Опал

Существовали правила. Одни посетители - если Ронан разрешал - могли видеть её, а другие - когда он велел ей не выделяться - нет. Ещё ей запрещалось показывать им свои копыта. Она не ела ничего из того, что было дома, без разрешения, даже если звучало оно хорошо, но сгрызала все картонные коробки и пластиковую посуду. Она также не ела ничего из спален Адама или Авроры, так как в противном случае понесла бы наказание. Она не была обязана называть Ронана kerah, потому что, в отличие от Чейнсо, у которого имелся только клюв, прекрасно могла составлять любые понравившиеся ей слова сама. Ей разрешалось залезать на всё, кроме машин, потому что копыта слишком портили металл. Руки у нее всегда были грязными. Она не нуждалась в принятии ванн и мытье. Даже если она хотела, чтобы ее пустили в дом и до дивана, то не могла соврать, что помылась, потому что, Боже, Опал, твои ноги пахнут как шерсть мокрой псины. Ей запрещалось воровать. Скрытие объектов от других людей считалось воровством, если только эти объекты не были подарками, которые ты спрятал, а позже посмеялся над этим. Мёртвых существ нельзя было есть на крыльце. Это было сложным правилом оттого, что живых существ тоже нельзя было есть на крыльце. Ей нельзя было бегать по дороге или ходить без сопровождения к Лей Линии, что было глупым правилом, потому что Лей Линия казалась сном, и ни при каких обстоятельствах она бы не вернулась туда по своему желанию. Она должна была говорить правду, ведь Ронан всегда говорил правду. Тем не менее, она чувствовала, что это было самое несправедливое правило из всех, потому что Ронан мог придумать себе новую правду, если он захочет, и Опал ничего не оставалось, кроме как придерживаться этой правды. Она должна помнить, что была секретом. В основном, всё было в порядке, хоть и Опал могла делать, что хочет рядом Барнсом. Её единственное недавнее наказание произошло из-за человека из экспресс-доставки. Ей разрешили побежать ему навстречу и поздороваться, потом она вспомнила, что делает вид, словно её имя моя маленькая кузина из Сиракузы, и также никогда не забывает носить неуклюжие, высокие сапоги, которые сделал Ронан для неё. У человека из экспресс-доставки были очень яркие зубы и волосы прямо на его лице, почти над его ртом. Его волосы были длиннее, чем на голове Ронана и почти длиннее, чем на ногах Опал. Она однажды спросила его о том, как она могла бы получить такие волосы, которые росли бы на её собственном лице, и он сказал: "Просто попытайся". По её мнению, это было очень добрым и обнадеживающим с его стороны. Она всё ещё очень нравилась ему, но не так долго она встречалось с ним, с тех пор, как она забралась внутрь кабины его грузовика, взяла коробку собачьих бисквитов под пассажирском сиденьем и взяла фото его жены, который был прикреплен к коробке передач. Она полностью съела первое и откусила глаза во втором. "Ну, это пиздец, — сказал Ронан, обнаружив фото, после того, как человек из доставки ушёл. — Не похоже, что мы можем вернуть это ему." "Она никогда не была ручной, — ответил Адам. — Только напуганной." Адам не живёт в Барнсе к разочарованию Опал. Он всегда был добр к ней и иногда показывал, как работают новые вещи, и также ей нравилось сидеть в тёмной комнате, и смотреть как он спит. Но взамен он приходил и уходил по графику, за которым она не могла уследить. Когда он остается спать в Барнсе, чаще всего это было в течение дня, тогда она почувствовала, будто была поймана за шпионажем. Ей пришлось довольствоваться украденными проблесками через трещины дверей: один из видов тонких дюймовых одеял и простыни сложенные, как грозовые облака. Адам, иногда и Ронан, покоились среди них. С тех пор, как погода стала теплой, машина Адама стояла у подъездной дороги. В отличие от машины Ронана, которая находилась на блоках вместо колес, и проводил много времени под ним или наклоняясь над капотом. Опал пришла к пониманию, что машина Адама, предположительно, нравится ей больше, чем Ронана, но здесь было что-то неправильно с чем-то, что называлось 'дерьмоваякоробка'. Ронан предложил сновидеть лекарство для дерьмовойкоробки, но Адам намеревался починить это “правильным путём”. Это казалось долгим процессом, так как машина Ронана часто отсутствовала перед тем, как Адам использовал его в загадочных приходах и уходах. Иногда Ронан уходил с Адамом и они не говорили Опал, когда смогут вернуться, потому что не знали. Они вернутся, когда смогут, они только собирались кататься, ни к чему не прикасаясь в длинном сарае и, ради Бога, попытаться не копать больше каких-либо ям в переднем дворике. Длинный сарай не был самым длинным амбаром в секретных холмистых полях, которые простирались вокруг старых фермерских домов, но он был больше в ширине. Он был окружен низкорослой травой, которая была грубее, чем волосы, что покрывали ноги Опал, и также коровами, что всегда лежали неподвижно, но никогда не были мертвы. (Иногда она взбиралась на их широкие, теплые спины и притворялась, что сражалась верхом, но они были примерно такими же смешными, как скалы, что были сломаны, выше полей, ближе к лесам.) Это было там, где Ронан хранил всю текущую работу, что он называл спящими, где никому не было позволено быть поблизости. Ронан всегда говорил Опал не интересоваться содержанием длинного сарая, но там не опасно её делам. Она могла слышать, что длинный сарай был полон сновидении, и была напугана этим. Сновиденные вещи всегда звучали, как мечта, которая звучала как Лей Линия, которая звучала, словно электрический ропот. Ты мог слышать под большой силой линии, которая звучала, как когда ты входишь внутрь комнаты и телевизор был оставлен включенным, но звук приглушен. Это было также немного, как стук внутри неё, которое она могла распознать как слушать-чувствовать, когда она тихо лежала в траве неспящей. Сновиденные вещи могли быть объектами, как те оставшиеся от отца Ронана в сарае, но это могли также быть живые существа, как олень Ронана, который был сновиден или как сама Опал. Ронан был единственным известным Опал человеком, сочетавшим в себе и дикость, и нечеткое сопение во время сновидений. Сначала ей казалось, что это просто оттого, что она в принципе знает не так много людей, но позже поняла, что это В нём была дикость как у Адама и человека из доставки, и женщин, которые пришли и ели хлеб за столом на кухне, раскладывая карты таро, и человека, который один раз проехал половину автомагистрали, пока Адама и Ронана не было, но потом передумал и уехал. — Я всё ещё могу чувствовать Лей-линию, — объяснял Адам женщинам с хлебом, когда они пришли однажды ночью. Опал играла в игру под названием "Спрячь её копыта" и выигрывала в неё, стоя в пустом глиняном горшке из-под муки, находящемся у входной двери. — Я не думал, что смогу делать это теперь, когда больше не связан с линией. — Я никогда не была связана с ней, — ответила женщина. — Но всегда её чувствовала. — Но ты медиум. — Именно. Адам выкладывал свои мысли с той же осторожностью, что и карты таро на стол. — А я? — Разумеется, — сказала одна из леди. — Ты что, думал, что потерял всё, когда Кейбсвотер умер? — Да, — прошептал Адам, и Опал почувствовала прилив любви к нему. Она больше всего любила его, когда он был очень грустным или очень серьезным, или очень счастливым. Что-то в надрыве его голоса наполняло её чувствами. Что-то в безучастном выражении его лица, когда он серьезно над чем-то раздумывал, ощущалось так, будто она смотрела на мечту без изъяна, и что-то в том, как Ронан заставлял его смеяться так сильно, что он не мог остановиться, заставляло её любить его настолько, что ей было очень грустно оттого, что однажды он постареет и умрёт, потому что это то, что делает с людьми дикость. Иногда Адам шёл с ней, когда она копалась в амбарах и сараях, и вместе они разбирали садовые грабли, заржавевшие моторы и древние пачки из-под корма для коров. Опал искала сокровища, которые можно было бы съесть или на