добродушных сеньор на своих кухнях, стряпающих нехитрый ужин, безусых семинаристов, которых пастор заставляет молиться за здоровье кардиналов, и… ее. Где она сейчас? Чем занимается? Замужем или по-модному свободна? Стала ли матерью? Вспоминает ли ту неделю в Рио? Золотой песок оттенял ее медовую кожу, а океан укутывал теплыми ночными волнами тонкий девичий стан. Какая она сейчас? Наверное, все еще красивая своей диковатой, простой красотой, за которой нет ни лжи, ни притворства, лишь кровоточащая искренность. Интересно, а она тоже ждет новостей из Ватикана? Шестнадцать дней ожидания. Шестнадцать дней конклава. Люди ждут, жаждут, практически вожделеют узреть очередного святого человека в белом – конечно же, безгрешного, естественно, всезнающего, лучшего и возвысившегося, одним своим словом смывающего все их грехи, будто он и правда имеет на это право, словно на душе его поставили печать. Люди ждут того, кто укажет им путь, избавив от мук выбора, бескомпромиссно решит за них, проведет на распутье и подтолкнет, задав маршрут. И почему-то мало кто из этих самых верующих задумывается о том, что дорога для них, для них одних, и шагать им. Спотыкаться, падать, сбивать в кровь ноги, разбивать лбы, сворачивать не туда, утопать во Тьме и возвращаться к Свету, будто выныривать из холодных глубин на последнем выдохе. Но ведь куда проще переложить бремя страданий на кого-то другого. Пусть он молится за нас! Пусть он страдает за наши грехи! Пусть он решит, хороши мы или плохи, достойны или нет, живем или лишь существуем бесцельно. Пусть он – святой отец наш – думает за нас, просит за нас, молится за нас, когда нам некогда, вечно некогда в этом сумасшедшем мире потребителей всевозможных дьявольских услуг. Пусть он любит нас безусловно, как должно любому отцу. Шестнадцать дней ожидания. Шестнадцать дней конклава. Кайло шумно выдохнул, запрокидывая назад голову и упираясь взглядом в покрытый фресками потолок. Каждый сантиметр этих стен сам по себе предмет искусства и наследие человечества, показательный пример, что люди способны созидать, творить и воспевать красоту. Красота угодна Богу, истинная и простая, не вычурная, но благородная. Летний ветер через открытые настежь окна донес до слуха уставших за две недели политических игр кардиналов эхо гудящей толпы. Кайло склонил голову, быстро отмечая, как синхронно поморщились половина мужчин в этой зале. О, они тоже притомились, они раздражены больше обычного, и их, как и кардинала Рена, нестерпимо раздражает жужжащая нетерпением перед Собором святого Петра толпа. Все эти люди там, внизу, ждут проводника, а нуждаются в попутчике, который, презрев усталость и свою собственную боль, вскинет вверх руку с зажатым в кулаке фонарем да осветит им путь. Быть может всего лишь на секунду, но этого теплого света, и самое главное – знания, что свет этот есть – им хватит. Должно хватить. И, возможно, кто-то из этой гомонящей толпы найдет в себе смелость искать этот свет. Искать его внутри самих себя, как всегда советовал Кайло. Искать его везде, как всегда говорил Армитаж. Рен знал слишком мало людей, которые умели выбирать сами. Все эти верующие, что посещали его приходы, просили, по сути, об одном и том же – о быстром прощении грехов, но не понимали, что церковь не магазин, где по выгодной цене можно купить пакет услуг по очищению совести и обновлению души. Всего пару лет назад к Кайло даже пришел миловидный молодой человек и предложил разработать приложение для мобильника «On-line исповедь», которым бы могли пользоваться все прихожане. Потрясающая мысль! А почему бы не законнектиться с Раем по wi-fi? Или почему бы не отправить святым апостолам письмо по электронной почте? Прискорбно, но даже после долгой беседы, юноша так и не понял, почему преподобный ему отказал. Но кардинал Рен встречал таких, кто не просил ни о чем, кто лишь каялся или благодарил Бога. И Кайло знал: искренняя Вера все еще доступна очерствевшим от современности людям.

