To let you win

В отличии от своего друга и собрата по перу, ловившего в завидном количестве странные и пугающие видения, Александр Сергеевич был удачлив на озарение. За несколько дней до Рождества он собственной персоной заявился к Николаю и с порога ошарашил товарища предложением пойти вместо него на бал к графу N***. — Понимаете ли, Николай Васильевич, я на этих балах чего только не видел, не хочу идти, лучше поеду за город. Морозец, солнце, сами понимаете… А вот вы сходите вместо меня! Николай, всегда относившийся к Солнцу русской поэзии исключительно с благоговением, в этот раз посмотрел на него скептически. — Да кто меня там ждать будет, Александр Сергеевич! Ведь звали-то вас! Пушкин улыбнулся и несильно похлопал Колю по плечу. — Я всё улажу, не переживайте. А вы развлечетесь, небось месяцами из дома не выходили, как вернулись с Полтавы. — Это точно, — с тяжелым вздохом Николай сел на краешек дивана и снизу вверх посмотрел на великого поэта. — Ну, значит, решено! И не волнуйтесь, примут вас там как родного! Я об этом позабочусь! — многозначительно улыбнулся Пушкин, — да и без моей протекции вас знают и любят! Видно, не зря в эту свою Диканьку съездили! — Не зря, — Николай опустил голову и принялся рассматривать носки собственных ботинок. Ох, не зря… В назначенный день Коля принарядился как мог и отправился на торжественный вечер полный сомнений и какой-то смутной тревоги, словно поджидал его на балу какой-то неприятный сюрприз. Начало прошло на удивление неплохо. Коля увидел несколько знакомых лиц, повеселел и наблюдал за танцующими с удовольствием. — Какие люди, Николай Васильевич! Вот уж действительно встреча так встреча! — знакомый голос раздался практически за спиной, и Гоголь вздрогнул, почувствовав неприятный холодок вдоль позвоночника. — Яков Петрович? — тихо вырвалось у него, едва он обернулся. Гуро всегда отличался безупречным вкусом в одежде, но сегодня блистал как никогда. Весь его вид, казалось, кричал о роскоши и элегантности своего хозяина. По губам следователя скользила насмешливая улыбка, а черные глаза рассматривали бывшего писаря с ног до головы. — И что же вы, милейший, здесь делаете? Неужто решили выбраться из своей раковины? А уж приглашение небось Александр Сергеевич раздобыл, он ведь теперь ваш покровитель? Николая словно плеткой огрели, он вспыхнул и резко выпрямился. — Я не хочу ничего с вами обсуждать и вообще иметь с вами хоть что-то общее! — Каким самоуверенным молодым человеком вы стали, Николай Василич! Вот что значит влияние нашего Гения! — Язвительность слышалась в каждом слове Якова, он ничуть не скрывал этого. Коля головой качнул, повернулся было, но тут же крепкие пальцы вцепились в его локоть. — Невежливо это, Николай Васильевич, — тон резко изменился, теперь в голосе Гуро слышалась угроза, — на вашем месте я бы поостерегся поворачиваться ко мне спиной. — Конечно, вы вполне можете ударить сзади, — вскинулся Николай, и светлые его глаза на миг застила чернота. Улыбка Якова стала еще шире. — Делаете успехи, поздравляю! Но я здесь не ради этого сомнительного удовольствия. Здесь я по делу. — Прекрасно! Вот и занимайтесь своим делом! — последнее слово Николай выделил голосом так, чтобы сразу стало ясно, как он к таким «делам» относился. Но Якова Гуро смутить или сбить с толку было невозможно. — А что же вы, милейший, не танцуете? Позвольте представить вам вон ту замечательную барышню, княжну Абрамцеву. Совершенная во всех отношениях девушка, и как красива! Но ведь вы уже влюблены, какая жалость! Только ваша возлюбленная вам не пара — у нее нет головы. Николай побледнел так сильно, что казалось, вот-вот мог упасть в обморок. А черные глаза следователя вспыхнули, взгляд немного смягчился. — Ну что, Николай Васильевич, продолжим обмениваться любезностями или же наконец сможем поговорить нормально, как люди? Гоголь головой качнул, пошатнулся, и если бы не реакция Гуро, незамедлительно подхватившего его под руку, точно бы упал. — Пойдемте вон к тому окну, там нам точно никто не помешает. Пойдемте-пойдемте, — и практически повел Николая за собой. Возле окна Коля практически рухнул на скамейку и уставился на свои дрожащие руки. — Вы мерзавец, — еле слышно произнес он, вскинув на Гуро