которые приятно было бы смотреть, а Адам искал сновиденные штуки. Опал была одновременно очарована и перепугана этими охотниками. Она могла не отрываясь рыться в груде барахла, зная, что могла вызвать нагрезенные вещи к катастрофе. Когда она это всё же сделала, то встала дыбом, пятясь назад с приятным, острым ощущением страха, что заставляло ее сердце биться чаще. Это было не так, будто эти вещи были опасными, хотя иногда это имело место быть,— она нашла маленький, еле тлеющий огонь под старым трактором в одном из амбаров, в одном из сараев и обнаружила путь, до которого тяжело пробраться, чего было достаточно для пожара, если ты сильно сожмешь ее. И как мечтательный гудящий, был также верным. Слишком сильно для неё, как-либо, слишком правдиво, слишком огромен. То напомнила ей из обоих мечт, что она пришла и из кошмаров, которые почти убили Ронана. Это напомнило ей, каково быть мертвой, как черные капли её ушей. Но это название для неё. Предметы в длинном амбаре, особенно, где Ронан создавал новые сновидения. Эти гудящие проекты говорили ей более убедительно, чем любые вещи, которые его отец когда-либо сновидел. Её не волновало для чего это двойное толкование, страх и желание. Большая ее часть ничего не хотела делать со своими снами и негодовала из-за этой своей другой, намного более маленькой частью, которая помнила, откуда всё это пошло и, кажется, хотела делать _всё_ со снами. Ронан сказал ей, что работал в длинном амбаре. Он создавал новое место для работы над сновидениями типа Кэйбсвотера; помнит ли она, откуда пришла? Да, она помнила деревья, страшные деревья, и она помнила ночные кошмары, она помнила черную окровавленную землю. — Не похоже, чтобы это было в конце, — сказал он раздраженно, как будто было хоть что-то лучше перед моментами с умиранием. Он всегда умирал в своих сновидениях или разрезался на маленькие кусочки, или был стравлен безликому мужчине с пистолетом. Ядерные бомбы взрывались в его руках, рыба пробивала стекло, чтобы разрушить диваны и несметное количество тел на несметном количестве дорог. Не все его сновидения были ужасны, но это вместе делало их только хуже, а не лучше. Опал никогда не была готова к тому, что что-то может пойти не так. Ей приходилось просто постоянно бояться. — Оо, не делай такое лицо, коротышка. Я не оставлю тебя жить здесь. Но, в любом случае, тебе может понравиться, — сказал Ронан. Ей это не нравилось. Она не была готова пойти туда. Ронан и Адам проводили много времени вместе, как ей нравилось обсудить этот новый Кейбсвотер. Было тяжело быть мечтателем без него, так казалось, потому что старый Кейбсвотер был сконцентрированным на сновидениях Ронана и улучшал контроль и силу над лей-линией, убедиться что он сновидел, то что он хотел сновидеть, вместо того, что он называл бессмысленно потраченная ночь. Лей-линия было, то что больше всего интересовала Адама, заставляя его использовать слова, которые оканчивались на канал и эффективность и аналоги. Ронан был больше всего заинтересован в создании дождя. Он был очень занят с концептом сделать на поверхности новый Кейбсвотер, где должен быть всегда вид дождя, который мог заставить чувствовать себя счастливым и грустным одновременно и также он был заинтересован в том, чтобы в этом проекте ничего не было отстойным. Он решил, что это основная работа, мечта, которая не была бы отстойной. Хотя Опал думала, что Ронан хорош в грезах-в конце концов, он сновидел ее, и она была чудесна--он много раз жаловался на свои неудачи. -Я-сказал он,-то как оно должно быть. Я не могу сделать еще один новый без старого, который помогает мне сфокусироваться.Как это называется? — Обречено на провал, — ответил Адам. — Иди нахуй. Catch-22. Вот, что я имел в виду. — Ты видел в сновидених первого Кэйбсвотера без Кэйбсвотера. — Мне просто нужно, чтобы всё прошло нормально. — Мне кажется, есть более полезные параметры. Например, отношение количества обвинений снов, которое могло было бы сосредоточиться на тебе, к количеству внимания, которое всё это производит. — Неплохая идея, Пэрриш. Надо бы нагрезить тебе новую машину, в конце концов. Опал, подслушивая, не следила за сутью разговора — ей всё ещё был больше по душе старый язык сновидений, на котором бодрствующий Ронан никогда не говорил, — но она видела, что Адаму нравится, когда Ронан разговаривает так. Иногда они переставали говорить и вместо этого начинали целоваться, и Опал подслушивала и это тоже. Её способность к вуайеризму была безгранична и неисправима. В неожиданные моменты они всегда оказывались вместе, начиная с устремленных на них взглядов, заканчивая наглым присутствием на расстоянии нескольких вдохов. Она смотрела, как они по дороге в машине целовали друг друга, куда придётся, и она смотрела, как они возились рядом друг с другом в прачечной, и она смотрела, как Адам снимал ремень Ронана и скользил руками по его коже. С чистым любопытством она смотрела на ребра, бедра, руки и ноги и спины. Она не чувствовала похоти, потому что Ронан не нагрезил этого для нее, но она также не чувствовала стыда, потому что Ронан и этого не нагрезил. Единственный раз, который заставил ее отвернуться, случился, когда Адам обнаружил Ронана в коридоре на втором этаже. Ронан стоял рядом со спальней его родителей, в одной руке держа кассету, а вторую сжав в кулак, и к тому моменту, как Адам поднялся, Ронан уже несколько минут стоял там. Адам взял кассету из руки Ронана и переплел их пальцы. На секунду прятавшаяся Опал подумала, что они вот-вот поцелуются. Но вместо этого Ронан уткнулся лицом в шею Адама, а Адам тихонько положил свою голову поверх головы Ронана, и они стояли так, не двигаясь, на протяжении долгого времени. Уходя, она оставила за собой грохот, так чтобы они знали, что она наблюдала за ними. Затем она вышла и отправилась бродить по лесу. Она делала это всё чаще и чаще с тех пор, как ее забрали из сновидений. Она думала об этих «бродящих» днях как о животных днях. Животные дни в животном мире. В отличие от сновидений, животный мир был жесток. Ей это нравилось. В животном мире существовали определенные правила, и с тех пор как ты их усвоишь, число возможных сюрпризов значительно сокращалось, когда как в сновидении всё могло измениться в любой момент. В животном мире люди не могли внезапно начать летать. Лица не перемещались на затылок без всякого предупреждения. Поля рядом с Барнс никогда не превращались в незнакомые степи перед торговым центром, прежде чем ты мог вернуться на дорогу. Машины никогда не превращались в мотоциклы. Радуги не выпадали из коробок с зерном, и лавы никогда не извергалась из водопроводных кранов. Мертвые никогда не оживали. Время шло по скучной и идеально ровной линии. Это были правила, благодаря которым животный мир оставался маленьким и управляемым. Это должно было сделать животный мир более скучным, но вместо этого он помогал ей чувствовать себя храбрее в нем. Она пробиралась все дальше и дальше от фермерского домика каждую неделю. Она не всегда возвращалась к закату. Вместо этого она забиралась в пещерки на поле и лежала в них или делала себе гнезда из сваленных на газон старых подушек. В этом смысле она постоянно расширяла свои территории, не теряя собственного пути, иногда делая это аж до самого края леса, где было место, пухнущее бензином. Ей очень нравилось это место. Ей нравилось смотреть на то, что делают люди, когда думают, что за ними никто не наблюдает. Иногда они нажимали премиум кнопку 93 (?????????) и смотрели 93 премиум отсчет на экране. Иногда они протирали автомобильные стекла душистой жидкостью, которую она хотела выпить. Иногда они сидели в своих машинах и тихо плакали. Она больше всего любила именно это, потому что это было очень редко и, как она выяснила, редкости нравились ей больше всего. Иногда поздно ночью, когда она отваживалась украсть жидкость из мойки, человек подходил к двери и кричал: - Что, что там такое? И ей приходилось нестись со всех ног