-Когда ты перестала молиться? Песок под их спинами был мягким, нежным, как ее руки, что лениво поглаживали мышцы на его груди, прохаживались вдоль серебряной цепочки и замирали там, где гулко билось сердце. -Я не переставала. Я лишь прекратила делать это вслух. Она приподнялась и села, поджимая к груди колени и роняя на них подбородок. Соленый ветер ласкал ее щеки, заставлял каштановые волосы мягко целовать плечи, оглаживать каждую задорную веснушку. -Ты посещаешь церковь? Он вдруг почувствовал себя настоящим грешником. Почувствовал и… тут же перестал, поняв, как должен он быть благодарен Богу за эту ночь и этот день, за мягкий песок, за ласку океана, за свет Луны и улыбку юной девушки, искренней и правдивой, той, что понимает дар Божий – любовь – куда лучше, чем умудренный науками выпускник семинарии. - Нет. Мне стыдно перед Богом. Она вдруг вся преобразилась, стала выглядеть даже не старше, нет, но… мудрее? - За что? Он не мог оторвать взгляда от ее черт, от того, что блестело сейчас в глубине глаз. - За то, что злилась. За то, что малодушно просила о том, чтобы вернулись родители и склеили воедино мою разбитую жизнь. Просила о доме, а ведь он у меня был. Просила о семье, и та у меня имелась. Я так долго плакалась Господу о том, как я одинока… Она, наконец-то, оторвала взгляд от океана и посмотрела прямо на молодого мужчину перед собой, потянулась к нему, позволяя его губам коснуться тонких ключиц, ее щек, почувствовала, как сильная ладонь легко и приятно легла на тонкую талию. - Но ты не одинока. За этот поцелуй, да и за все другие тоже, гореть ей в Аду, не иначе. Но… - И ты не одинок. Но!.. Песок под их спинами снова был мягким, бесконечно нежным, как ее руки, что поглаживали мышцы на его груди, зацеплялись за серебряную цепочку и замирали там, где гулко билось его сердце. Для нее билось, ему пело, Бога благодарило.

Солнечный Рио всегда в воспоминаниях Кайло, в его снах – тихий оазис, спокойная гавань, яркая картинка того, какой могла бы быть жизнь мужчины Бена Соло. Жаль, что в последнее время вызывать в памяти успокаивающий образ приходится все чаще и чаще. Особенно сейчас, в критический момент, когда решается его дальнейшая судьба. Что ж… кардиналам еще раз нужно голосовать, договариваться, перешептываться, прогибаться, продавать и покупать, сбивать и повышать курс серебряников, думать и прикидывать, раскладывая пасьянс, расставляя фигуры на поле, перетасовывая карты и пряча тузы в рукаве… Господи… у меня закончились гребаные метафоры! Прости, Господи, за «гребаные». Впрочем, ты бы назвал это как-то иначе? Мигрень уже давно перестала удивлять, скорее изумление приносит ее отсутствие, будто незримые руки устают сжимать тисками его черепную коробку и даруют секундную передышку. Иногда, редко, нечасто. Эта пауза напоминает о том, что когда-то он был глух и слеп, о том, что глазам становится больно, когда светоч понимания ослепляет их, а уши кровоточат, когда святой дух нашептывает слова неприкрытой истины. Передышка длиною в целую секунду то еще наказание, будто ударом хлыста напоминающее о взваленном на плечи бремени. Люк любил повторять, что легко быть не может, но мог ли он догадываться, как на самом деле будет племяннику тяжело? Да, наверное, он знал… иначе сам бы давно сидел на троне. Пауза заканчивается резанувшей по вискам болью и желанием выругаться сквозь зубы, наплевав на святость этих стен. Но он не станет ныть и жаловаться. И пусть деревянное кресло несравнимо с пропитавшемся кровью крестом, Кайло не позволит себе слабости. Никогда больше не позволит, не подведет ни Люка, ни … Рей! – с болью приходит и ее имя, почти срывается с кончика языка и вызывает улыбку. Никакой передышки, никакого отдыха, нельзя расслабляться: ни сейчас, ни когда-либо после. Если это самое «после» все-таки случится. Шестнадцать дней ожидания. Шестнадцать дней конклава. Кайло тяжко выдохнул, поглаживая подушечкой большого пальца слегка вздувшуюся жилку на левой руке. Немного надавил, проследил голубоватую линию пальцем до выпирающей косточки кисти, перевернул руку ладонью вверх, сжал и разжал кулак несколько раз, будто завороженный движением собственных пальцев, сосредоточился на другой ладони – бледной и широкой, лишенной мозолей трудяги, лишенной каких-либо украшений, кроме серебряного перстня с аметистом. Кто знает, быть может на безымянном пальце правой руки суждено будет носить ему Кольцо Рыбака? Кто знает? Кто