полный ненависти и боли взгляд. — Чем богаты, — Яков повел плечом, оперся правой рукой о подоконник и взглянул сквозь стекло на улицу. Алый камень в его перстне сверкнул, преломляя свет свечей. — Что вам от меня нужно? — так же шепотом спросил Коля, не в силах еще говорить громче. Слова Гуро больно ранили его, тем более, Яков точно знал куда бить. — Я слышал, вы вступили в замечательное общество писателей, не так ли? — голос следователя тоже понизился, только в нем звучали угрожающие ноты. — Вам какое до этого дело? Вы вообще собирались меня убить при первой же возможности! — гнев придал сил, и Николай резко выпрямился, отбросив с лица черные волосы. — А, это вы о том чудесном разговоре, который подслушали, — голос Якова был сладок как мёд, а темных глазах плясали два огонька, — так вот, примите к сведению, что такова моя работа — говорить и делать неприятные вещи, если они служат на благо нашей страны. — Благо? — Николай едва не поперхнулся, — а то, что именно такими делами вымощена дорога в ад, вы помните? — Безусловно, — следователь чуть наклонился к молодому человеку, но остался стоять. За ним стоял большой канделябр со свечами, и тень Гуро падала на Николая, словно от высокого мрачного здания. — Куда вы после бала направитесь? Может, у вас какая-нибудь встреча? Или же поедете в гости праздновать Рождество? Или домой отправитесь, попутно заглянув в какой-нибудь кабак? Николай остался на месте, только стиснул зубы и ничего не ответил. Но от Якова не укрылось, как дрогнули тонкие пальцы. — Что же, полагаю, последнее. Тогда не откажите в любезности принять мое щедрое предложение продолжить этот замечательный вечер у меня? — неожиданно произнес он, наклонившись почти к самому уху писателя. Для Гоголя этого оказалось достаточно. Он поднялся, одернул сюртук и медленно побрел прочь, ссутулив спину и опустив голову, сталкиваясь с танцующими парами и даже не видя их. Яков несколько мгновений со странной улыбкой смотрел ему вслед, а потом практически в несколько шагов догнал его, подхватил под локоть, попутно поблагодарив хозяев дома, и вывел Николая в прихожую, где проворные слуги тут же подали им верхнюю одежду и помогли усесться в экипаж. Казалось, что Гоголь превратился в статую: он сел в углу и до конца поездки не шевельнулся и не сказал ни слова. Даже когда Яков потянул его за рукав, Николай вылез на улицу с совершенно каменным лицом и пугающе пустыми глазами. На автомате скинул крылатку на руки слуге, Николай так же снял сапоги и застыл посреди коридора, пока Яков не подтолкнул его мягко в спину, призывая зайти в просторную комнату. Смесь гостиной и кабинета, комната представляла собой уютное зрелище. Единственным источником света в ней служил разожженный камин, в котором трещали поленья, а в углу стояла настоящая живая голубая ель, на которой поблескивали тонкой работы игрушки. Николай застыл прямо перед этой елью, вдыхая в себя хвойный аромат, смешивающийся с запахом мандаринов, спрятавшихся между тяжелыми лапами рождественского дерева. Яков, незаметно улыбаясь, развернул два больших кресла перед камином, чтобы можно было сидя любоваться лесной гостьей, и приказал слуге принести горячий глинтвейн. — Николай Васильевич! Присядьте, вы совсем продрогли. Гоголь вздрогнул, очнувшись от собственных мыслей, и медленно повернулся к хозяину дома. — Я бы никогда не подумал, что вы ставите у себя дома нарядную ель, — признался он. — Думаю, я еще многим смогу вас удивить этим прелестным вечером, — усмехнулся Гуро, предлагая гостю занять свободное кресло. Николай неуверенно сел и сразу забился в глубокую спинку. Жар от камина тут же окатил его от кончиков пальцев на ногах и заканчивая слегка покрытых инеем волос. В этот момент в комнату вошел слуга с двумя высокими бокалами. — Попробуйте вина, Николай Васильевич, вы очень бледны, — Яков кивком указал на угощение. Но молодой человек с сомнением взглянул на аппетитно пахнувшее вино. — Не бойтесь, это только вино и специи, — следователь отсалютовал гостю и первым сделал несколько глотков, — может, вы натощак не можете? Принести вам что-нибудь поесть? Но всё впечатление от нарядной ели у Николая уже прошло, и он снова стал самим собой: подозрительным и недоверчивым. — Что вам