от здания, ползя и перепрыгивая через мусорные баки. В такие ночи она бежала прямо до Барнса со сбитым пульсом, потому что она должна была оставаться секретом, и вот она стало чуть менее секретной, чем была мгновение назад. Быть замеченной таким образом также напоминало ей, что она нарушила правила животного мира. Вне сновидений не было девочек с покрытыми мехом ногами и копытами (несмотря на это, она думала, что они должны были быть, потому что подобное часто встречалось в подлесках). Из-за всего этого она оставалась и всегда должна была оставаться секретом. Она дулась на это. Она разорвала стопку журналов с винтажными автомобилями и сидела в клочьях, которые остались от них, и, когда Ронан вернулся домой и спросил: «Что, черт возьми, с тобой не так, серьезно, блин?», она ответила, что устала быть секретом. Он сказал: «Мы все им являемся!», - затем заставил ее убрать всю сырую клейкую бумагу и протереть пол, потому что некоторые изображения отпечатались на дереве из-за ее слюни, а потом еще и заставил вынести мусор и также мусор из кухни, не позволив даже покопаться в нем сначала. Когда она, наконец, закончила и была рассержена, а не скучающа, он ответил: «Я знаю, тебе скучно. Когда я грезил новый Кейбсвотер, он должен был быть больше и более крутым местом для твоих игр в нем. Это не должно было выглядеть так, будто ты просто застряла здесь». Сердце Опал готово было выскочить из ее горла и вырваться в коридор. Она потрясла головой и затем делала это снова и снова, потому что он ничего не отвечал. - Возможно, ты поменяешь свое мнение, - сказал Ронан. Она потрясла своей головой еще раз. - Знаешь, твоя голова может просто оторваться и упасть, и в этом будет только твоя вина. Это чуть не заставило сердце Опал ускакать еще дальше, прежде чем она вспомнила, что по правилам животного мира ее голова не могла бы оторваться. - Станет только еще скучнее. Мы не всегда будем рядом, особенно к концу года, - добавил Ронан. – Не смотри так на меня. Знаешь что, иди и вырой себе яму или еще что-нибудь. Или иди в амбар. Она не собиралась идти в амбар. И она не собиралась менять свое мнение. И в Барнсе не всегда было скучно. Если честно, был денек, когда было совсем-совсем не скучно. Ронан и Адам ушли в машину Ронана, и леди, которую Опал никогда прежде не видела, зашла в дом. У нее были темные волосы, бледная кожа и яростный блеск в голубых глазах, которые, как сначала казалось Опал, были белыми везде, кроме зрачков. Ронана там не было, так что он не мог сказать Опал, что женщина могла ее видеть, поэтому она спряталась и смотрела, как леди подкрадывалась сквозь дымку к задней двери. Леди проверила дверную ручку - она не отворилась, но затем она открыла кошелек и сделала что-то еще с дверной ручкой, так что та поддалась и открыла дверь для нее. Леди вошла внутрь, и Опал поспешила последовать за ней. Она не могла идти с той скоростью, с которой хотела, потому что копыта на деревянном полу шумели, так что ей пришлось ползти на коленях и опираться о пол руками. К ее удивлению, когда она уже была близко, она почувствовала, что у леди было сновидение. Она не была полностью сновидением – по факту, у нее, казалось, было очень маленькое сновидение. Она в основном была животным. Она была первым человеком после Ронана, которого видела Опал, который был и тем, и другим. Леди некоторое время изучала коридоры, разглядывала фотографии на стенах и выдвижных ящиках. Она задержалась у компьютера, где Ронан делал большую часть своей работы в те дни, когда он не водил машину с большими грязными колесами по ухабистому полю. Леди несколько раз кликнула мышкой и полистала блокнот, заполненный записями, который Ронан использовал как коврик для мышки. Опал не знала, что там написано, потому что не умела читать и не была заинтересована в этом, но леди казалась очень интересной. Она провела некоторое время там, прежде чем двинуться в следующую комнату. Опал наполнила тревожность, пришедшая с чувством, что она должна была запретить леди рассматривать все, но также с тревожностью, что она не должна быть замечена. Ей хотелось бы, чтобы Ронан и Адам вернулись, но этого не произошло. Леди пошла в комнату Авроры, где Опал ничего не разрешалось есть, открыла все ящики и смотрела все коробки. К облегчению Опал, леди не стала ничего есть, но она сидела на краю кровати и смотрела на портрет отца и матери Ронана очень долго. Ее лицо ничего не выражало, но внезапно она обратилась к портрету: «К черту!» Это также было ругательство, которое Опал не разрешалось говорить (но она иногда делала это, раз за разом обращаясь к спящим коровам, шепотом, чтобы посмотреть, шокирует ли это кого-нибудь). Затем леди покинула дом и начала исследовать гараж и другие пристройки. Чем ближе она оказывалась к амбару, тем больше возрастала тревожность Опал. Ронана не было дома, чтобы запретить леди трогать, брать или есть все, что он когда-либо сделал в амбаре, и, даже если Опал и была достаточно сильна для того, чтобы остановить ее, она должна была оставаться в секрете. Леди шагнула по влажной траве к амбару, напевая в своем собственном сне, а Опал беспокойно взяла пригоршню травы с земли, борясь с самой собой. Она шептала, прося Ронана или Адама вернуться, но никто из них не сделал этого. Впервые Опал хотела оказаться в сновидении, а не в животном мире. Во снах Ронан всегда приходил на помощь, и даже несмотря на то, что он часто умирал, Опал так же часто спасала его, так как она была отличной сновидящей и проводницей душ (что является подходящим названием для отличной сновидящей). Как проводница, она могла иногда превращать сны во что-то другое или убеждать Кейбсвотера от имени Ронана. Даже если плохой сон был слишком сильным для того, чтобы Опал могла изменить его, она все еще была способна спасти Ронана от увечий, которые получались, когда он заставлял вещи, которые не стали бы происходить сами по себе, случаться. Она могла превратить камень в змею и кинуть ее в монстра, или она могла сделать меч из земли, или она могла превратить печаль Ронана в плот, когда он тонул в зыбучих песках. В сновидениях не было никаких правил, так что ты мог попробовать все, что угодно. Но животный мир был полон правил, и все они делали вещи более маленькими и ожидаемыми. У здесь Опал не было никакой силы. Леди попыталась убедить дверную ручку амбара открыться для нее, но это не произошло так же легко, как в доме. Ронан создал сновиденческий объект на другой стороне, так чтобы дверь могла говорить «нет» наибольшему возможному количеству людей, независимо от того, что будет находиться в их кошельке. Но эта леди была на половину сновидящей, а на половину животным, прямо как Ронан, так что Опал не понимала, значило ли это, что леди могла в какой-то момент открыть дверь. Если бы только это был сон, она могла бы дернуть край поля и использовать его как одеяло. Она могла бы закричать так громко, что леди ослепла бы. Она могла бы хлопать в ладоши так, чтобы появилась дыра, в которую она могла бы прыгнуть. Но правила. Но подождите. Неожиданно вдохновившись, Опал поняла, что у нее был способ перенести сновидения Ронана в животный мир. Она побежала в лес и привела всех оленей, барсуков и лисов. Все они мычали, пели как лей-линии в ушах Опал, а она пасла их по полю. Они неслись галопом, скакали и стремились в сторону амбара. Ими было непросто управлять. Когда они теряли дорогу, Опал приходилось кусать ступни больших животных и гнать их в сторону лис и кроликов. Они все превратились в ужасную неразбериху. Леди подняла взгляд как в раз в ту секунду, чтобы увидеть, что сейчас ее убьют – Опал, конечно, не собиралась убивать ее, несмотря на то, что по пути она понимала, что это могло произойти, и на этот случай она уже решила, где закопает тело, так чтобы трава скрывала дыру. Изнеможденная непривычным бегом, леди запрыгнула на дорогу и захлопнула дверь автомобиля за собой как раз в тот момент, когда маленькое животное готово