знает… - Кардинал Рен, вы настолько устали, что уже готовы любоваться своими руками, только бы не смотреть на… - Армитаж презрительно дернул губой, стрельнув глазами в сторону шепчущихся у окна троих мужчин, покачал головой и выдохнул: – …на все это. Кайло будто и не услышал горечи в голосе старого друга. - Что могут сделать руки? Скажите мне, кардинал Хакс. Рыжеволосый прикрыл глаза и мысленно досчитал до десяти. По его скромному мнению, сейчас было не время и уж точно не место, чтобы обсуждать что-либо, кроме Святого Престола. Впрочем, он первый начал, не стоило давать Кайло лишний повод. - Действительно, что? – прошептал в ответ Армитаж. – Созидать и разрушать. - Слишком просто! – губы Рена дрогнули, растягиваясь в улыбку. – Не будьте букой, мой дорогой. Отвечайте на вопрос. Хакс смотрел на Кайло долго, пристально, будто пытался увидеть хоть малейшую подсказку, разгадать, наконец, что он сделает дальше, и… не мог. Или давно уже разгадал и знал ответ, но боялся его озвучить? Боялся последствий, трудностей, ведь знал, каким бескомпромиссным будет этот… Папа? - На концертах мы хлопаем в ладоши, – улыбнулся Хакс, окончательно принимая решение, в сотый раз проигрывая Рену, в тысячный раз благодаря Бога за то, что свел их жизненные пути в душной старенькой семинарии на другом краю света. – В полях кровавые мозоли малая плата за дары земли, а преступники оскверняют перста свои пороком. Кайло дружелюбно нахмурился. - Не гадайте по ромашке, кардинал. Вы спеклись от жары? В Рио нам бывало и жарче. - Бывало. Но я только начал. - Ближе к делу, я хочу услышать ответ. Шестнадцать дней ожидания. Шестнадцать дней конклава. Ласковое солнце давно уже раскалило добела крышу, разогрело светлые каменные стены древнего Собора, да изрядно измучило людей на площади. Здесь и сейчас же прохладно не было, но и яркие лучи светила не слепили и не кусали уставших кардиналов. Второе за сегодня голосование провалилось, а до следующего были долгие часы и очередная бессонная ночь. И пусть конклав занимал изрядную часть Ватиканского дворца, запертое на ключ помещение – все равно клетка. Никогда им не быть больше беззаботными и обманчиво свободными, босоногими мальчишками в семинарской форме, сидящими на остывающем песке Копакабаны да слушающими песнь океана. - Не будьте так нетерпеливы, кардинал Рен. - Не томите меня, кардинал Хакс. Ну же! Армитаж сделал шаг, становясь совсем рядом со старым другом, и Кайло в сотый раз поразился тому, как с годами тот не утратил своей тонкой красоты, скорее наоборот. Тонкая паутинка мелких морщинок поселилась в уголках глаз, а рыжие волосы казались светлее из-за разбавляющей их седины, губы были такими же аккуратными, а глаза имели свойство менять цвет от бледно голубого до темного серо-зеленого. - Наши руки становятся нежны, когда гладят по головам детей. Требовательны и сильны, когда ласкают плоть любовниц. И безмерно слабы, когда от горя размазывают по щекам соленые слезы. Кайло видел, как косится в их сторону кардинал Кеннеди, как старик Пиетт шаркает обутыми в мягкие мокасины ножками и стремится успеть отведать на обед любимой овсяной каши. Успеет ли? Или Господь призовет его к себе раньше? Кайло наблюдал, как кардиналы из Северной Америки недовольно поджимают губы. Еще бы! Ведь за последние пять лет на их долю выпал десяток сексуальных скандалов, и Рен мог бы с закрытыми глазами указать на любителей мужчин, собравшихся в этих святых стенах. Нет смысла прятать грязь, ее нужно смывать. - Самое главное, Армитаж. Прошу, скажи. Хакс прикрыл на секунду глаза и выдохнул: - Но самое главное, когда соприкасаются ладони в жесте самой искренней молитвы. Одна улыбка породила другую, отразилась неприкрытой благодарностью во взгляде. - Верно. Кайло сложил руки в молитвенном жесте, опустился на колени и закрыл глаза. Помедлив мгновение, к нему присоединился Армитаж. Кардиналу Кеннеди вдруг пришла в голову замечательная идея, и он даже принял ее за свою собственную: что может быть лучше папы-изгоя? Случайно оказавшийся на троне юнец, которому и пятидесяти-то не исполнилось, будет исправно исполнять волю Божью, согласно всем самым современным тенденциям. Пришло время вернуть Церкви популярность в лице молодого понтифика. Жаркий день сменился фантомной прохладой короткой ночи, и еще до момента, когда солнце вошло в зенит, решение было принято. Через несколько часов над Сикстинской капеллой взметнулся в небо белый дым.