от меня нужно? — резковато спросил он. Яков Петрович улыбнулся так, что видевшие его впервые люди инстинктивно чувствовали угрозу. — Мне нужно, чтобы вы перестали видеть во мне врага, Николай Васильевич. И очень бы хотелось отучить вас пить всякую дрянь. И порадовать вас в конце концов нормальным праздником, теплом и уютом. Вы себя сами заживо похоронили. Николай крепче обхватил бокал тонкими пальцами и ничего не ответил. Его светлые глаза отражали пляшущий в камине огонь. — Я вам не верю, — наконец сдавленно произнес он, — и никакое вино, елка или камин здесь не помогут. Я вам верил, а вы меня использовали. Вы мне лгали. Скрипнуло кресло, Яков поднялся на ноги и подошел к камину. Николай боковым зрением видел прямую осанку, элегантный наклон головы. Но это больше не вызывало восхищение. Все доверие к этому человеку рухнуло в один момент, когда с уст сорвались те роковые слова. — Вы сказали… — голос предательски дрогнул, — сказали, что можете убить меня так, как вам больше захочется. Яков повернулся, и лицо его тонуло в тени. — Вы идеальная жертва, Николай, — наконец негромко сказал он, — вас и толкать не нужно, вы сами с удовольствием упадете и будете лежать, пока вас не затопчут. Неужели это состояние вам так нравится? Неужели вас мучает только обида? Неужели не хочется вам, ну, к примеру, высказать мне всё, что у вас на душе? Оскорбить, ударить, в конце концов? — Мне вас не победить, — глухо выдавил Николай. — О, тут вы ошибаетесь, — следователь сделал к нему шаг, и Гоголь инстинктивно вжался в спинку кресла, хотя глубже, казалось, уже некуда. — Встаньте. Коля медленно поднялся на ноги и подошел ближе, на расстояние вытянутой руки. — Вы забыли, что обладаете такой силой, что от нее ничто не спасет? Никакая сабля, кинжал или нож. Стоит вам только захотеть, — многозначительно произнес Яков. — Значит, поэтому вы меня позвали? Использовать как оружие? — писатель тут же сжал руки в кулаки и с ненавистью взглянул на своего бывшего начальника. — Разумеется, прямо сейчас пойдем и уничтожим пару-тройку домов, — съязвил Гуро, — да не глупите, Николай! Заставить вас убить хоть какую-нибудь зверушку я не в силах, не говоря уже о людях. Речь идет только о вашей самозащите. Но вы сейчас мало что можете. Однако просто оставить все как есть я вам искренне не советую. Неизвестно, когда ваша истинная суть решит вновь проявить себя, — Гуро улыбнулся краем губ. Писатель покачал головой и вдруг совершенно беспомощно взглянул на стоящего перед ним человека, некогда вызывавшего одно только восхищение. — Мне очень больно, — прошептал Николай, — больно до сих пор. Я потерял там стольких людей… И ваши слова… Вы выдернули почву у меня из-под ног. Вы лишили меня доверия к вам. А ведь я был уверен, что вы удивительный человек! Вы единственный, кто не смотрел на меня как на умалишенного. Вы верили мне, вы мне помогали… И когда я увидел вас в том горящем сарае… Я видел ваш взгляд! Я думал, что снова остался совсем один! Потерял очень важное для себя! С каждым предложением голос Коли становился все громче, а на глазах заблестели слезы. Под конец он сорвался на крик, а потом замер, прижав дрожащую руку к губам. Глухое рыдание вырывалось у него из груди, но Николай держался, и его начало трясти. Яков сделал шаг, разделяющих их, и положил обе ладони на плечи Николаю, взглянул в прозрачные глаза, чуть покачал головой. — Как я уже сказал, моя работа часто заставляет меня говорить и делать самые разные, в том числе и довольно неприятные вещи. Но вас я всегда старался защитить, даже когда говорил те слова. Объяснить вы не дали, а потом разговаривать было бесполезно, вы стали видеть во мне врага. Но я по-прежнему глубоко симпатизирую вам и хочу помочь. — Я не буду вступать в ваш Орден! — выдохнул Николай. — Да кто говорит об Ордене, неразумное вы создание? — и с этими словами Яков притянул бывшего писаря к себе и прижал его голову к своему плечу. Несколько секунд Николай барахтался, силясь освободиться, но потом затих, спрятав лицо в жилете следователя. — С Рождеством вас, Николай Васильевич, — прошептал Яков, поглаживая еще подрагивающего Гоголя по затылку. — И вас, Яков Петрович, — немного охрипшим, но полным благодарности голосом отозвался Николай.