было броситься и уцепиться за ее капюшон. Опал едва могла дышать, пока ее тревожность проходила, медленно уступая место победе. Она сделала это. Она правда сделала это. Но затем, к ужасу, леди выглянула прямо из-за колеса ее машины. Это не был день сновидений. Это был животный день. Это значило, что никто не просыпался, когда победа была достигнута. Сон не исчезает, сценарий не меняется, занавес не опускается. Леди все еще была там, и существа тоже все еще были там, и Опал все еще была там же, так что когда леди подняла взгляд, она могла видеть Опал, стоящую рядом с толкущимся стадом. Начался слабый дождь, тот вид дождя, который делает тебя счастливым и печальным одновременно своими туманными каплями и брезжущим серебристым светом. В бегах Опал потеряла один свой ботинок и даже, но ее покрытые шерстью ноги были большей частью спрятаны в траве и оставшемся ботинке. Ее кожу, однако, неприятно покалывало от осознания, что эта леди смотрела на нее и также видела в ней способность к сновидениям. Это шло строго против правила, против правила находиться в секрете, быть замеченной, перемещаться, и это только обнажало ее зубы перед леди в язвительной ухмылке. Леди уехала. Опал никогда не говорила Ронану и Адаму о ней. Она была слишком унижена, чтобы признать, что ее кто-то видел. Прошло много дней, прежде чем она была наказана за это. Опал суеверно начала гулять каждый раз, когда Ронан и Адам уходили. Если она не была дома и не видела ничего, как ей казалось, никакие незнакомые леди не будут приходить и ей не придется решать, нужно ей вмешаться или нет. Как только машина закрывалась и шум мотора переставал быть слышен, Опал шла на поиски. Иногда она ходила на прогулки, даже если Ронан был в амбаре и не мог видеть ее. В первый раз она пошла бродить к пахнущему бензином месту, но довольно скоро поняла, что, когда учишься следовать правилам, все жалобы становились мягче. Все было одним и тем же, и это наскучивало, поэтому она продвигалась все дальше и дальше к краю леса. Там она нашла свою любимую вещь для наблюдений – скамейку у ручья. Это был хороший ручеек, извилистый, с черной водой и сильным течением, с травой и мхом, растущими по берегам, и иногда картинно плавающими там рыбами или пластиковыми бутылками, и скамейка стояла в месте, где вода иногда внезапно превращалась в белую пену. Скамейку в разное время занимали разные люди, и все они были классными. Но ее любимым человеком была та, кто возвращалась снова и снова каждый день, всегда в одно и то же время, за исключением тех дней,когда лил дождь. Это была мягкая, фигурой напоминающая облако леди с мягкими, цветом напоминающими облака волосами, и она всегда приходила к скамейке с книгой и едой. Книги всегда были разными. Все они были толстыми, напоминающими по форме кирпичи со скучными изображениями мужчин, у которых, казалось, не было никаких других рубашек или пожитков. Иногда все, что у них было, это стоящая рядом женщина или другой мужчина или они оба и они крепко держали друг друга. Иногда они были теми, кто мог издавать короткие и быстрые звуки скрипа, и иногда они могли мягко пыхтеть, и иногда они могли вообще не издавать никаких звуков, не считая удовлетворенного «ах» облачной леди после того, как она заканчивала их. Опал нравилось смотреть на еду, и на книги, и на то, как облачная леди наслаждается тем и другим. Это немного напоминало сновидения, в том плане что ее счастье было таким огромным распространялось прямо до того места, где пряталась Опал. Это было приятно. Это были моменты, к которым ей нравилось часто возвращаться. Плюс ко всему, скамейка находилась достаточно близко, так что Опал могла возвращаться в Барнс каждую ночь, не сооружая себе гнездо, что было удобно, так как дожди шли почти каждый вечер. Во время одного из своих возвращений домой после подсматриваний за облачной леди Опал столкнулась с Адамом. Удивительно, но он, кажется, вернулся в Барнс пешком. Люди не добираются до Барнса пешком. Они ездят на машинах, которые могут поломать дно и все еще нормально ездить, судя по Ронану. Но тут был Адам на своих двух, медленно пробивающийся сквозь туман, накатывающий со стороны темного тоннеля деревьев к дороге. Опал было приятно обнаружить его идущим по тому же пути, что и она. Она встретила его на середине длинной дороги и резвилась вокруг него, пока он перемещал ноги, в то время как последние лучи вечернего света пестрили за их спинами. Он ничего не сказал, когда она взяла его руку в свою и танцевала вокруг него, чтобы взять и вторую его руку. У Ронана выбранный Адамом путь не вызывал такого восторга. - Какого черта, Пэрриш? Я собирался выезжать на твои поиски. Кто привез тебя? - Я пришел сам. - Ха-ха, - настоящий смех Ронана не звучал как «ха-ха», но это и не был его настоящий смех. Когда Адам не объяснил шутку, он сказал: - Пришел? Откуда? - С работы, - Адам перестал шалить и вместо этого снял обувь, а затем и носки и сел за круглый стол, находящийся на кухне. - С работы. Какого. Черта. Я ведь сказал, что заберу тебя. - Мне нужно было прогуляться. – Адам поставил руки на стол. Пока Ронан открыл кран, набрал в стакан воды и поставил его на стол с таким видом, будто он мог пробит дыру своим движением, Опал забралась под стол, чтобы потыкать обнаженные ступни Адама. Ноги, которые заканчивались ступнями, были необычны и интересны для нее. Ступни Адама были длинными, не покрытыми волосами, чувствительными. Его щиколотки торчали так же, как и запястья, как будто его ступни просто были более сильными кистями. На его коже осталось немного темных ворсинок от носков, которые превратились в линию, когда Опал потерла их. - Ты был где-то еще, - сказал Ронан, продолжая прервавшийся разговор. - Но я хотел этого больше всего. Опал, перестань. Адам нырнул рукой под стол и дернул ее. - Ради всего святого. Возьми банку и иди на улицу, поймай двадцать светлячков. И не возвращайся, пока не поймаешь двадцать светлячков. Опал вышла. В слабеющем свете было много светлячков, но она не очень хорошо умела держать пойманных в банке, пока ловила новых, так что это заняло у нее достаточно времени. Она не зашла в дом, когда закончила, потому что к этому времени Адам и Ронан сами вышли оттуда: сначала Адам, с опущенной головой, быстро идущий со спрятанными в карманы руках, все еще обнаженными ступнями и не оборачивающийся назад. А затем Ронан, остановившийся, чтобы рывком нацепить на себя куртку прежде чем догнать Адама. Ронан дважды позвал Адама по имени, но тот не обернулся даже когда Ронан схватил его. Они в тишине прошли по грязной дороге к одному из амбаров, находящемуся на верхних лугах, едва различимых в темноте. Окружавшие амбар деревья были чернее ночи. - Я бы мог не поладить ни с кем из них, - сказал Адам. – Все могло быть зря. - Пофиг. Составил бы новый список. - Ты не понимаешь. Я бы пропустил семестр до нового приема и потерял бы всю финансовую поддержку. Слушай, я не думал, что тебя это так волнует. Сразу после того как произнес это, Адам сказал уже другим тоном: - Я дерьмоголовый. - Да. И дерьмоножий. Где твоя обувь? - Опал, можешь принести? Опал не могла, потому что было слишком утомительно возвращаться домой, когда они были тут, такие восхитительные в темноте. Что она могла сделать для них, так это принести банку с двадцатью светлячками, которую она собрала по повелению Адама, и побежать к нему. Он снова поднялся, пока Ронан наслаждался происходящим. - Она такая способная, - сказал Адам. Опал гордилась собой. - Я знаю. Подожди, - Ронан остановился, чтобы стянуть свои туфли и засунуть в них носки. Оставив их на краю тропинки, он продолжил идти рядом с Адамом. Все их сновиденческие существа начали собираться в полях, больше слышимые, чем видимые в темноте. Опал все больше считала этих животных тупыми. Они были простыми созданиями, не идеальными для нее. Но Ронану, кажется, все они нравились. Опал немного беспокоилась о том, что они расскажут Ронану о леди, которую они преследовали, но затем она вспомнила, что подобные вещи в животном мире не возможны. В любом случае, когда эти создания увидели, что у Ронана не было никаких ведер в руке и что Опал была рядом, они оставались на растоянии, жуя траву или валяясь в грязи. Адам и Ронан остановились только когда подходили к последней поляне. Адам никогда не был здесь, когда Ронан наяривал круги на своей машине и он, кажется, очень удивился, увидев что Ронан сделал со здешним пейзажем. Возможно, он чувствовал себя лишним. Однажды Опал прокатилась вместе с Ронаном, когда тот ехал к этому полю, но не потому что ей хотелось кататься в машине, а потому что ей не хотелось оставаться снаружи одной. Было громко и с постоянными толчками. Машина постоянно выражала недовольство, а радио подпевало ей электрическим щебетанием. Ронан сказал Опал, что она больше не может ездить с ним, после того как ее стошнило на заднем сидении, но Опал не возражала. Ей больше нравилось снаружи. - Ты понравишься кому-нибудь из них, - вдруг сказал Адаму Ронан. - Тебе не придется составлять новый список. Это будет не так, как ты представлял, но так же хорошо. - Напомни мне об этом позже. - Заметано. Адам выглядел менее помятым. Он ткнул обнаженной ногой в лужу слякоти. - В новом Кейбсвотере есть место, чтобы сделать это? Адам не смотрел на Ронана и не видел его полное озадаченности лицо, зато Опал увидела. - Это будет опыт одной покупки, - сказал Ронан. - Я проживаю сновидение Это заставило Адама засмеяться, после чего он сделал глубокий вдох. Он выглядел намного менее помятым теперь. Они держались за руки, все это стало менее удивительным. Опал ожидала услышать еще какие-нибудь разговоры о ее ценности и способностях, но они продолжали молчать до тех пор, пока не повернули обратно, чтобы пойти в дом. После единственной вещью, о которой они говорили, было то, как испачкались и ныли их покрывшись язвами ноги, чего бы ни случилось, будь у них копыта. Наступило лето. Лето делало все горячим, и Адам с Ронаном потели сильнее, но, похоже, никого из них это не волновало. Ронан случайно спалил одну из пристроек, и, хотя все началось с криков, в итоге оказалось безумным и забавным, ведь Адам и Ронан швыряли туда вещи, пока быстрая музыка играла на фоне. Машина Адама, как ушла от блоков, так и немедленно вернулась к ним. Там было много мышей, которые Опал любила ловить и в итоге съедать. Облачная леди продолжала одалживать книги и еду на скамейку у реки, также начала одалживать чемодан с трубами, что умещается в её носу, это было интересно и заставляло Опал вставлять вещи в ее нос на несколько дней, после того как впервые увидела их. Адам получил один, от семьи Линч, старинный экскаватор, бегающий по кругу и копающий в стратегических местах дыры в полях. Настоящая весна медленно наступала, заполняя, и необычный рукав закончил работу; мальчики разделись и нырнули с головой в воду в самый жаркие дни. Опал не хотела плавать, но Адам учил её до того, как она была в ужасе, и затем Ронан бросал плавучие предметы для того, чтобы привлечь ее, до тех пор пока он не уставал, находясь на берегу. Он сновидел себе пару оборванных черных крыльев, что не вполне удерживают его, и он пользуется ими как временной плавучей доской, позволяя им поднять его на полдюжины футов над водой, прежде чем сбросить его с грязными брызгами. Опал плавала на спине и пиналась своими ногами, прямо как Адам показывал ей делать, в то время как мальчики прижимались друг к другу в воде и затем отдалялись. Жара в воздухе заставляла всё пахнуть и выглядеть более естественно. Всё было очень хорошо. Лето имеет дикость внутри так, как может человек, и также кто в итоге умрёт. Конец лета был хорошим и одновременно плохим. Хорошее: Адам изобрел игру с мячом, которая похожа на крикет с воротами, но это было лучше, чем крикет и Ронан играл в это с ней иногда, пока дым от гриля проходил мимо них и делал запах одежды Ронана восхитительным. Плохое: Ронан и Адам всё больше и больше разговаривают, так или иначе, о том, как найти средство для дерьмовойкоробки, до того, как Адам уйдет осенью, и должен Адам или нет, просто взять машину Ронана. Опал часто думала, что ей не нравится идея того, что Адам собирается в какое-то место, потому что он может стать там старше и умереть, а значит не сможет вернуться. Хорошее: Ронан тратит меньше времени в длинном амбаре, делая сновиденные вещи, и вместо этого тратит время ремонтированию другие здания, убираясь в доме и переписываясь на компьютере, с которого смотрела леди, соответственно Опал часто проводила все дни с ним, только еще обязательно часть с Чейнсо, который Опал очень обижал и иногда грезил пищу. Плохое: Дважды Ронану поступал звонок от его Гэнсидруга, и оба раза он ничего не говорил в трубку, только слушал полную энтузиазма болтовню на другом конце провода и отвечал ворчанием. Оба раза после такого Ронан уходил и ложился, однажды в его собственную комнату и один раз в комнату Авроры; первое время он долго был очень тих, и в следующий раз он держал фото его родителей и немного плакал, не произнося ни звука. Но в конце лета Опал не могла вспомнить, когда в последний раз Ронан бывал в длинном амбаре. Сновиденная вещь начала звучать в нем по-другому, колюче, она слышала его достаточное время назад, когда всё ещё была в мечте. Однажды Адам спросил: ”Ты собираешься сделать это до того, как я уйду?”. Ронана ответил: ”Нет, если я смогу призвать дождь”. Адам начал говорить что-то ещё, хотя мог просто сказать “пусть будет так” и отпустить. Они продолжали долгие поездки, Адам останавливался больше, чем когда-либо, но Опал знала, что это было только потому, что он уедет на долгое, долгое время вместо этого. Она бушевала вокруг и воровала всё из кухонного шкафа, закапывала всё это на самой вершине поля, где планировала положить тело леди из сна, если придет время. Когда Ронан и Адам вернулись и сказали, что это было неприемлемо, она укусила Адама и сбежала. Она была наполнена такими ужасными чувствами, что не знала, что делать с самой собой. Она хотела сломать правила. Она хотела сломать что-нибудь. Длинный амбар встретил ее, темным и громадным в вечерней темноте. Когда она обошла его, ее, как всегда, завораживало и отталкивало содержимое амбара. Каждый вечер, до этого, отвращение выигрывало. Так, этой ночью, она думала о запрете на вход в длинный амбар и насколько оно был весомым, старым правилом, разрушать его было бы очень шумно и приятно. У нее была идея: она также могла раздавить все, что находится внутри. Дверь длинного амбара не сможет сказать “да” ей, но маленькое окно, что не могло подойти человеку, сказало. Так она проскользнула внутрь. Она ожидала, что здесь будет темно и будет слышен звук жужжащей энергии мечт, но этот ослепляющий яркий блеск застал врасплох, свечение направилось в угол и парило над потолком, любой гул энергии мечт, в реве ее встревоженных легких и ударами копыт её встревоженного сердца. Пол был грязным. Столы были заставлены бумагами, стаканами и музыкальными инструментами. Кусочек рисунка, который она не любила, весел на стене. Дверь, в середине пола, открылась ещё одна тайная дверь. Дверь-ловушка висела открытая в пространстве, и на другой стороне было голубое небо. Половина ноутбука была поставлена на телефон размером с кирпич. Опал ничего не трогала. Сейчас её сердцебиение было немножко тише, гудящий букет звуков покинул это место. Страх дрожал внутри неё, как она, когда пробралась сюда и смотрела, её копыта стали грязными и стертыми. Это было слишком, словно снова попасть в голову Ронана. Грубое и бесформенное, без всяких правил. Гуляя вдоль этих сновидений, словно гулять через воспоминания, вспоминая бедную страну, откуда она выросла. Она могла сказать, что Ронан не грезил долгий отрезок времени. Всё из этих предметов были недели и долгими неделями. Ничего не имело стойкости, громкий гул по иному грезил. Большая часть монотонно молчали во всём старом амбаре и на фоне тихо роптали. Это сказало ей больше, чем что-либо ещё, и так она молча ранила себя, проходя через путь к вещам, до того как она нашла их исток. Это был большой пластиковый ящик. Она могла сказать, что ящик, сам по себе не сновидение. А то, что находилось внутри — было. Даже с улицы содержимое ящика можно было почувствовать: счастье и грусть, большим и маленьким, полным и пустым. Это было словно чувство счастья от облачной леди на скамейке, но умноженная во много раз, и она знала, что чувства сами были сновиденны. Опал забыла всю силу грёз. Она помнила, что они не следуют правилам животных. Но она забыла насколько сильно. Она не была уверена, почему подняла крышку. Может, она была слишком перепугана. В конце концов, она подумала, что могла завершить это, потому что было слишком напугана. Иногда плохие идеи были так плохи, что завязывались в петлю вокруг себя, до тех пор пока не приходили хорошие идеи. Её пальцы тряслись, когда она повернула крышку в сторону. Внутри крышки было дождливо. Шуршание, которое она слышала, было звуком дождя, покрывающий туманом всё до краев, собирающий по краям пластикового ящика. Иногда гром громыхал, тихо и отдаленно. Счастье и грусть Ронана, сновиденных в дожде, сконцентрировались внутри нее, и она начала плакать, вопреки себе. Это был дождь для нового Кейбсвотера, и крышка покрылась пылью, ведь он был здесь достаточно давно. Он был одержим только этим и ничто не могло остановить сновидеть новый Крейбсвотер. Что-то еще должно остановить его. Это знание её одновременно делало счастливой и грустной. Чувства росли и росли в ней, грусть медленно угасала, оставляя только счастье. Возможно, это было то, что вместе с гудение сновиденной вещи заставляло её шептать: ”Ori! Si Ori!”. Она не говорила на языке сновидений и ждала ответа долгое время. Но сновидение внутри коробки ответило. Гром глухо громыхал и дождь свистел, весь проливной дождь поднялся из ящика. Этот дождь внутри ящика поднялся на один фут, потом два, три. Дальше Опал подняла свои руки и ничего не сказав больше на языке сновидений, просто схватила поток воды и вытащила его, ибо она думала, что, наверняка, это работает так. Это сработало; дождь стал мягче, как будто липким, скопляясь внутри темной глыбы, словно верхушка кучевого облака. Она смеялась и подбросила его в воздух, а затем поймала. Когда глыба отскочила от потолка, и оно извергло вспышку света, что никогда не покидало облака. Она поймала его с маленьким зарождением счастья и грусти, и затем бросила его обратно внутрь ящика. После паузы она взяла маленький пернатый кусок и спрятала его в своем свитере. Это было нормально, своровать немного, она думала так, потому что большая часть осталось, и ни один не собирался сказать кому-либо, она разрушило правило: входа сюда. Она ведь не собиралась раздавить вещи здесь. Она собиралась покинуть это место, как только нашла это. “Будь дождем, хорошо?” — прошептала она ему. Облако растворилось внутри счастливого и грустного дождя Ронана, и она закрутила крышку обратно. Так много времени прошло еще с тех пор, как она играла со сновидениями. Опал хлопнула в ладоши и развернулась, копыта стерлись в грязи, и затем она вызвала другие сновидения в длинном амбаре. Бумага взлетела, словно птица, и зацепила её крылья, пока их охватывал огонь, она снова зацепила огонь, до того как это вновь стало бумагой. Она разбила лампочки на полу и смела осколки внутрь буханок хлеба, после чего она разорвала хлеб и отбросила не сломанные лампочки назад, в середину. На дрейфовала на книгах и пела, до того как сновидения пели ей в ответ. Она играла и играла со всеми этими сновидениями, зная, как заставить их всех делать странные вещи, потому что была превосходным сновидением самой себя, и она уже забыла, как чудесна мечта без плохих намерений. Погодя немного, Адам нашел ее сидящей на опушке леса. Их обогнуло солнце, проскользнувшое между деревьев, оставив позади бритвенно-розовые облака. Он сел рядом с ней, и они вместе оглядывали весь Барнс. Поля были отмечены спящим скотом отца Ронана и еще одним бодрствующем Ронана. Метал на крыше блестел новизной, каждый из них заменен, благодаря усердию Ронана. “Как ты думаешь, ты готова рассказать мне, где вся посуда сейчас?” — спросил он. У нее есть горсть травы в каждой ладони, но уже не имеет значение, что она сделает с ними, они останутся травой. Вот что значит быть в животном мире. Правила были правилами. Она чувствовала себя довольно неуравновешенной, словно весь страх, который она не испытала в длинном амбаре, во время ее игр, подхватил ее. “Я возвращаюсь назад”, — сказал он Она оторвала еще немного травы, но чувствовала себя менее неуравновешенной, услышав его слова. “Я не хочу идти, но я пойду. Думаешь, это имеет смысл?” — спросил он ее. Это сработало, в основном, если бы она думала, как некоторые сновидения счастья-грусти могут стираться из-за него, из-за того, что они сидели так близко. ”Все так, потому что это только начало. Понимаешь. Жизни”. Она прислонилась к нему, и он прислонился к ней, он сказал: “Боже, что за год”. Он сказал с таким человеческим чувством, что любовь Опал к нему переполняла ее, и так она наконец дала и отвела его, туда где похоронена вся посуда. “Это большая дыра”, — сказал он, когда они заглянуля внутрь. Она и было. Она была достаточно большой, чтобы похоронить преступника или кухонный сервиз на двенадцать персон. “Знаешь, что-то мне подсказывает, что ты могла быть больше. Но я думаю, ты уже полностью выросла, не так ли? Это твоё предназначение”. “Да”, — сказала Опал на английском. “Иногда путь, по которому ты идешь, полон боли”, — добавил он, Опал не могла сказать, что он проговорил это с легкостью. Это чувствовалась как будто все будет в порядке. Но все было не в порядке. Первой вещью, которая оказалась проблемной, стала облачная леди. Опал не посещала скамейку несколько дней, потому что Адам и Ронан были дома, а она не хотела пропускать ни единой минутой, когда они были дома. Но потом Адам направился к Я не могу поверить, он не может просто сделать свою работу, отлично, я вернусь, и Ронан начал скучно работать на компьютере, так Опал ушла бесцельно бродить. Это было неправильное время дня для облачной леди, слишком поздно, но Опал все равно пошла туда, так как скучала по наблюдению за ней. К тому времени, как Опал прошла сквозь деревья к скамейке, воздух был смутным, и ручей был весь черным, не белым, и звучал громче, чем обычно в течении дня. Вся трава смотрелась серой и черной, мох тоже выглядел серым и черным, как и скамейка смотрелась серой и черной. Потом только одна вещь смотрелась не серой и черной, она было напротив скамейки, на земле. Она была белой и клубистой. Когда Опал поняла, что это облачная леди, она выкрикнула на языке сновидений, до того как она смогла помочь себе. Этот образ напротив нее был до того неправильный, что больше походил на ночной кошмар. Но это не кошмар, это был дикий мир. Опал колебалась на другой стороне берега несколько долгих минут, в ожидании смотрела, перестанет ли облачная леди быть белой кляксой напротив скамейки, напоминая себе, что была секретом и должна оставаться им. Но облачная леди осталась белой кляксой. Опал топталась своими копытами и затем, слегка рыкнув, наконец перепрыгнула через ручей. Она медленно подкралась к облачной леди, но знала, что ей не нужно волноваться о том, чтобы быть тихой. В облачной леди нет больше дикости. Здесь был немного плохой запах и коробка крекеров, развалившаяся около нее. Опал проверила их на наличие крекеров, но они все были съедены, так она не могла знать, съела их облачная леди или белки. Она тронула волосы облачной леди, чего всегда хотела сделать, также она дотронулась до трубок, находящихся внутри ее носа, а затем и до ее облачного тела. Оно не было таким мягким, каким казалось на расстоянии. Оно было вполне твердым. Вполне реальным. Опал начала вопить. Она качалась взад и вперед возле тела облачной леди, она схватила свою шапку и опустила до своих ушей и глаз, после чего выпустила пронзительный, хриплый вопль. Ронан велел ей не делать этого, чтобы она была вне сновидения. Адам как-то сказал, что они были настолько мощными, что могли разбудить даже мертвого, но у них не получилось, никогда не проверяли на практике. Это был дикий мир, и мертвые существа здесь не могли снова стать живыми. Это не было похоже на то, когда Ронан умирал снова и снова в его снах. Облачная леди не должна была появляться и возродиться повторно на скамейке, с того раза как пришла Опал. Опал ненавидела этот маленький дикий мир и все эти маленькие, ограничивающие правила. Она вопила и вопила, до тех пор пока она не услышала шум в лесу, повышенные голоса других людей, все еще заполненных дикостью. Она отходила через ручей к её укрытию. Она хотела увидеть, что может случиться с телом облачной леди, но знала, нелегко будет проскользнуть мимо, раз другие рядом. И это не похоже на то, словно сейчас много вариантов, которым можно следовать. Они могли есть облачную леди или она могла забрать ее, но они не собирались делать то, что хотела Опал, то есть сделать облачную леди снова дикой. Так она пробиралась через деревья, плача и вопя в собственной голове, до тех пор, пока не вернулась в Барнс. Светлячки подмигивали ей, когда та проходила по газону, но у нее не было настроения поймать хотя бы одну из них. Вместо этого она спотыкалась, пока не оказалась на крыльце, и к ее удивлению, она нашла Ронана уже там. Он не включал задний свет крыльца, и так он был похож на другой столб, поддерживающий крышу, когда она приблизилась к нему. Сновидение в нем было неприятно расплывчатым, таким же, каким было на протяжении недель, и его лицо было серого оттенка вечернего света, а ей не нравилось, как он не походил на себя, но она об этом не волновалась настолько, чтобы не подойти к нему и обнять его ноги. Ронан позволил ей цепляться за него минуту, его рука на ее голове, затем он тихим голосом сказал: ”Опал, не могла бы ты позвать Адама? Он работает над своей машиной”. Когда она не двинулась, потому что машина Адама находилась напротив дома и поэтому Ронан мог пойти туда самостоятельно, он повторил то же самое на латинском. Это было непривычно, потому что он звучал как старая версия самого себя, его версия, с которой она могла разговаривать во снах, где были вещи, которые могли убить их обоих. Но это не было сном; это была реальность, облупившаяся черная краска крыльца, настоящей фермы. Адам был неправдоподобным. Как он обходил угол двора, звал Ронана, ”Опал поймала пчелу в её шляпе, или как ты называешь это? Она не хотела отпускать её. Ты в самом деле ее выбросила?” “Пэрриш”, — сказал Ронан. “Здесь-”, — он поднял свои пальцы, показывая, что они были испачканы черным, которая похожа на черную краску. Нет, не похожую на черную краску. Скорее противоположность белой краске. “Что-”, — сказал Адам. Опал уловила звук, после того как увидела это. Это был звук, который не-был-звуком, а шум, впитавший точно шум лей линии и разрушивший его. Это было несущественно и непостижимо, она вспомнила его из своего кошмара до падения. Это была вещь, что могла полностью разрушить её и Ронана, монстр, у которого не было даже имени. Страх начал подниматься от ее копыт до щек, вся она заледенела и дрожала. Адам спросил: ”Ты сновидел это?” Ронан покачал головой, и после этого действия тонкая капля сбежала из одной его ноздри. Это проявлялось в нем. В последний раз это случилось, это проявлялось в нем и проявлялось в нем и проявлялась в нем, в то время, когда он копался в машине, и это появилось из Опал, когда она ютилась в этой же машине. Это его убивало, невообразимо и ужасающе, как сновидение, только он был не во сне. Беспокойство из-за всего объединилось в разуме Опал с запахом тела облачной леди. Это было слишком, и оно закрыло каждую разумную мысль внутри нее. Опал начала кричать, громко и вопяще. Чейнсо размахивала своими крыльями и тоже начала кричать. Их голоса смешивались, неразделимо и одинаково, и истина вопила, как могла, потому что они обе были сновидением, не имеет значение, какими дикими они себя чувствовали, они обе были сновидением Ронана, и большая часть, что делало их разными только детали, их общая черта являлась, что они оба умрут, если умрет Ронан. Это было шокирующе и слишком трудно, чтобы понять, как такое может быть, поэтому она не могла перестать кричать. Ее крик и ее страх были такими громкими, что она не могла видеть одновременно, так она в замешательстве обнаружила себя одну на улице. Только после она задним числом обдумала события, вспомнила, как Адам грубо схватил Ронана за руку и закрыл дверь между ними. Чейнсо также была изгнана, и она до сих пор хныкала и жалобно махала. Опал нацелилась пнуть ее(Чейнсо шипела в спину) и потом попыталась отворить дверь. Она была закрыта, но она не знала, так ли хотела войти внутрь. Она не знала, боялась ли она больше за него или его самого. После, собравшись, она ползком забралась внутрь дома. Она сделала это на тот случай, когда леди вторгнется, на ее руках и коленях, без какого-либо звука, спускаясь с вершины горы, раз она была во сне, то могла сделать себя невидимый. Она могла что-нибудь. Здесь не было причин, почему чернота проявилась в Ронане, не имеет значения, была она видимой или нет, но чувствовала себя безопаснее, как тайна, настолько, насколько это возможно. Чейнсо поспешила удрать после Опал, не любящая, но предпочитающая оставить ее в одиночестве и сомнениях. Опал услышала их голоса, она шла, пока не нашла их на кухне, и затем она и Чейнсо пригнулись к двери, ее пальцы зацепились за сучки в старом деревянном полу. Она могла отчетливо слышать неподвижность в звуках грез Ронана “Я никуда не пойду, если это не прекратится”, — сказал Адам, и сердце Опал взметнулось к горлу. Она представила, как осенью машина Адама осталась на блоках и ничего никогда не поменяется. “Нахер это”, — произнес Ронана, — “Ты пойдешь.” “Ты серьезно считаешь меня монстром.” “Даже не начинай. Дерьмо. Может ты--” “Бог.” “Бог не может подать мне полотенце.” Адам столкнулся с Опал и Чейнсо, не понимания, как не заметил их двоих, жмущих к двери, и затем он ударился, отступая назад. Шум сновидений Ронана сбит. Чейнсо быстро стукнула ее открытым клювом и закрыла, а Опал прицелилась кулаком на нее, в последний момент опуская ее. “Почему это происходит?” — спросил Адам. “Я надеялся, ты скажешь мне”, — шум грез Ронана разлетался и полыхал внутри Опал. “Откуда мне знать?” “Ты знаешь всё.” “Я не... Может мне стоит позвонить на Фокс Вэй”, — но Адам не звучал уверенно. “Потому что это сработало в последний раз.” Счастье и грусть захватили Опал, оба сразу. Сейчас она уже не кричала, она знала, то было причиной возвращения разрушительной черноты. Потому что, даже если она сейчас больше склонна к полной дикости, она все еще оставалась созданием грез. Кроме того, она не была просто сновидением, она была прекрасным сновидением, психопомп, созданная спасать Ронана снова и снова, с того времени когда он был еще маленьким мальчиком. Она знала, что звучала словно греза, и она знала, что лей линия звучала словно источник грёз, знала, что Ронан предположительно звучал как мечтатель. Она понимала это тем способом, которым понимала все это время, она была частью него, олицетворением его частицей. Это было пугающей правдой, которая привлекала ее в других вещах, таких как она, и в то же время отталкивала ее. Так она могла спасти его. Но если бы она перестала источать чёрное настоящее, у неё было бы будущее без Адама. Он просто сказала это; если это не прекратится, то он не уедет. Ронан резко шагал позади нее и Чейнсо, наполненный твердым убеждением, что оба, она и птица, плетутся сзади. Но он не останавливался; только открыл переднюю дверь и вышел наружу. Адам, Опал и Чейнсо поспешили догнать его. Все трое стояли в тусклом, дружелюбном свете крыльца и смотрели на Ронана. Он был не на крыльце. Он был дальше его машины, которая стояла на своих колесах, в отличии от машины Адама, которая стояла на блоках, он открыл все двери. Маленький внутренний свет выглядит, как одинокий яркий глаз создателя, он подмигивал иногда, если Ронан ходил вперед-назад. Он собирал мусор из его машины, что он делал очень редко — чаще всего Опал должна был это делать, как наказание — и место для бумаг, и оберток в коробках. Опал не понимала, почему он делал такие вещи с таким разъяренным выражением. Он никогда не ел мусор. Конечно, он не мог по-настоящему верить, что уборка мусора поможет ему с разрушением. Но он продолжал рвать на части большие пригоршни бумаг, прежде чем сунул их внутрь сумки “Еда Льва”. “Брось, Линч”, — сказал Адам. Ронан поймал квитанцию, когда она танцевала и вертелась по дороге. Они были очень вкусными, но иногда края резали Опал, порезы в уголках ее губ, если она запихивала их в рот не той стороной. Он наполнил ими всю сумку. “Иногда я не знаю, настоящий ли я. Почему нет никого, похожего на меня?" “Твой отец. Кавинский.” “Я хотел сказать из живых людей. В любом случае, это подтверждает то, что лучше бы нам быть мертвыми.” “Ронан. Что, черт побери, ты делаешь?” Ронан поставил бутылку содовой на капот. “На что это похоже? Убираюсь в машине, до того как ты возьмешь ее. Я просто хочу, чтобы ты уехал сегодня вечером.” Адам засмеялся, но это был смех, выбивающий воздух. “Будто ты хочешь этого. Будто какая-то часть тебя всегда хотела этого.” Ронан копался в багажнике, который был частью машины, куда Опал было запрещено заходить. Она старалась угадать, что могло быть внутри, пугая себя с наибольшими ужасающими и плохими вариантам (ее любимой догадкой была мысль о том, что там есть другая Опал). Она не могла видеть, что там внутри сейчас, но оно издавало стучавший, металлический звук. ”Это не правда.” “Такое чувство, будто тебя не волнует, что может случиться потом. Словно ты никогда не боялся.” Шум в багажнике приостановился. Ронан сказал: ”Ты уже знаешь, что часть меня заебалась еще давным-давно, Пэрриш, и это не изменится в любое время.” Адам переплел свои пальцы. Он казался очень расстроенным, и сердце Опал разрывалось от любви к нему, а когда она приблизилась, он не оттолкнул ее. “Что же, со мной не все хорошо.” “К твоему счастью, выглядит будто это не имеет значение.” Ронан бросил свои ключи в направлении фасада крыльца. Они загремели и упали на верхушку лестницы, где они остались. Ронан часто терял свои ключи от машины, кладя их в глупые места, и Опал подумала о том, как они оказывались в разных глупых местах, потому что ни один не подумал бы взглянуть на лестничной площадке. Адам отвернулся и просто смотрел на фасад крыльца, словно это было самой интересной вещью. Это не было им, так что Опал обернулась к Ронану, который утопал в пассажирском сидении, и опустила его собирательную сумку на землю. Черное вещество вытекало из его ушей, из-за чего намокал воротник, между его приоткрытых губ его зубы тоже были в этом. Они оба пахли опасностью, но никто из них не произнес ни слова. Машина произнесла первую ноту песни, но больше ничего не сделала. Она не могла это вынести. Она выкрикивала “Kerah, Kerah, Kerah!” Она гремела напротив него, ее копыта стучали по гравию. Ронан отвернулся, но она уже увидела все то разрушение, которое он пытался скрыть от нее. “Не сейчас”, — сказал ей Ронан. “Пожалуйста.” Но здесь было только сейчас. Это не было грезой, где Ронан мог перевоплотиться и нагрезить снова, без разницы, что могло произойти. Это был дикий мир, где облачная леди умерла и осталась мертвой. И Адам, который мог решить много вещей с дикими решениями, там мог никогда не исправить ни одну. Это было проблемой грез. Что означало, оно должно быть здесь. “Мечта”, — сказала она ему. Ей не нравилась смотреть на него такого, каким он выглядел сейчас, с черным на его зубах и чем-то выходящим из его глаз и ушей, но видела его в состоянии хуже, в грезах еще до этого. Она села на дорогу напротив него. Он все еще не смотрел на нее. “Мечта”, — повторила она снова. Когда он не ответил ей, она растянула свой свитер. Она не любила делать это, потому что не хотела быть наказана. Наказана за то, что отправилась в длинный амбар, где она не должна была быть, но если она могла бы выбирать — и она была бы вынуждена — то она предпочла бы быть наказана, чем заставить Ронана умереть навсегда, а затем умереть самой. Она взяла кусочек пушистого дождливого облака, который она украла из длинного амбара. Она сжимала его несколько секунд, пока оно не обернулось дождем, потом она приблизила ладонь к нему, так капли скользнули по ее коже. Счастье и грусть омыли их сполна, раздался гром напротив их ушей. Ступеньки скрипнули сразу, как Адам ступил на них. Он присел рядом с Опал. “Я думал, ты говорил, что не можешь создавать дождь. Думал, поэтому ты не закончил его еще.” “Я не понимаю этого” “Мечта”, — срочно сказала Опал. Она была раздражена, что они не приняли немедленно ее решение. Ронан вытер свое лицо о свое плечо. Это сделало его грязнее. “Я не мог сделать его так же хорошо, как в прошлый.” Опал была зла на то, что подобрала его сумку для собирания и швырнула ее от себя. Часть содержимого успешно сбежало и улетело над двором, до того как были бы пойманы травой. Ор никогда не пытался уловить разговоры во время смерти в его снах. “Мечта!” “Поэтому ты остановился?”, — потом Адаму казалось положить вещи вместе, является решением, и ему всегда казалось, что он знает, когда что-то было сновидением, он повернулся к Опал. “Вот почему это случается, не так ли?” “Vos pot--”, — начала она, потом поправила, — “Ты не можешь перестать сновидеть. Мечтатели мечтают. Или это”. “Нет”, — сказал Ронан, — “Нет, я останавливался до этого”. Адам спросил, — ”Насколько долго? У цели? Ничего не нагрезил случайно? Это было все лето, правильно? Когда последний раз ты грезил что-то?” Это была слишком сложная мысль, чтобы передать на английском, но Опал думала о том, что, так или иначе, не имеет значение, как долго это продолжалось. Время грез не работало так же, как дикий мир, обнаружила она, и к сожалению, дикое время, с его абсолютными правилами и вездесущим воинственным маршем, время грез могло неожиданно убежать, ибо, казалось, так и должно быть. “Все это происходит, потому что ты пытался сделать новый Кейбсвотер идеальным?”, — спросил Адам. Ронан наклонился через центральную консоль и ухватился за дверь с водительской стороны. Он плотно закрыл ее, и машина наконец перестала греметь. “Что если так?” “Помнишь, когда ты сказал мне после своей грязевой ванны? Я сказал тебе напомнить мне: оно не должно быть тем, что ты вообразил, но уже хорошо то, что оно будет.” Ронан вздохнул. Он закрыл глаза. “Мне нравилось больше, когда я это говорил.” “Не спорю.” “Я предполагаю нагрезить что-нибудь прямо сейчас?” Опал была рада увидеть его фигуру к правильному решению. Она взяла его за руку и сжала её. “Да.” Не открывая глаз, Ронан спросил, — ”Что если я грежу?” Облегчение Адама выпало из облака его голоса. “Нагрезь меня и я смогу вернуться. И затем нагрезь новый Кейбсвотер. Он может быть не похож на другой. Просто настолько хорошо, насколько ты сможешь его создать.” Счастье и грусть расцвели в Опал, только подумать, она не поставила обратно крошечную часть сновиденного дождя, который выкрала. Это должны были быть только ее собственные счастье и грусть, все вещи были хороши и плохи одновременно, даже Адам, собирающийся уходить, и Ронан будет в безопасности и Адам снова вернется. Было забавно то, как греза могла и вправду вмещать все лучшие и наихудшие части дикого мира. Она была так напугана всем наихудшим, что забыла о том, что потеряла все лучшие. Она не была более испугана обещанием нового Кейбсвотера. Она была такой замечательной, только когда была в сновидении. “Да”, — сказала Опал, — “Потому что я хочу пойти домой” КОНЕЦ